Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского
| Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского | The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky |
| ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. | Part IV |
| КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ. | Book XI |
| < < < | > > > |
| Глава VIII | Chapter VIII |
| – Нет, это не они убили-с. Что ж, я бы мог вам и теперь сказать, что убивцы они… да не хочу я теперь пред вами лгать, потому… потому что если вы действительно, как сам вижу, не понимали ничего доселева и не притворялись предо мной, чтоб явную вину свою на меня же в глаза свалить, то все же вы виновны во всем-с, ибо про убивство вы знали-с и мне убить поручили-с, а сами все знамши уехали. Потому и хочу вам в сей вечер это в глаза доказать, что главный убивец во всем здесь единый вы-с, а я только самый не главный, хоть это и я убил. А вы самый законный убивец и ecть! | “No, he didn’t kill him. Well, I might as well have told you now that he was the murderer…. But I don’t want to lie to you now, because … because if you really haven’t understood till now, as I see for myself, and are not pretending, so as to throw your guilt on me to my very face, you are still responsible for it all, since you knew of the murder and charged me to do it, and went away knowing all about it. And so I want to prove to your face this evening that you are the only real murderer in the whole affair, and I am not the real murderer, though I did kill him. You are the rightful murderer.” |
| – Почему, почему я убийца? О боже! – не выдержал наконец Иван, забыв, что все о себе отложил под конец разговора. – Это все та же Чермашня-то? Стой, говори, зачем тебе было надо мое согласие, если уж ты принял Чермашню за согласие? Как ты теперь-то растолкуешь? | “Why, why, am I a murderer? Oh, God!” Ivan cried, unable to restrain himself at last, and forgetting that he had put off discussing himself till the end of the conversation. “You still mean that Tchermashnya? Stay, tell me, why did you want my consent, if you really took Tchermashnya for consent? How will you explain that now?” |
| – Уверенный в вашем согласии, я уж знал бы, что вы за потерянные эти три тысячи, возвратясь, вопля не подымете, если бы почему-нибудь меня вместо Дмитрия Федоровича начальство заподозрило, али с Дмитрием Федоровичем в товарищах; напротив, от других защитили бы… А наследство получив, так и потом когда могли меня наградить, во всю следующую жизнь, потому что все же вы через меня наследство это получить изволили, а то женимшись на Аграфене Александровне вышел бы вам один только шиш. | “Assured of your consent, I should have known that you wouldn’t have made an outcry over those three thousand being lost, even if I’d been suspected, instead of Dmitri Fyodorovitch, or as his accomplice; on the contrary, you would have protected me from others…. And when you got your inheritance you would have rewarded me when you were able, all the rest of your life. For you’d have received your inheritance through me, seeing that if he had married Agrafena Alexandrovna, you wouldn’t have had a farthing.” |
| – А! Так ты намеревался меня и потом мучить, всю жизнь! – проскрежетал Иван. – А что, если б я тогда не уехал, а на тебя заявил? | “Ah! Then you intended to worry me all my life afterwards,” snarled Ivan. “And what if I hadn’t gone away then, but had informed against you?” |
| – А что же бы вы могли тогда заявить? Что я вас в Чермашню-то подговаривал? Так ведь это глупости-с. К тому же вы после разговора нашего поехали бы али остались. Если б остались, то тогда бы ничего и не произошло, я бы так и знал-с, что вы дела этого не хотите, и ничего бы не предпринимал. А если уж поехали, то уж меня значит заверили в том, что на меня в суд заявить не посмеете и три эти тысячи мне простите. Да и не могли вы меня потом преследовать вовсе, потому что я тогда все и рассказал бы на суде-с, то-есть не то, что я украл аль убил, – этого бы я не сказал-с, – а то, что вы меня сами подбивали к тому, чтоб украсть и убить, а я только не согласился. Потому-то мне и надо было тогда ваше согласие, чтобы вы меня ничем не могли припереть-с, потому что где же у вас к тому доказательство, я же вас всегда мог припереть-с, обнаружив, какую вы жажду имели к смерти родителя, и вот вам слово – в публике все бы тому поверили и вам было бы стыдно на всю вашу жизнь. Akirill.com | “What could you have informed? That I persuaded you to go to Tchermashnya? That’s all nonsense. Besides, after our conversation you would either have gone away or have stayed. If you had stayed, nothing would have happened. I should have known that you didn’t want it done, and should have attempted nothing. As you went away, it meant you assured me that you wouldn’t dare to inform against me at the trial, and that you’d overlook my having the three thousand. And, indeed, you couldn’t have prosecuted me afterwards, because then I should have told it all in the court; that is, not that I had stolen the money or killed him—I shouldn’t have said that—but that you’d put me up to the theft and the murder, though I didn’t consent to it. That’s why I needed your consent, so that you couldn’t have cornered me afterwards, for what proof could you have had? I could always have cornered you, revealing your eagerness for your father’s death, and I tell you the public would have believed it all, and you would have been ashamed for the rest of your life.” |
| – Так имел, так имел я эту жажду, имел? – проскрежетал опять Иван. | “Was I then so eager, was I?” Ivan snarled again. |
| – Несомненно имели-с и согласием своим мне это дело молча тогда разрешили-с, – твердо поглядел Смердяков на Ивана. Он был очень слаб и говорил тихо и устало, но что-то внутреннее и затаенное поджигало его, у него очевидно было какое-то намерение. Иван это предчувствовал. | “To be sure you were, and by your consent you silently sanctioned my doing it.” Smerdyakov looked resolutely at Ivan. He was very weak and spoke slowly and wearily, but some hidden inner force urged him on. He evidently had some design. Ivan felt that. |
| – Продолжай дальше, – сказал он ему, – продолжай про ту ночь. | “Go on,” he said. “Tell me what happened that night.” |
| – Дальше что же-с! Вот я лежу и слышу, как будто вскрикнул барин. А Григорий Васильич пред тем вдруг поднялись и вышли, и вдруг завопили, а потом все тихо, мрак. Лежу это я, жду, сердце бьется, вытерпеть не могу. Встал наконец и пошел-с, – вижу налево окно в сад у них отперто, я и еще шагнул на лево-то-с, чтобы прислушаться, живы ли они там сидят или нет, и слышу, что барин мечется и охает, стало быть жив-с. Эх, думаю! Подошел к окну, крикнул барину: “Это я, дескать”. А он мне: “Был, был, убежал!” То-есть Дмитрий Федорович значит были-с. – “Григория убил!” – “Где?” шепчу ему. – “Там в углу”, указывает, сам тоже шепчет. – “Подождите”, говорю. Пошел я в угол искать и у стены на Григория Васильевича лежащего и наткнулся, весь в крови лежит, в бесчувствии. Стало быть верно, что был Дмитрий Федорович, вскочило мне тотчас в голову и тотчас тут же порешил все это покончить внезапно-с, так как Григорий Васильевич, если и живы еще, то лежа в бесчувствии пока ничего не увидят. Один только риск и был-с, что вдруг проснется Марфа Игнатьевна. Почувствовал я это в ту минуту, только уж жажда эта меня всего захватила, ажно дух занялся. Пришел опять под окно к барину и говорю: “Она здесь, пришла, Аграфена Александровна пришла, просится”. Так ведь и вздрогнул весь как младенец: “Где здесь? где?” так и охает, а сам еще не верит. – “Там, говорю, стоит, отоприте!” Глядит на меня в окно-то, и верит и не верит, а отпереть боится, это уж меня-то боится, думаю. И смешно же: вдруг я эти самые знаки вздумал им тогда по раме простучать, что Грушенька дескать пришла, при них же в глазах: словам-то как бы не верил, а как знаки я простучал, так тотчас же и побежали дверь отворить. Отворили. Я вошел было, а он стоит, телом-то меня и не пускает всего: – “Где она, где она?” – смотрит на меня и трепещет. Ну, думаю: уж коль меня так боится – плохо! и тут у меня даже ноги ослабели от страху у самого, что не пустит он меня в комнаты-то, или крикнет, али Марфа Игнатьевна прибежит, али что ни есть выйдет, я уж не помню тогда, сам должно быть бледен пред ними стоял. Шепчу ему: – “Да там, там она под окном, как же вы, говорю, не видели?” – “А ты ее приведи, а ты ее приведи!” – “Да боится, говорю, крику испугалась, в куст спряталась, подите крикните, говорю, сами из кабинета”. Побежал он, подошел к окну, свечку на окно поставил: – “Грушенька, кричит, Грушенька, здесь ты?” Сам-то это кричит, а в окно-то нагнуться не хочет, от меня отойти не хочет, от самого этого страху, потому забоялся меня уж очень, а потому отойти от меня не смеет. “Да вон она, говорю (подошел я к окну, сам весь высунулся), вон она в кусте-то, смеется вам, видите?” Поверил вдруг он, так и затрясся, больно уж они влюблены в нее были-с, да весь и высунулся в окно. Я тут схватил это самое преспапье чугунное, на столе у них, помните-с, фунта три ведь в нем будет, размахнулся, да сзади его в самое темя углом. Не крикнул даже. Только вниз вдруг осел, а я в другой раз и в третий. На третьем-то почувствовал, что проломил. Они вдруг навзничь и повалились, лицом кверху, все-то в крови. Осмотрел я: нет на мне крови, не брызнуло, преспапье обтер, положил, за образа сходил, из пакета деньги вынул, а пакет бросил на пол, и ленточку эту самую розовую подле. Сошел в сад, весь трясусь. Прямо к той яблонке, что с дуплом, – вы дупло-то это знаете, а я его уж давно наглядел, в нем уж лежала тряпочка и бумага, давно заготовил; обернул всю сумму в бумагу, а потом в тряпку и заткнул глубоко. Так она там слишком две недели оставалась, сумма-то эта самая-с, потом уж после больницы вынул. Воротился к себе на кровать, лег, да и думаю в страхе: “вот коли убит Григорий Васильевич совсем, так тем самым очень худо может произойти, а коли не убит и очнется, то оченно хорошо это произойдет, потому они будут тогда свидетелем, что Дмитрий Федорович приходили, а стало быть они и убили и деньги унесли-с”. Начал я тогда от сумления и нетерпения стонать, чтобы Марфу Игнатьевну разбудить поскорей. Встала она наконец, бросилась было ко мне, да как увидала вдруг, что нет Григория Васильевича – выбежала и, слышу, завопила в саду. Ну, тут-с все это и пошло на всю ночь, я уж во всем успокоен был. | “What more is there to tell! I lay there and I thought I heard the master shout. And before that Grigory Vassilyevitch had suddenly got up and came out, and he suddenly gave a scream, and then all was silence and darkness. I lay there waiting, my heart beating; I couldn’t bear it. I got up at last, went out. I saw the window open on the left into the garden, and I stepped to the left to listen whether he was sitting there alive, and I heard the master moving about, sighing, so I knew he was alive. ‘Ech!’ I thought. I went to the window and shouted to the master, ‘It’s I.’ And he shouted to me, ‘He’s been, he’s been; he’s run away.’ He meant Dmitri Fyodorovitch had been. ‘He’s killed Grigory!’ ‘Where?’ I whispered. ‘There, in the corner,’ he pointed. He was whispering, too. ‘Wait a bit,’ I said. I went to the corner of the garden to look, and there I came upon Grigory Vassilyevitch lying by the wall, covered with blood, senseless. So it’s true that Dmitri Fyodorovitch has been here, was the thought that came into my head, and I determined on the spot to make an end of it, as Grigory Vassilyevitch, even if he were alive, would see nothing of it, as he lay there senseless. The only risk was that Marfa Ignatyevna might wake up. I felt that at the moment, but the longing to get it done came over me, till I could scarcely breathe. I went back to the window to the master and said, ‘She’s here, she’s come; Agrafena Alexandrovna has come, wants to be let in.’ And he started like a baby. ‘Where is she?’ he fairly gasped, but couldn’t believe it. ‘She’s standing there,’ said I. ‘Open.’ He looked out of the window at me, half believing and half distrustful, but afraid to open. ‘Why, he is afraid of me now,’ I thought. And it was funny. I bethought me to knock on the window‐frame those taps we’d agreed upon as a signal that Grushenka had come, in his presence, before his eyes. He didn’t seem to believe my word, but as soon as he heard the taps, he ran at once to open the door. He opened it. I would have gone in, but he stood in the way to prevent me passing. ‘Where is she? Where is she?’ He looked at me, all of a tremble. ‘Well,’ thought I, ‘if he’s so frightened of me as all that, it’s a bad look out!’ And my legs went weak with fright that he wouldn’t let me in or would call out, or Marfa Ignatyevna would run up, or something else might happen. I don’t remember now, but I must have stood pale, facing him. I whispered to him, ‘Why, she’s there, there, under the window; how is it you don’t see her?’ I said. ‘Bring her then, bring her.’ ‘She’s afraid,’ said I; ‘she was frightened at the noise, she’s hidden in the bushes; go and call to her yourself from the study.’ He ran to the window, put the candle in the window. ‘Grushenka,’ he cried, ‘Grushenka, are you here?’ Though he cried that, he didn’t want to lean out of the window, he didn’t want to move away from me, for he was panic‐stricken; he was so frightened he didn’t dare to turn his back on me. ‘Why, here she is,’ said I. I went up to the window and leaned right out of it. ‘Here she is; she’s in the bush, laughing at you, don’t you see her?’ He suddenly believed it; he was all of a shake—he was awfully crazy about her—and he leaned right out of the window. I snatched up that iron paper‐weight from his table; do you remember, weighing about three pounds? I swung it and hit him on the top of the skull with the corner of it. He didn’t even cry out. He only sank down suddenly, and I hit him again and a third time. And the third time I knew I’d broken his skull. He suddenly rolled on his back, face upwards, covered with blood. I looked round. There was no blood on me, not a spot. I wiped the paper‐weight, put it back, went up to the ikons, took the money out of the envelope, and flung the envelope on the floor and the pink ribbon beside it. I went out into the garden all of a tremble, straight to the apple‐tree with a hollow in it—you know that hollow. I’d marked it long before and put a rag and a piece of paper ready in it. I wrapped all the notes in the rag and stuffed it deep down in the hole. And there it stayed for over a fortnight. I took it out later, when I came out of the hospital. I went back to my bed, lay down and thought, ‘If Grigory Vassilyevitch has been killed outright it may be a bad job for me, but if he is not killed and recovers, it will be first‐rate, for then he’ll bear witness that Dmitri Fyodorovitch has been here, and so he must have killed him and taken the money.’ Then I began groaning with suspense and impatience, so as to wake Marfa Ignatyevna as soon as possible. At last she got up and she rushed to me, but when she saw Grigory Vassilyevitch was not there, she ran out, and I heard her scream in the garden. And that set it all going and set my mind at rest.” |
| Рассказчик остановился. Иван все время слушал его в мертвенном молчании, не шевелясь, не спуская с него глаз. Смердяков же, рассказывая, лишь изредка на него поглядывал, но больше косился в сторону. Кончив рассказ, он видимо сам взволновался и тяжело переводил дух. На лице его показался пот. Нельзя было однако угадать, чувствует ли он раскаяние или что. | He stopped. Ivan had listened all the time in dead silence without stirring or taking his eyes off him. As he told his story Smerdyakov glanced at him from time to time, but for the most part kept his eyes averted. When he had finished he was evidently agitated and was breathing hard. The perspiration stood out on his face. But it was impossible to tell whether it was remorse he was feeling, or what. |
| – Стой, – подхватил соображая Иван. – А дверь-то? Если отворил он дверь только тебе, то как же мог видеть ее прежде тебя Григорий отворенною? Потому ведь Григорий видел прежде тебя? | “Stay,” cried Ivan, pondering. “What about the door? If he only opened the door to you, how could Grigory have seen it open before? For Grigory saw it before you went.” |
| Замечательно, что Иван спрашивал самым мирным голосом, даже совсем как будто другим тоном, совсем не злобным, так что если бы кто-нибудь отворил к ним теперь дверь и с порога взглянул на них, то непременно заключил бы, что они сидят и миролюбиво разговаривают о каком-нибудь обыкновенном, хотя и интересном предмете. | It was remarkable that Ivan spoke quite amicably, in a different tone, not angry as before, so if any one had opened the door at that moment and peeped in at them, he would certainly have concluded that they were talking peaceably about some ordinary, though interesting, subject. |
| – На счет этой двери и что Григорий Васильевич будто бы видел, что она отперта, то это ему только так почудилось, – искривленно усмехнулся Смердяков. – Ведь это, я вам скажу, не человек-с, а все равно что упрямый мерин: и не видал, а почудилось ему что видел – вот его уж и не собьете-с. Это уж нам с вами счастье такое выпало, что он это придумал, потому что Дмитрия Федоровича несомненно после того в конец уличат. | “As for that door and Grigory Vassilyevitch’s having seen it open, that’s only his fancy,” said Smerdyakov, with a wry smile. “He is not a man, I assure you, but an obstinate mule. He didn’t see it, but fancied he had seen it, and there’s no shaking him. It’s just our luck he took that notion into his head, for they can’t fail to convict Dmitri Fyodorovitch after that.” |
| – Слушай, – проговорил Иван Федорович, словно опять начиная теряться и что-то усиливаясь сообразить, – слушай… Я много хотел спросить тебя еще, но забыл… Я все забываю и путаюсь… Да! Скажи ты мне хоть это одно: зачем ты пакет распечатал и тут же на полу оставил? Зачем не просто в пакете унес… Ты когда рассказывал, то мне показалось, что будто ты так говорил про этот пакет, что так и надо было поступить… а почему так надо – не могу понять… | “Listen …” said Ivan, beginning to seem bewildered again and making an effort to grasp something. “Listen. There are a lot of questions I want to ask you, but I forget them … I keep forgetting and getting mixed up. Yes. Tell me this at least, why did you open the envelope and leave it there on the floor? Why didn’t you simply carry off the envelope?… When you were telling me, I thought you spoke about it as though it were the right thing to do … but why, I can’t understand….” |
| – А это я так сделал по некоторой причине-с. Ибо будь человек знающий и привычный, вот как я например, который эти деньги сам видел зараньше и может их сам же в тот пакет ввертывал и собственными глазами смотрел, как его запечатывали и надписывали, то такой человек-с с какой же бы стати, если бы примерно это он убил, стал бы тогда, после убивства, этот пакет распечатывать, да еще в таких попыхах, зная и без того совсем уж наверно, что деньги эти в том пакете беспременно лежат-с? Напротив, будь это похититель как бы я например, то он бы просто сунул этот пакет в карман, нисколько не распечатывая, и с ним поскорее утек-с. Совсем другое тут Дмитрий Федорович: они об пакете только по наслышке знали, его самого не видели, и вот как достали его примерно, будто из-под тюфяка, то поскорее и распечатали его тут же, чтобы справиться: есть ли в нем в самом деле эти самые деньги? А пакет тут же бросили, уже не успев рассудить, что он уликой им после них останется, потому что они вор непривычный-с, и прежде никогда ничего явно не крали, ибо родовые дворяне-с, а если теперь украсть и решились, то именно как бы не украсть, а свое собственное только взять обратно пришли, так как всему городу об этом предварительно повестили и даже похвалялись зараньше вслух пред всеми, что пойдут и собственность свою от Федора Павловича отберут. Я эту самую мысль прокурору в опросе моем не то что ясно сказал, а напротив как будто намеком подвел-с, точно как бы сам не понимаючи, и точно как бы это они сами выдумали, а не я им подсказал-с, – так у господина прокурора от этого самого намека моего даже слюнки потекли-с… | “I did that for a good reason. For if a man had known all about it, as I did for instance, if he’d seen those notes before, and perhaps had put them in that envelope himself, and had seen the envelope sealed up and addressed, with his own eyes, if such a man had done the murder, what should have made him tear open the envelope afterwards, especially in such desperate haste, since he’d know for certain the notes must be in the envelope? No, if the robber had been some one like me, he’d simply have put the envelope straight in his pocket and got away with it as fast as he could. But it’d be quite different with Dmitri Fyodorovitch. He only knew about the envelope by hearsay; he had never seen it, and if he’d found it, for instance, under the mattress, he’d have torn it open as quickly as possible to make sure the notes were in it. And he’d have thrown the envelope down, without having time to think that it would be evidence against him. Because he was not an habitual thief and had never directly stolen anything before, for he is a gentleman born, and if he did bring himself to steal, it would not be regular stealing, but simply taking what was his own, for he’d told the whole town he meant to before, and had even bragged aloud before every one that he’d go and take his property from Fyodor Pavlovitch. I didn’t say that openly to the prosecutor when I was being examined, but quite the contrary, I brought him to it by a hint, as though I didn’t see it myself, and as though he’d thought of it himself and I hadn’t prompted him; so that Mr. Prosecutor’s mouth positively watered at my suggestion.” |
| – Так неужели, неужели ты все это тогда же так на месте и обдумал? – воскликнул Иван Федорович вне себя от удивления. Он опять глядел на Смердякова в испуге. | “But can you possibly have thought of all that on the spot?” cried Ivan, overcome with astonishment. He looked at Smerdyakov again with alarm. |
| – Помилосердуйте, да можно ли это все выдумать в таких попыхах-с? Заранее все обдумано было. | “Mercy on us! Could any one think of it all in such a desperate hurry? It was all thought out beforehand.” |
| – Ну… ну, тебе значит сам чорт помогал! – воскликнул опять Иван Федорович. – Нет, ты не глуп, ты гораздо умней, чем я думал… | “Well … well, it was the devil helped you!” Ivan cried again. “No, you are not a fool, you are far cleverer than I thought….” |
| Он встал с очевидным намерением пройтись по комнате. Он был в страшной тоске. Но так как стол загораживал дорогу и мимо стола и стены почти приходилось пролезать, то он только повернулся на месте и сел опять. То, что он не успел пройтись, может быть вдруг и раздражило его, так что он почти в прежнем исступлении вдруг завопил: | He got up, obviously intending to walk across the room. He was in terrible distress. But as the table blocked his way, and there was hardly room to pass between the table and the wall, he only turned round where he stood and sat down again. Perhaps the impossibility of moving irritated him, as he suddenly cried out almost as furiously as before. |
| – Слушай, несчастный, презренный ты человек! Неужели ты не понимаешь, что если я еще не убил тебя до сих пор, то потому только, что берегу тебя на завтрашний ответ на суде. Бог видит (поднял Иван руку к верху) – может быть и я был виновен, может быть действительно я имел тайное желание, чтоб… умер отец, но клянусь тебе, я не столь был виновен, как ты думаешь и, может быть, не подбивал тебя вовсе. Нет, нет, не подбивал! Но все равно, я покажу на себя сам, завтра же, на суде, я решил! Я все скажу, все. Но мы явимся вместе с тобою! И что бы ты ни говорил на меня на суде, что бы ты ни свидетельствовал – принимаю и не боюсь тебя; сам все подтвержу! Но и ты должен пред судом сознаться! Должен, должен, вместе пойдем! Так и будет! | “Listen, you miserable, contemptible creature! Don’t you understand that if I haven’t killed you, it’s simply because I am keeping you to answer to‐morrow at the trial. God sees,” Ivan raised his hand, “perhaps I, too, was guilty; perhaps I really had a secret desire for my father’s … death, but I swear I was not as guilty as you think, and perhaps I didn’t urge you on at all. No, no, I didn’t urge you on! But no matter, I will give evidence against myself to‐morrow at the trial. I’m determined to! I shall tell everything, everything. But we’ll make our appearance together. And whatever you may say against me at the trial, whatever evidence you give, I’ll face it; I am not afraid of you. I’ll confirm it all myself! But you must confess, too! You must, you must; we’ll go together. That’s how it shall be!” |
| Иван проговорил это торжественно и энергично, и видно было уже по одному сверкающему взгляду его, что так и будет. | Ivan said this solemnly and resolutely and from his flashing eyes alone it could be seen that it would be so. |
| – Больны вы, я вижу-с, совсем больны-с. Желтые у вас совсем глаза-с, – произнес Смердяков, но совсем без насмешки, даже как будто соболезнуя. | “You are ill, I see; you are quite ill. Your eyes are yellow,” Smerdyakov commented, without the least irony, with apparent sympathy in fact. |
| – Вместе пойдем! – повторил Иван, – а не пойдешь, – все равно я один сознаюсь. | “We’ll go together,” Ivan repeated. “And if you won’t go, no matter, I’ll go alone.” |
| Смердяков помолчал, как бы вдумываясь. | Smerdyakov paused as though pondering. |
| – Ничего этого не будет-с, и вы не пойдете-с, – решил он наконец безапелляционно. | “There’ll be nothing of the sort, and you won’t go,” he concluded at last positively. |
| – Не понимаешь ты меня! – укоризненно воскликнул Иван. | “You don’t understand me,” Ivan exclaimed reproachfully. |
| – Слишком стыдно вам будет-с, если на себя во всем признаетесь. А пуще того бесполезно будет, совсем-с, потому я прямо ведь скажу, что ничего такого я вам не говорил-с никогда, а что вы или в болезни какой (а на то и похоже-с), али уж братца так своего пожалели, что собой пожертвовали, а на меня выдумали, так как все равно меня как за мошку считали всю вашу жизнь, а не за человека. Ну и кто ж вам поверит, ну и какое у вас есть хоть одно доказательство? | “You’ll be too much ashamed, if you confess it all. And, what’s more, it will be no use at all, for I shall say straight out that I never said anything of the sort to you, and that you are either ill (and it looks like it, too), or that you’re so sorry for your brother that you are sacrificing yourself to save him and have invented it all against me, for you’ve always thought no more of me than if I’d been a fly. And who will believe you, and what single proof have you got?” |
| – Слушай, эти деньги ты показал мне теперь конечно чтобы меня убедить. | “Listen, you showed me those notes just now to convince me.” |
| Смердяков снял с пачек Исаака Сирина и отложил в сторону. | Smerdyakov lifted the book off the notes and laid it on one side. |
| – Эти деньги с собою возьмите-с и унесите, – вздохнул Смердяков. | “Take that money away with you,” Smerdyakov sighed. |
| – Конечно унесу! Но почему же ты мне отдаешь, если из-за них убил? – с большим удивлением посмотрел на него Иван. | “Of course, I shall take it. But why do you give it to me, if you committed the murder for the sake of it?” Ivan looked at him with great surprise. |
| – Не надо мне их вовсе-с, – дрожащим голосом проговорил Смердяков, махнув рукой. – Была такая прежняя мысль-с, что с такими деньгами жизнь начну, в Москве, али пуще того за границей, такая мечта была-с, а пуще все потому, что “все позволено”. Это вы вправду меня учили-с, ибо много вы мне тогда этого говорили: ибо коли бога бесконечного нет, то и нет никакой добродетели, да и не надобно ее тогда вовсе. Это вы вправду. Так я и рассудил. | “I don’t want it,” Smerdyakov articulated in a shaking voice, with a gesture of refusal. “I did have an idea of beginning a new life with that money in Moscow or, better still, abroad. I did dream of it, chiefly because ‘all things are lawful.’ That was quite right what you taught me, for you talked a lot to me about that. For if there’s no everlasting God, there’s no such thing as virtue, and there’s no need of it. You were right there. So that’s how I looked at it.” |
| – Своим умом дошел? – криво усмехнулся Иван. | “Did you come to that of yourself?” asked Ivan, with a wry smile. |
| – Вашим руководством-с. | “With your guidance.” |
| – А теперь стало быть в бога уверовал, коли деньги назад отдаешь? | “And now, I suppose, you believe in God, since you are giving back the money?” |
| – Нет-с, не уверовал-с, – прошептал Смердяков. | “No, I don’t believe,” whispered Smerdyakov. |
| – Так зачем отдаешь? | “Then why are you giving it back?” |
| – Полноте… нечего-с! – махнул опять Смердяков рукой. – Вы вот сами тогда все говорили, что все позволено, а теперь-то почему так встревожены, сами-то-с? Показывать на себя даже хотите идти… Только ничего того не будет! Не пойдете показывать! – твердо и убежденно решил опять Смердяков. | “Leave off … that’s enough!” Smerdyakov waved his hand again. “You used to say yourself that everything was lawful, so now why are you so upset, too? You even want to go and give evidence against yourself…. Only there’ll be nothing of the sort! You won’t go to give evidence,” Smerdyakov decided with conviction. |
| – Увидишь! – проговорил Иван. | “You’ll see,” said Ivan. |
| – Не может того быть. Умны вы очень-с. Деньги любите, это я знаю-с, почет тоже любите, потому что очень горды, прелесть женскую чрезмерно любите, а пуще всего в покойном довольстве жить и чтобы никому не кланяться, – это пуще всего-с. Не захотите вы жизнь на веки испортить, такой стыд на суде приняв. Вы как Федор Павлович, наиболее-с, изо всех детей наиболее на него похожи вышли, с одною с ними душой-с. | “It isn’t possible. You are very clever. You are fond of money, I know that. You like to be respected, too, for you’re very proud; you are far too fond of female charms, too, and you mind most of all about living in undisturbed comfort, without having to depend on any one—that’s what you care most about. You won’t want to spoil your life for ever by taking such a disgrace on yourself. You are like Fyodor Pavlovitch, you are more like him than any of his children; you’ve the same soul as he had.” |
| – Ты не глуп, – проговорил Иван как бы пораженный; кровь ударила ему в лицо: – я прежде думал, что ты глуп. Ты теперь серьезен! – заметил он, как-то вдруг по-новому глядя на Смердякова. | “You are not a fool,” said Ivan, seeming struck. The blood rushed to his face. “You are serious now!” he observed, looking suddenly at Smerdyakov with a different expression. |
| – От гордости вашей думали, что я глуп. Примите деньги-то-с. | “It was your pride made you think I was a fool. Take the money.” |
| Иван взял все три пачки кредиток и сунул в карман, не обертывая их ничем. | Ivan took the three rolls of notes and put them in his pocket without wrapping them in anything. |
| – Завтра их на суде покажу, – сказал он. | “I shall show them at the court to‐morrow,” he said. |
| – Никто вам там не поверит-с, благо денег-то у вас и своих теперь довольно, взяли из шкатунки да и принесли-с. | “Nobody will believe you, as you’ve plenty of money of your own; you may simply have taken it out of your cash‐box and brought it to the court.” |
| Иван встал с места. | Ivan rose from his seat. |
| – Повторяю тебе, если не убил тебя, то единственно потому что ты мне на завтра нужен, помни это, не забывай! | “I repeat,” he said, “the only reason I haven’t killed you is that I need you for to‐morrow, remember that, don’t forget it!” |
| – А что ж, убейте-с. Убейте теперь, – вдруг странно проговорил Смердяков, странно смотря на Ивана. – Не посмеете и этого-с, – прибавил он, горько усмехнувшись, – ничего не посмеете, прежний смелый человек-с! | “Well, kill me. Kill me now,” Smerdyakov said, all at once looking strangely at Ivan. “You won’t dare do that even!” he added, with a bitter smile. “You won’t dare to do anything, you, who used to be so bold!” |
| – До завтра! – крикнул Иван и двинулся идти. | “Till to‐morrow,” cried Ivan, and moved to go out. |
| – Постойте… покажите мне их еще раз. | “Stay a moment…. Show me those notes again.” |
| Иван вынул кредитки и показал ему. Смердяков поглядел на них секунд десять. | Ivan took out the notes and showed them to him. Smerdyakov looked at them for ten seconds. |
| – Ну, ступайте, – проговорил он, махнув рукой. – Иван Федорович! – крикнул он вдруг ему вслед опять. | “Well, you can go,” he said, with a wave of his hand. “Ivan Fyodorovitch!” he called after him again. |
| – Чего тебе? – обернулся Иван уже на ходу. | “What do you want?” Ivan turned without stopping. |
| – Прощайте-с! | “Good‐by!” |
| – До завтра! – крикнул опять Иван, и вышел из избы. Метель все еще продолжалась. Первые шаги прошел он бодро, но вдруг, как бы стал шататься. “Это что-то физическое”, – подумал он усмехнувшись. Какая-то словно радость сошла теперь в его душу. Он почувствовал в себе какую-то бесконечную твердость: конец колебаниям его, столь ужасно его мучившим все последнее время! Решение было взято “и уже не изменится”, со счастьем подумал он. В это мгновение он вдруг на что-то споткнулся и чуть не упал. Остановясь он различил в ногах своих поверженного им мужиченку, все так же лежавшего на том же самом месте, без чувств и без движения. Метель уже засыпала ему почти все лицо. Иван вдруг схватил его и потащил на себе. Увидав направо в домишке свет, подошел, постучался в ставни, и откликнувшегося мещанина, которому принадлежал домишко, попросил помочь ему дотащить мужика в частный дом, обещая тут же дать за то три рубля. Мещанин собрался и вышел. Не стану в подробности описывать, как удалось тогда Ивану Федоровичу достигнуть цели и пристроить мужика в части с тем, чтобы сейчас же учинить и осмотр его доктором, при чем он опять выдал и тут щедрою рукой “на расходы”. Скажу только, что дело взяло почти целый час времени. Но Иван Федорович остался очень доволен. Мысли его раскидывались и работали: “если бы не было взято так твердо решение мое на завтра”, – подумал он вдруг с наслаждением, – “то не остановился бы я на целый час пристраивать мужиченку, а прошел бы мимо его и только плюнул бы на то, что он замерзнет… Однако как я в силах наблюдать за собой!” подумал он в ту же минуту еще с большим наслаждением: “а они-то решили там, что я с ума схожу!” Дойдя до своего дома, он вдруг остановился под внезапным вопросом: “а не надо ль сейчас, теперь же пойти к прокурору и все объявить?” Вопрос он решил, поворотив опять к дому: “завтра все вместе!” прошептал он про себя, и, странно, почти вся радость, все довольство его собою прошли в один миг. Когда же он вступил в свою комнату, что-то ледяное прикоснулось вдруг к его сердцу, как будто воспоминание, вернее, напоминание о чем-то мучительном и отвратительном, находящемся именно в этой комнате теперь, сейчас, да и прежде бывшем. Он устало опустился на свой диван. Старуха принесла ему самовар, он заварил чай, но не прикоснулся к нему; старуху отослал до завтра. Он сидел на диване и чувствовал головокружение. Он чувствовал, что болен и бессилен. Стал было засыпать, но в беспокойстве встал и прошелся по комнате, чтобы прогнать сон. Минутами мерещилось ему, что как будто он бредит. Но не болезнь занимала его всего более; усевшись опять, он начал изредка оглядываться кругом, как будто что-то высматривая. Так было несколько раз. Наконец взгляд его пристально направился в одну точку. Иван усмехнулся, но краска гнева залила его лицо. Он долго сидел на своем месте, крепко подперев обеими руками голову и все-таки кося глазами на прежнюю точку. на стоящий у противоположной стены диван. Его видимо что-то там раздражало, какой-то предмет, беспокоило, мучило. | “Till to‐morrow!” Ivan cried again, and he walked out of the cottage. The snowstorm was still raging. He walked the first few steps boldly, but suddenly began staggering. “It’s something physical,” he thought with a grin. Something like joy was springing up in his heart. He was conscious of unbounded resolution; he would make an end of the wavering that had so tortured him of late. His determination was taken, “and now it will not be changed,” he thought with relief. At that moment he stumbled against something and almost fell down. Stopping short, he made out at his feet the peasant he had knocked down, still lying senseless and motionless. The snow had almost covered his face. Ivan seized him and lifted him in his arms. Seeing a light in the little house to the right he went up, knocked at the shutters, and asked the man to whom the house belonged to help him carry the peasant to the police‐station, promising him three roubles. The man got ready and came out. I won’t describe in detail how Ivan succeeded in his object, bringing the peasant to the police‐station and arranging for a doctor to see him at once, providing with a liberal hand for the expenses. I will only say that this business took a whole hour, but Ivan was well content with it. His mind wandered and worked incessantly. “If I had not taken my decision so firmly for to‐morrow,” he reflected with satisfaction, “I should not have stayed a whole hour to look after the peasant, but should have passed by, without caring about his being frozen. I am quite capable of watching myself, by the way,” he thought at the same instant, with still greater satisfaction, “although they have decided that I am going out of my mind!” Just as he reached his own house he stopped short, asking himself suddenly hadn’t he better go at once to the prosecutor and tell him everything. He decided the question by turning back to the house. “Everything together to‐morrow!” he whispered to himself, and, strange to say, almost all his gladness and self‐satisfaction passed in one instant. As he entered his own room he felt something like a touch of ice on his heart, like a recollection or, more exactly, a reminder, of something agonizing and revolting that was in that room now, at that moment, and had been there before. He sank wearily on his sofa. The old woman brought him a samovar; he made tea, but did not touch it. He sat on the sofa and felt giddy. He felt that he was ill and helpless. He was beginning to drop asleep, but got up uneasily and walked across the room to shake off his drowsiness. At moments he fancied he was delirious, but it was not illness that he thought of most. Sitting down again, he began looking round, as though searching for something. This happened several times. At last his eyes were fastened intently on one point. Ivan smiled, but an angry flush suffused his face. He sat a long time in his place, his head propped on both arms, though he looked sideways at the same point, at the sofa that stood against the opposite wall. There was evidently something, some object, that irritated him there, worried him and tormented him. |
| IX. ЧОРТ. КОШМАР ИВАНА ФЕДОРОВИЧА. | Chapter IX. The Devil. Ivan’s Nightmare |
| Я не доктор, а между тем чувствую, что пришла минута, когда мне решительно необходимо объяснить хоть что-нибудь в свойстве болезни Ивана Федоровича читателю. Забегая вперед, скажу лишь одно: он был теперь, в этот вечер, именно как раз накануне белой горячки, которая наконец уже вполне овладела его издавна расстроенным, но упорно сопротивлявшимся болезни организмом. Не зная ничего в медицине, рискну высказать предположение, что действительно может быть ужасным напряжением воли своей он успел на время отдалить болезнь, мечтая разумеется совсем преодолеть ее. Он знал, что нездоров, но ему с отвращением не хотелось быть больным в это время, в эти наступающие роковые минуты его жизни, когда надо было быть налицо, высказать свое слово смело и решительно и самому “оправдать себя пред собою”. Он впрочем сходил однажды к новому прибывшему из Москвы доктору, выписанному Катериной Ивановной вследствие одной ее фантазии, о которой я уже упоминал выше. Доктор, выслушав и осмотрев его, заключил, что у него в роде даже как бы расстройства в мозгу, и нисколько не удивился некоторому признанию, которое тот с отвращением однако сделал ему. “Галлюцинации в вашем состоянии очень возможны, решил доктор, хотя надо бы их и проверить… вообще же необходимо начать лечение серьезно, не теряя ни минуты, не то будет плохо”. Но Иван Федорович, выйдя от него, благоразумного совета не исполнил и лечь лечиться пренебрег: “Хожу ведь, силы есть пока, свалюсь – дело другое, тогда пусть лечит кто хочет”, решил он, махнув рукой. Итак, он сидел теперь, почти сознавая сам, что в бреду и, как уже и сказал я, упорно приглядывался к какому-то предмету у противоположной стены на диване. Там вдруг оказался сидящим некто, бог знает как вошедший, потому что его еще не было в комнате, когда Иван Федорович, возвратясь от Смердякова, вступил в нее. Это был какой-то господин или лучше сказать известного сорта русский джентльмен, лет уже не молодых, “qui frisait la cinquantaine”, как говорят французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых еще волосах и в стриженой бородке клином. Одет он был в какой-то коричневый пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный, сшитый примерно еще третьего года и совершенно уже вышедший из моды, так что из светских достаточных людей таких уже два года никто не носил. Белье, длинный галстух в виде шарфа, все было так, как и у всех шиковатых джентльменов, но белье, если вглядеться ближе, было грязновато, а широкий шарф очень потерт. Клетчатые панталоны гостя сидели превосходно, но были опять-таки слишком светлы и как-то слишком узки, как теперь уже перестали носить, равно как и мягкая белая пуховая шляпа, которую уже слишком не по сезону притащил с собою гость. Словом, был вид порядочности при весьма слабых карманных средствах. Похоже было на то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном праве; очевидно видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то связи и сохранивший их пожалуй и до сих пор, но мало-по-малу с обеднением после веселой жизни в молодости и недавней отмены крепостного права, обратившийся в роде как бы в приживальщика хорошего тона, скитающегося по добрым старым знакомым, которые принимают его за уживчивый складный характер, да еще и в виду того, что все же порядочный человек, которого даже и при ком угодно можно посадить у себя за стол, хотя конечно на скромное место. Такие приживальщики, складного характера джентльмены, умеющие порассказать, составить партию в карты и решительно не любящие никаких поручений, если их им навязывают, – обыкновенно одиноки, или холостяки, или вдовцы, может быть и имеющие детей, но дети их воспитываются всегда где-то далеко, у каких-нибудь теток, о которых джентльмен никогда почти не упоминает в порядочном обществе, как бы несколько стыдясь такого родства. От детей же отвыкает мало-по-малу совсем, изредка получая от них к своим именинам и к Рождеству поздравительные письма и иногда даже отвечая на них. Физиономия неожиданного гостя была не то чтобы добродушная, а опять-таки складная и готовая, судя по обстоятельствам, на всякое любезное выражение. Часов на нем не было, но был черепаховый лорнет на черной ленте. На среднем пальце правой ;руки красовался массивный золотой перстень с недорогим опалом. Иван Федорович злобно молчал и не хотел заговаривать. Гость ждал и именно сидел как приживальщик, только что сошедший сверху из отведенной ему комнаты вниз к чаю составить хозяину компанию, но смирно молчавший в виду того, что хозяин занят и об чем-то нахмуренно думает; готовый однако ко всякому любезному разговору, только лишь хозяин начнет его. Вдруг лицо его выразило как бы некоторую внезапную озабоченность. | I am not a doctor, but yet I feel that the moment has come when I must inevitably give the reader some account of the nature of Ivan’s illness. Anticipating events I can say at least one thing: he was at that moment on the very eve of an attack of brain fever. Though his health had long been affected, it had offered a stubborn resistance to the fever which in the end gained complete mastery over it. Though I know nothing of medicine, I venture to hazard the suggestion that he really had perhaps, by a terrible effort of will, succeeded in delaying the attack for a time, hoping, of course, to check it completely. He knew that he was unwell, but he loathed the thought of being ill at that fatal time, at the approaching crisis in his life, when he needed to have all his wits about him, to say what he had to say boldly and resolutely and “to justify himself to himself.” He had, however, consulted the new doctor, who had been brought from Moscow by a fantastic notion of Katerina Ivanovna’s to which I have referred already. After listening to him and examining him the doctor came to the conclusion that he was actually suffering from some disorder of the brain, and was not at all surprised by an admission which Ivan had reluctantly made him. “Hallucinations are quite likely in your condition,” the doctor opined, “though it would be better to verify them … you must take steps at once, without a moment’s delay, or things will go badly with you.” But Ivan did not follow this judicious advice and did not take to his bed to be nursed. “I am walking about, so I am strong enough, if I drop, it’ll be different then, any one may nurse me who likes,” he decided, dismissing the subject. And so he was sitting almost conscious himself of his delirium and, as I have said already, looking persistently at some object on the sofa against the opposite wall. Some one appeared to be sitting there, though goodness knows how he had come in, for he had not been in the room when Ivan came into it, on his return from Smerdyakov. This was a person or, more accurately speaking, a Russian gentleman of a particular kind, no longer young, qui faisait la cinquantaine, as the French say, with rather long, still thick, dark hair, slightly streaked with gray and a small pointed beard. He was wearing a brownish reefer jacket, rather shabby, evidently made by a good tailor though, and of a fashion at least three years old, that had been discarded by smart and well‐to‐do people for the last two years. His linen and his long scarf‐like neck‐tie were all such as are worn by people who aim at being stylish, but on closer inspection his linen was not over‐clean and his wide scarf was very threadbare. The visitor’s check trousers were of excellent cut, but were too light in color and too tight for the present fashion. His soft fluffy white hat was out of keeping with the season. In brief there was every appearance of gentility on straitened means. It looked as though the gentleman belonged to that class of idle landowners who used to flourish in the times of serfdom. He had unmistakably been, at some time, in good and fashionable society, had once had good connections, had possibly preserved them indeed, but, after a gay youth, becoming gradually impoverished on the abolition of serfdom, he had sunk into the position of a poor relation of the best class, wandering from one good old friend to another and received by them for his companionable and accommodating disposition and as being, after all, a gentleman who could be asked to sit down with any one, though, of course, not in a place of honor. Such gentlemen of accommodating temper and dependent position, who can tell a story, take a hand at cards, and who have a distinct aversion for any duties that may be forced upon them, are usually solitary creatures, either bachelors or widowers. Sometimes they have children, but if so, the children are always being brought up at a distance, at some aunt’s, to whom these gentlemen never allude in good society, seeming ashamed of the relationship. They gradually lose sight of their children altogether, though at intervals they receive a birthday or Christmas letter from them and sometimes even answer it. The countenance of the unexpected visitor was not so much good‐natured, as accommodating and ready to assume any amiable expression as occasion might arise. He had no watch, but he had a tortoise‐shell lorgnette on a black ribbon. On the middle finger of his right hand was a massive gold ring with a cheap opal stone in it. Ivan was angrily silent and would not begin the conversation. The visitor waited and sat exactly like a poor relation who had come down from his room to keep his host company at tea, and was discreetly silent, seeing that his host was frowning and preoccupied. But he was ready for any affable conversation as soon as his host should begin it. All at once his face expressed a sudden solicitude. Akirill.com |
| – Послушай, – начал он Ивану Федоровичу, – ты извини, я только чтобы напомнить: ты ведь к Смердякову пошел с тем, чтоб узнать про Катерину Ивановну, а ушел ничего об ней не узнав, верно забыл… | “I say,” he began to Ivan, “excuse me, I only mention it to remind you. You went to Smerdyakov’s to find out about Katerina Ivanovna, but you came away without finding out anything about her, you probably forgot—” |
| – Ах да! – вырвалось вдруг у Ивана, и лицо его омрачилось заботой, – да, я забыл… Впрочем теперь все равно, все до завтра, – пробормотал он про себя. – А ты, – раздражительно обратился он к гостю, – это я сам сейчас должен был вспомнить, потому что именно об этом томило тоской! Что ты выскочил, так я тебе и поверю, что это ты подсказал, а не я сам вспомнил? | “Ah, yes,” broke from Ivan and his face grew gloomy with uneasiness. “Yes, I’d forgotten … but it doesn’t matter now, never mind, till to‐morrow,” he muttered to himself, “and you,” he added, addressing his visitor, “I should have remembered that myself in a minute, for that was just what was tormenting me! Why do you interfere, as if I should believe that you prompted me, and that I didn’t remember it of myself?” |
| – А не верь, – ласково усмехнулся джентльмен. – Что за вера насилием? При том же в вере никакие доказательства не помогают, особенно материальные. Фома поверил не потому, что увидел воскресшего Христа, а потому, что еще прежде желал поверить. Вот, например, спириты… я их очень люблю… вообрази, они полагают, что полезны для веры, потому что им черти с того света рожки показывают. “Это дескать доказательство уже так-сказать материальное, что есть тот свет”. Тот свет и материальные доказательства, ай люли! И наконец если доказан чорт, то еще неизвестно, доказан ли бог? Я хочу в идеалистическое общество записаться, оппозицию у них буду делать: “дескать реалист, а не материалист, хе хе!” | “Don’t believe it then,” said the gentleman, smiling amicably, “what’s the good of believing against your will? Besides, proofs are no help to believing, especially material proofs. Thomas believed, not because he saw Christ risen, but because he wanted to believe, before he saw. Look at the spiritualists, for instance…. I am very fond of them … only fancy, they imagine that they are serving the cause of religion, because the devils show them their horns from the other world. That, they say, is a material proof, so to speak, of the existence of another world. The other world and material proofs, what next! And if you come to that, does proving there’s a devil prove that there’s a God? I want to join an idealist society, I’ll lead the opposition in it, I’ll say I am a realist, but not a materialist, he he!” |
| – Слушай, – встал вдруг из-за стола Иван Федорович. – Я теперь точно в бреду… и уж конечно в бреду… ври, что хочешь, мне все равно! Ты меня не приведешь в исступление как в прошлый раз. Мне только чего-то стыдно… Я хочу ходить по комнате… Я тебя иногда не вижу и голоса твоего даже не слышу, как в прошлый раз, но всегда угадываю то, что ты мелешь, потому что это я, я сам говорю, а не ты! Не знаю только, спал ли я в прошлый раз или видел тебя наяву? Вот я обмочу полотенце холодною водой и приложу к голове, и авось ты испаришься. | “Listen,” Ivan suddenly got up from the table. “I seem to be delirious…. I am delirious, in fact, talk any nonsense you like, I don’t care! You won’t drive me to fury, as you did last time. But I feel somehow ashamed…. I want to walk about the room…. I sometimes don’t see you and don’t even hear your voice as I did last time, but I always guess what you are prating, for it’s I, I myself speaking, not you. Only I don’t know whether I was dreaming last time or whether I really saw you. I’ll wet a towel and put it on my head and perhaps you’ll vanish into air.” |
| Иван Федорович прошел в угол, взял полотенце, исполнил, как сказал, и с мокрым полотенцем на голове стал ходить взад и вперед по комнате. | Ivan went into the corner, took a towel, and did as he said, and with a wet towel on his head began walking up and down the room. |
| – Мне нравится, что мы с тобой прямо стали на ты, – начал было гость. | “I am so glad you treat me so familiarly,” the visitor began. |
| – Дурак, – засмеялся Иван, – что ж я вы что ли стану тебе говорить. Я теперь весел, только в виске болит… и темя… только пожалуста не философствуй как в прошлый раз. Если не можешь убраться, то ври что-нибудь веселое, Сплетничай, ведь ты приживальщик, так сплетничай. Навяжется же такой кошмар! Но я не боюсь тебя. Я тебя преодолею. Не свезут в сумасшедший дом! | “Fool,” laughed Ivan, “do you suppose I should stand on ceremony with you? I am in good spirits now, though I’ve a pain in my forehead … and in the top of my head … only please don’t talk philosophy, as you did last time. If you can’t take yourself off, talk of something amusing. Talk gossip, you are a poor relation, you ought to talk gossip. What a nightmare to have! But I am not afraid of you. I’ll get the better of you. I won’t be taken to a mad‐house!” |
| – C’est charmant приживальщик. Да я именно в своем виде. Кто ж я на земле, как не приживальщик? Кстати, я ведь слушаю тебя и немножко дивлюсь: ей богу ты меня как будто уже начинаешь помаленьку принимать за нечто и в самом деле, а не за твою только фантазию, как стоял на том в прошлый раз… | “C’est charmant, poor relation. Yes, I am in my natural shape. For what am I on earth but a poor relation? By the way, I am listening to you and am rather surprised to find you are actually beginning to take me for something real, not simply your fancy, as you persisted in declaring last time—” |
| – Ни одной минуты не принимаю тебя за реальную правду, – как-то яростно даже вскричал Иван. – Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак. Я только не знаю, чем тебя истребить, и вижу, что некоторое время надобно прострадать. Ты моя галлюцинация. Ты воплощение меня самого, только одной впрочем моей стороны… моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых. С этой стороны ты мог бы быть даже мне любопытен, если бы только мне было время с тобой возиться… | “Never for one minute have I taken you for reality,” Ivan cried with a sort of fury. “You are a lie, you are my illness, you are a phantom. It’s only that I don’t know how to destroy you and I see I must suffer for a time. You are my hallucination. You are the incarnation of myself, but only of one side of me … of my thoughts and feelings, but only the nastiest and stupidest of them. From that point of view you might be of interest to me, if only I had time to waste on you—” |
| – Позволь, позволь, я тебя уличу: давеча у фонаря, когда ты вскинулся на Алешу и закричал ему: “ты от него узнал! Почему ты узнал, что он ко мне ходит?” Это ведь ты про меня вспоминал. Стало быть одно маленькое мгновеньице ведь верил же, верил, что я действительно есмь, – мягко засмеялся джентльмен. | “Excuse me, excuse me, I’ll catch you. When you flew out at Alyosha under the lamp‐post this evening and shouted to him, ‘You learnt it from him! How do you know that he visits me?’ you were thinking of me then. So for one brief moment you did believe that I really exist,” the gentleman laughed blandly. |
| – Да, это была слабость природы… но я не мог тебе верить. Я не знаю, спал ли я или ходил прошлый раз. Я может быть тогда тебя только во сне видел, а вовсе не наяву… | “Yes, that was a moment of weakness … but I couldn’t believe in you. I don’t know whether I was asleep or awake last time. Perhaps I was only dreaming then and didn’t see you really at all—” |
| – А зачем ты давеча с ним так сурово, с Алешей-то? Он милый; я пред ним за старца Зосиму виноват. | “And why were you so surly with Alyosha just now? He is a dear; I’ve treated him badly over Father Zossima.” |
| – Молчи про Алешу! Как ты смеешь, лакей! – опять засмеялся Иван. | “Don’t talk of Alyosha! How dare you, you flunkey!” Ivan laughed again. |
| – Бранишься, а сам смеешься, – хороший знак. Ты впрочем сегодня гораздо со мной любезнее, чем в прошлый раз, и я понимаю отчего: это великое решение… | “You scold me, but you laugh—that’s a good sign. But you are ever so much more polite than you were last time and I know why: that great resolution of yours—” |
| – Молчи про решение! – свирепо вскричал Иван. | “Don’t speak of my resolution,” cried Ivan, savagely. |
| – Понимаю, понимаю, c’est noble, c’est charmant, ты идешь защищать завтра брата и приносишь себя в жертву… c’est chevaleresque. | “I understand, I understand, c’est noble, c’est charmant, you are going to defend your brother and to sacrifice yourself … C’est chevaleresque.” |
| – Молчи, я тебе пинков надаю! | “Hold your tongue, I’ll kick you!” |
| – Отчасти буду рад, ибо тогда моя цель достигнута: коли пинки, значит веришь в мой реализм, потому что призраку не дают пинков. Шутки в сторону: мне ведь все равно, бранись, коли хочешь, но все же лучше быть хоть каплю повежливее, хотя бы даже со мной. А то дурак да лакей, ну что за слова! | “I shan’t be altogether sorry, for then my object will be attained. If you kick me, you must believe in my reality, for people don’t kick ghosts. Joking apart, it doesn’t matter to me, scold if you like, though it’s better to be a trifle more polite even to me. ‘Fool, flunkey!’ what words!” |
| – Браня тебя себя браню! – опять засмеялся Иван, – ты – я, сам я, только с другою рожей. Ты именно говоришь то, что я уже мыслю… и ничего не в силах сказать мне нового! | “Scolding you, I scold myself,” Ivan laughed again, “you are myself, myself, only with a different face. You just say what I am thinking … and are incapable of saying anything new!” |
| – Если я схожусь с тобою в мыслях, то это делает мне только честь, – с деликатностью и достоинством проговорил джентльмен. | “If I am like you in my way of thinking, it’s all to my credit,” the gentleman declared, with delicacy and dignity. |
| – Только все скверные мои мысли берешь, а главное – глупые. Ты глуп и пошл. Ты ужасно глуп. Нет, я тебя не вынесу! Что мне делать, что мне делать! – проскрежетал Иван. | “You choose out only my worst thoughts, and what’s more, the stupid ones. You are stupid and vulgar. You are awfully stupid. No, I can’t put up with you! What am I to do, what am I to do?” Ivan said through his clenched teeth. |
| – Друг мой, я все-таки хочу быть джентльменом и чтобы меня так и принимали, – в припадке некоторой чисто приживальщицкой и уже вперед уступчивой и добродушной амбиции начал гость. – Я беден, но… не скажу, что очень честен, но… обыкновенно в обществе принято за аксиому, что я падший ангел. Ей богу, не могу представить, каким образом я мог быть когда-нибудь ангелом. Если и был когда, то так давно, что не грешно и забыть. Теперь я дорожу лишь репутацией порядочного человека и живу как придется, стараясь быть приятным. Я людей люблю искренно, – о, меня во многом оклеветали! Здесь, когда временами я к вам переселяюсь, моя жизнь протекает в роде чего-то как бы и в самом деле, и это мне более всего нравится. Ведь я и сам, как и ты же, страдаю от фантастического, а потому и люблю ваш земной реализм. Тут у вас все очерчено, тут формула, тут геометрия, а у нас все какие-то неопределенные уравнения! Я здесь хожу и мечтаю. Я люблю мечтать. К тому же на земле я становлюсь суеверен, – не смейся пожалуста: мне именно это-то и нравится, что я становлюсь суеверен. Я здесь все ваши привычки принимаю: я в баню торговую полюбил ходить, можешь ты это представить, и люблю с купцами и попами париться. Моя мечта это – воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит. Мой идеал – войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, ей богу так. Тогда предел моим страданиям. Вот тоже лечиться у вас полюбил: весной оспа пошла, я пошел и в воспитательном доме себе оспу привил, – если б ты знал, как я был в тот день доволен: на братьев славян десять рублей пожертвовал!.. Да ты не слушаешь. Знаешь, ты что-то очень сегодня не по себе, – помолчал немного джентльмен. – Я знаю, ты ходил вчера к тому доктору… ну, как твое здоровье? Что тебе доктор сказал? | “My dear friend, above all things I want to behave like a gentleman and to be recognized as such,” the visitor began in an excess of deprecating and simple‐hearted pride, typical of a poor relation. “I am poor, but … I won’t say very honest, but … it’s an axiom generally accepted in society that I am a fallen angel. I certainly can’t conceive how I can ever have been an angel. If I ever was, it must have been so long ago that there’s no harm in forgetting it. Now I only prize the reputation of being a gentlemanly person and live as I can, trying to make myself agreeable. I love men genuinely, I’ve been greatly calumniated! Here when I stay with you from time to time, my life gains a kind of reality and that’s what I like most of all. You see, like you, I suffer from the fantastic and so I love the realism of earth. Here, with you, everything is circumscribed, here all is formulated and geometrical, while we have nothing but indeterminate equations! I wander about here dreaming. I like dreaming. Besides, on earth I become superstitious. Please don’t laugh, that’s just what I like, to become superstitious. I adopt all your habits here: I’ve grown fond of going to the public baths, would you believe it? and I go and steam myself with merchants and priests. What I dream of is becoming incarnate once for all and irrevocably in the form of some merchant’s wife weighing eighteen stone, and of believing all she believes. My ideal is to go to church and offer a candle in simple‐hearted faith, upon my word it is. Then there would be an end to my sufferings. I like being doctored too; in the spring there was an outbreak of smallpox and I went and was vaccinated in a foundling hospital—if only you knew how I enjoyed myself that day. I subscribed ten roubles in the cause of the Slavs!… But you are not listening. Do you know, you are not at all well this evening? I know you went yesterday to that doctor … well, what about your health? What did the doctor say?” |
| – Дурак ! – отрезал Иван. | “Fool!” Ivan snapped out. |
| – Зато ты-то как умен. Ты опять бранишься? Я ведь не то чтоб из участия, а так. Пожалуй не отвечай. Теперь вот ревматизмы опять пошли… | “But you are clever, anyway. You are scolding again? I didn’t ask out of sympathy. You needn’t answer. Now rheumatism has come in again—” |
| – Дурак, – повторил опять Иван. | “Fool!” repeated Ivan. |
| – Ты все свое, а я вот такой ревматизм прошлого года схватил, что до сих пор вспоминаю. | “You keep saying the same thing; but I had such an attack of rheumatism last year that I remember it to this day.” |
| – У чорта ревматизм? | “The devil have rheumatism!” |
| – Почему же и нет, если я иногда воплощаюсь. Воплощаюсь, так и принимаю последствия. Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto. | “Why not, if I sometimes put on fleshly form? I put on fleshly form and I take the consequences. Satan sum et nihil humanum a me alienum puto.” |
| – Как, как? Сатана sum et nihil humanum… это не глупо для чорта! | “What, what, Satan sum et nihil humanum … that’s not bad for the devil!” |
| – Рад, что наконец угодил. | “I am glad I’ve pleased you at last.” |
| – А ведь это ты взял не у меня, – остановился вдруг Иван как бы пораженный, – это мне никогда в голову не приходило, это странно… | “But you didn’t get that from me.” Ivan stopped suddenly, seeming struck. “That never entered my head, that’s strange.” |
| – C’est du nouveau n’est ce pas? На этот раз я поступлю честно и объясню тебе. Слушай: в снах, и особенно в кошмарах, ну, там от расстройства желудка или чего-нибудь, иногда видит человек такие художественные сны, такую сложную и реальную действительность, такие события или даже целый мир событий, связанный такою интригой с такими неожиданными подробностями, начиная с высших ваших проявлений до последней пуговицы на манишке, что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит, а между тем видят такие сны иной раз вовсе не сочинители, совсем самые заурядные люди, чиновники, фельетонисты, попы… Насчет этого даже целая задача: один министр так даже мне сам признавался, что все лучшие идеи его приходят к нему, когда он спит. Ну вот так и теперь. Я хоть и твоя галлюцинация, но, как и в кошмаре, я говорю вещи оригинальные, какие тебе до сих пор в голову не приходили, так что уже вовсе не повторяю твоих мыслей, а между тем я только твой кошмар и больше ничего. | “C’est du nouveau, n’est‐ce pas? This time I’ll act honestly and explain to you. Listen, in dreams and especially in nightmares, from indigestion or anything, a man sees sometimes such artistic visions, such complex and real actuality, such events, even a whole world of events, woven into such a plot, with such unexpected details from the most exalted matters to the last button on a cuff, as I swear Leo Tolstoy has never invented. Yet such dreams are sometimes seen not by writers, but by the most ordinary people, officials, journalists, priests…. The subject is a complete enigma. A statesman confessed to me, indeed, that all his best ideas came to him when he was asleep. Well, that’s how it is now, though I am your hallucination, yet just as in a nightmare, I say original things which had not entered your head before. So I don’t repeat your ideas, yet I am only your nightmare, nothing more.” |
| – Лжешь. Твоя цель именно уверить, что ты сам по себе, а не мой кошмар, и вот ты теперь подтверждаешь сам, что ты сон. | “You are lying, your aim is to convince me you exist apart and are not my nightmare, and now you are asserting you are a dream.” |
| – Друг мой, сегодня я взял особую методу, я потом тебе растолкую. Постой, где же я остановился? Да, вот я тогда простудился, только не у вас, а еще там… | “My dear fellow, I’ve adopted a special method to‐day, I’ll explain it to you afterwards. Stay, where did I break off? Oh, yes! I caught cold then, only not here but yonder.” |
| – Где там? Скажи, долго ли ты у меня пробудешь, не можешь уйти? – почти в отчаянии воскликнул Иван. Он оставил ходить, сел на диван, опять облокотился на стол и стиснул обеими руками голову. Он сорвал с себя мокрое полотенце и с досадой отбросил его: очевидно не помогало. | “Where is yonder? Tell me, will you be here long? Can’t you go away?” Ivan exclaimed almost in despair. He ceased walking to and fro, sat down on the sofa, leaned his elbows on the table again and held his head tight in both hands. He pulled the wet towel off and flung it away in vexation. It was evidently of no use. |
| – У тебя расстроены нервы, – заметил джентльмен с развязно-небрежным, но совершенно дружелюбным однако видом, – ты сердишься на меня даже за то, что я мог простудиться, а между тем произошло оно самым естественным образом. Я тогда поспешал на один дипломатический вечер к одной высшей петербургской даме, которая метила в министры. Ну, фрак, белый галстук, перчатки, и однако я был еще бог знает где, и чтобы попасть к вам на землю предстояло еще перелететь пространство… конечно это один только миг, но ведь и луч света от солнца идет целых восемь минут, а тут, представь, во фраке и в открытом жилете. Духи не замерзают, но уж когда воплотился, то… словом, светренничал, и пустился, а ведь в пространствах-то этих, в эфире-то, в воде-то этой, яже бе над твердию, – ведь это такой мороз… то есть какое мороз, – это уж и морозом назвать нельзя, можешь представить: сто пятьдесят градусов ниже нуля! Известна забава деревенских девок: на тридцатиградусном морозе предлагают новичку лизнуть топор; язык мгновенно примерзает, и олух в кровь сдирает с него кожу; так ведь это только на тридцати градусах, а на ста-то пятидесяти, да тут только палец, я думаю, приложить к топору, и его как не бывало, если бы… только там мог случиться топор… | “Your nerves are out of order,” observed the gentleman, with a carelessly easy, though perfectly polite, air. “You are angry with me even for being able to catch cold, though it happened in a most natural way. I was hurrying then to a diplomatic soirée at the house of a lady of high rank in Petersburg, who was aiming at influence in the Ministry. Well, an evening suit, white tie, gloves, though I was God knows where and had to fly through space to reach your earth…. Of course, it took only an instant, but you know a ray of light from the sun takes full eight minutes, and fancy in an evening suit and open waistcoat. Spirits don’t freeze, but when one’s in fleshly form, well … in brief, I didn’t think, and set off, and you know in those ethereal spaces, in the water that is above the firmament, there’s such a frost … at least one can’t call it frost, you can fancy, 150 degrees below zero! You know the game the village girls play—they invite the unwary to lick an ax in thirty degrees of frost, the tongue instantly freezes to it and the dupe tears the skin off, so it bleeds. But that’s only in 30 degrees, in 150 degrees I imagine it would be enough to put your finger on the ax and it would be the end of it … if only there could be an ax there.” |
| – А там может случиться топор? – рассеянно и гадливо перебил вдруг Иван Федорович. Он сопротивлялся изо всех сил, чтобы не поверить своему бреду и не впасть в безумие окончательно. | “And can there be an ax there?” Ivan interrupted, carelessly and disdainfully. He was exerting himself to the utmost not to believe in the delusion and not to sink into complete insanity. |
| – Топор? – переспросил гость в удивлении. | “An ax?” the guest interrupted in surprise. |
| – Ну да, что станется там с топором? – с каким-то свирепым и настойчивым упорством вдруг вскричал Иван Федорович. | “Yes, what would become of an ax there?” Ivan cried suddenly, with a sort of savage and insistent obstinacy. |
| – Что станется в пространстве с топором? Quelle idee! Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг земли, caм не зная зачем, в виде спутника. Астрономы вычислят восхождение и захождение топора, Гатцук внесет в календарь, вот и все. | “What would become of an ax in space? Quelle idée! If it were to fall to any distance, it would begin, I think, flying round the earth without knowing why, like a satellite. The astronomers would calculate the rising and the setting of the ax, Gatzuk would put it in his calendar, that’s all.” |
| – Ты глуп, ты ужасно глуп! – строптиво сказал Иван, – ври умнее, а то я не буду слушать. Ты хочешь побороть меня реализмом, уверить меня, что ты есть, но я не хочу верить, что ты есь! Не поверю!! | “You are stupid, awfully stupid,” said Ivan peevishly. “Fib more cleverly or I won’t listen. You want to get the better of me by realism, to convince me that you exist, but I don’t want to believe you exist! I won’t believe it!” |
| – Да я и не вру, все правда; к сожалению правда почти всегда бывает неостроумна. Ты, я вижу, решительно ждешь от меня чего-то великого, а может быть и прекрасного. Это очень жаль, потому что я даю лишь то, что могу… | “But I am not fibbing, it’s all the truth; the truth is unhappily hardly ever amusing. I see you persist in expecting something big of me, and perhaps something fine. That’s a great pity, for I only give what I can—” |
| – Не философствуй, осел! | “Don’t talk philosophy, you ass!” |
| – Какая тут философия, когда вся правая сторона отнялась, кряхчу и мычу. Был у всей медицины: распознать умеют отлично, всю болезнь расскажут тебе как по пальцам, ну а вылечить не умеют. Студентик тут один случился восторженный: если вы, говорит, и умрете, то зато будете вполне знать от какой болезни умерли! Опять-таки эта их манера отсылать к специалистам: мы дескать только распознаем, а вот поезжайте к такому-то специалисту, он уже вылечит. Совсем, совсем, я тебе скажу, исчез прежний доктор, который ото всех болезней лечил, теперь только одни специалисты и все в газетах публикуются. Заболи у тебя нос, тебя шлют в Париж: там дескать европейский специалист носы лечит. Приедешь в Париж, он осмотрит нос: я вам, скажет, только правую ноздрю могу вылечить, потому что левых ноздрей не лечу, это не моя специальность, а поезжайте после меня в Вену, там вам особый специалист левую ноздрю долечит. Что будешь делать? прибегнул к народным средствам, один немец-доктор посоветовал в бане на полке медом с солью вытереться. Я единственно, чтобы только в баню лишний раз сходить, пошел: выпачкался весь, и никакой пользы. С отчаяния графу Маттеи в Милан написал: прислал книгу и капли, бог с ним. И вообрази: мальц-экстракт Гоффа помог! Купил нечаянно, выпил полторы стклянки, и хоть танцовать, все как рукой сняло. Непременно положил ему “спасибо” в газетах напечатать, чувство благодарности заговорило, и вот вообрази, тут уже другая история пошла: ни в одной-то редакции не принимают! “Ретроградно очень будет, говорят, никто не поверит, le diable n’existe point. Вы, советуют, напечатайте анонимно”. Ну какое же “спасибо”, если анонимно. Смеюсь с конторщиками: “это в бога, говорю, в наш век ретроградно верить, а ведь я чорт, в меня можно”. – “Понимаем, говорят, кто же в чорта не верит, а все-таки нельзя, направлению повредить может. Разве в виде шутки?” Ну в шутку-то, подумал, будет неостроумно. Так и не напечатали. И веришь ли, у меня даже на сердце это осталось. Самые лучшие чувства мои, как, например, благодарность, мне формально запрещены единственно социальным моим положением. | “Philosophy, indeed, when all my right side is numb and I am moaning and groaning. I’ve tried all the medical faculty: they can diagnose beautifully, they have the whole of your disease at their finger‐tips, but they’ve no idea how to cure you. There was an enthusiastic little student here, ‘You may die,’ said he, ‘but you’ll know perfectly what disease you are dying of!’ And then what a way they have sending people to specialists! ‘We only diagnose,’ they say, ‘but go to such‐and‐such a specialist, he’ll cure you.’ The old doctor who used to cure all sorts of disease has completely disappeared, I assure you, now there are only specialists and they all advertise in the newspapers. If anything is wrong with your nose, they send you to Paris: there, they say, is a European specialist who cures noses. If you go to Paris, he’ll look at your nose; I can only cure your right nostril, he’ll tell you, for I don’t cure the left nostril, that’s not my speciality, but go to Vienna, there there’s a specialist who will cure your left nostril. What are you to do? I fell back on popular remedies, a German doctor advised me to rub myself with honey and salt in the bath‐house. Solely to get an extra bath I went, smeared myself all over and it did me no good at all. In despair I wrote to Count Mattei in Milan. He sent me a book and some drops, bless him, and, only fancy, Hoff’s malt extract cured me! I bought it by accident, drank a bottle and a half of it, and I was ready to dance, it took it away completely. I made up my mind to write to the papers to thank him, I was prompted by a feeling of gratitude, and only fancy, it led to no end of a bother: not a single paper would take my letter. ‘It would be very reactionary,’ they said, ‘no one will believe it. Le diable n’existe point. You’d better remain anonymous,’ they advised me. What use is a letter of thanks if it’s anonymous? I laughed with the men at the newspaper office; ‘It’s reactionary to believe in God in our days,’ I said, ‘but I am the devil, so I may be believed in.’ ‘We quite understand that,’ they said. ‘Who doesn’t believe in the devil? Yet it won’t do, it might injure our reputation. As a joke, if you like.’ But I thought as a joke it wouldn’t be very witty. So it wasn’t printed. And do you know, I have felt sore about it to this day. My best feelings, gratitude, for instance, are literally denied me simply from my social position.” Akirill.com |
| – Опять в философию въехал! – ненавистно проскрежетал Иван. | “Philosophical reflections again?” Ivan snarled malignantly. |
| – Боже меня убереги, но ведь нельзя же иногда не пожаловаться. Я человек оклеветанный. Вот ты поминутно мне. что я глуп. Так и видно молодого человека. Друг мой, не в одном уме дело! У меня от природы сердце доброе и веселое, “я ведь тоже разные водевильчики”. Ты, кажется, решительно принимаешь меня за поседелого Хлестакова, и однако судьба моя гораздо серьезнее. Каким-то там довременным назначением, которого я никогда разобрать не мог, я определен “отрицать, между тем я искренно добр и к отрицанию совсем неспособен. Нет, ступай отрицать, без отрицания де не будет критики, а какой же журнал, если нет “отделения критики”? Без критики будет одна “осанна”. Но для жизни мало одной “осанны”, надо, чтоб “осанна”-то эта переходила чрез горнило сомнений, ну и так далее, в этом роде. Я впрочем во все это не ввязываюсь, не я сотворял, не я и в ответе. Ну и выбрали козла отпущения, заставили писать в отделении критики, и получилась жизнь. Мы эту комедию понимаем: я например прямо и просто требую себе уничтожения. Нет, живи, говорят, потому что без тебя ничего не будет. Если бы на земле было все благоразумно, то ничего бы и не произошло. Без тебя не будет никаких происшествий, а надо, чтобы были происшествия. Вот и служу, скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по приказу. Люди принимают всю эту комедию за нечто серьезное, даже при всем своем бесспорном уме. В этом их и трагедия. Ну и страдают, конечно, но… все же зато живут, живут реально, не фантастически; ибо страдание-то и есть жизнь. Без страдания какое было бы в ней удовольствие: все обратилось бы в один бесконечный молебен: оно свято, но скучновато. Ну а я? Я страдаю, а все же не живу. Я икс в неопределенном уравнении. Я какой-то призрак жизни, который потерял все концы и начала, и даже сам позабыл наконец как и назвать себя. Ты смеешься… нет, ты не смеешься, ты опять сердишься. Ты вечно сердишься, тебе бы все только ума, а я опять-таки повторю тебе, что я отдал бы всю эту надзвездную жизнь, все чины и почести за то только, чтобы воплотиться в душу семипудовой купчихи и богу свечки ставить. | “God preserve me from it, but one can’t help complaining sometimes. I am a slandered man. You upbraid me every moment with being stupid. One can see you are young. My dear fellow, intelligence isn’t the only thing! I have naturally a kind and merry heart. ‘I also write vaudevilles of all sorts.’ You seem to take me for Hlestakov grown old, but my fate is a far more serious one. Before time was, by some decree which I could never make out, I was pre‐destined ‘to deny’ and yet I am genuinely good‐hearted and not at all inclined to negation. ‘No, you must go and deny, without denial there’s no criticism and what would a journal be without a column of criticism?’ Without criticism it would be nothing but one ‘hosannah.’ But nothing but hosannah is not enough for life, the hosannah must be tried in the crucible of doubt and so on, in the same style. But I don’t meddle in that, I didn’t create it, I am not answerable for it. Well, they’ve chosen their scapegoat, they’ve made me write the column of criticism and so life was made possible. We understand that comedy; I, for instance, simply ask for annihilation. No, live, I am told, for there’d be nothing without you. If everything in the universe were sensible, nothing would happen. There would be no events without you, and there must be events. So against the grain I serve to produce events and do what’s irrational because I am commanded to. For all their indisputable intelligence, men take this farce as something serious, and that is their tragedy. They suffer, of course … but then they live, they live a real life, not a fantastic one, for suffering is life. Without suffering what would be the pleasure of it? It would be transformed into an endless church service; it would be holy, but tedious. But what about me? I suffer, but still, I don’t live. I am x in an indeterminate equation. I am a sort of phantom in life who has lost all beginning and end, and who has even forgotten his own name. You are laughing— no, you are not laughing, you are angry again. You are for ever angry, all you care about is intelligence, but I repeat again that I would give away all this super‐stellar life, all the ranks and honors, simply to be transformed into the soul of a merchant’s wife weighing eighteen stone and set candles at God’s shrine.” |
| – Уж и ты в бога не веришь? – ненавистно усмехнулся Иван. | “Then even you don’t believe in God?” said Ivan, with a smile of hatred. |
| – То-есть как тебе это сказать, если ты только серьезно… | “What can I say?—that is, if you are in earnest—” |
| – Есть бог или нет? – опять со свирепою настойчивостью крикнул Иван. | “Is there a God or not?” Ivan cried with the same savage intensity. |
| – А, так ты серьезно? Голубчик мой, ей богу не знаю, вот великое слово сказал. | “Ah, then you are in earnest! My dear fellow, upon my word I don’t know. There! I’ve said it now!” |
| – Не знаешь, а бога видишь? Нет, ты не сам по себе, ты – я, ты есть я и более ничего! Ты дрянь, ты моя фантазия! | “You don’t know, but you see God? No, you are not some one apart, you are myself, you are I and nothing more! You are rubbish, you are my fancy!” |
| – То-есть, если хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет справедливо. Je pense donc je suis, это я знаю наверно, остальное же все, что кругом меня, все эти миры, бог и даже сам сатана, – все это для меня не доказано, существует ли оно само по себе, или есть только одна моя эманация, последовательное развитие моего я, существующего довременно и единолично… словом, я быстро прерываю, потому что ты кажется сейчас драться вскочишь. | “Well, if you like, I have the same philosophy as you, that would be true. Je pense, donc je suis, I know that for a fact; all the rest, all these worlds, God and even Satan—all that is not proved, to my mind. Does all that exist of itself, or is it only an emanation of myself, a logical development of my ego which alone has existed for ever: but I make haste to stop, for I believe you will be jumping up to beat me directly.” |
| – Лучше бы ты какой анекдот! – болезненно проговорил Иван. | “You’d better tell me some anecdote!” said Ivan miserably. |
| – Анекдот есть и именно на нашу тему, то-есть это не анекдот, а так, легенда. Ты вот укоряешь меня в неверии: “видишь де, а не веришь”. Но, друг мой, ведь не я же один таков, у нас там все теперь помутились, и все от ваших наук. Еще пока были атомы, пять чувств, четыре стихии, ну тогда все кое-как клеилось. Атомы-то и в древнем мире были. А вот как узнали у нас, что вы там открыли у себя “химическую молекулу”, да “протоплазму”, да чорт знает что еще, – так у нас и поджали хвосты. Просто сумбур начался; главное – суеверие, сплетни; сплетень ведь и у нас столько же, сколько у вас, даже капельку больше, а наконец и доносы, у нас ведь тоже есть такое одно отделение, где принимают известные “сведения”. Так вот эта дикая легенда, еще средних наших веков, – не ваших, а наших, – и никто-то ей не верит даже и у нас, кроме семипудовых купчих, то-есть опять-таки не ваших, а наших купчих. Все, что у вас есть – есть и у нас, это я уж тебе по дружбе одну тайну нашу открываю, хоть и запрещено. Легенда-то эта об рае. Был дескать здесь у вас на земле один такой мыслитель и философ, “все отвергал, законы, совесть, веру”, а главное – будущую жизнь. Помер, думал, что прямо во мрак и смерть, ан перед ним – будущая жизнь. Изумился и вознегодовал: “Это, говорит, противоречит моим убеждениям”. Вот его за это и присудили… то есть, видишь, ты меня извини, я ведь передаю сам, что слышал, это только легенда… присудили, видишь, его, чтобы прошел во мраке квадрилион километров (у нас ведь теперь на километры), и когда кончит этот квадрилион, то тогда ему отворят райские двери и все простят… | “There is an anecdote precisely on our subject, or rather a legend, not an anecdote. You reproach me with unbelief, you see, you say, yet you don’t believe. But, my dear fellow, I am not the only one like that. We are all in a muddle over there now and all through your science. Once there used to be atoms, five senses, four elements, and then everything hung together somehow. There were atoms in the ancient world even, but since we’ve learned that you’ve discovered the chemical molecule and protoplasm and the devil knows what, we had to lower our crest. There’s a regular muddle, and, above all, superstition, scandal; there’s as much scandal among us as among you, you know; a little more in fact, and spying, indeed, for we have our secret police department where private information is received. Well, this wild legend belongs to our middle ages—not yours, but ours—and no one believes it even among us, except the old ladies of eighteen stone, not your old ladies I mean, but ours. We’ve everything you have, I am revealing one of our secrets out of friendship for you; though it’s forbidden. This legend is about Paradise. There was, they say, here on earth a thinker and philosopher. He rejected everything, ‘laws, conscience, faith,’ and, above all, the future life. He died; he expected to go straight to darkness and death and he found a future life before him. He was astounded and indignant. ‘This is against my principles!’ he said. And he was punished for that … that is, you must excuse me, I am just repeating what I heard myself, it’s only a legend … he was sentenced to walk a quadrillion kilometers in the dark (we’ve adopted the metric system, you know) and when he has finished that quadrillion, the gates of heaven would be opened to him and he’ll be forgiven—” |
| – А какие муки у вас на том свете кроме-то квадрилиона? – с каким-то странным оживлением прервал Иван. | “And what tortures have you in the other world besides the quadrillion kilometers?” asked Ivan, with a strange eagerness. |
| – Какие муки? Ах и не спрашивай: прежде было и так и сяк, а ныне все больше нравственные пошли, “угрызения совести” и весь этот вздор. Это тоже от вас завелось, от “смягчения ваших нравов”. Ну и кто же выиграл, выиграли одни бессовестные, потому что ж ему за угрызения совести, когда и совести-то нет вовсе. Зато пострадали люди порядочные, у которых еще оставалась совесть и честь… То-то вот реформы-то на неприготовленную-то почву, да еще списанные с чужих учреждений, – один только вред! Древний огонек-то лучше бы. Ну, так вот этот осужденный на квадрилион постоял, посмотрел и лег поперек дороги: “не хочу идти, из принципа не пойду!” Возьми душу русского просвещенного атеиста и смешай с душой пророка Ионы, будировавшего во чреве китове три дня и три ночи, – вот тебе характер этого улегшегося на дороге мыслителя. | “What tortures? Ah, don’t ask. In old days we had all sorts, but now they have taken chiefly to moral punishments—‘the stings of conscience’ and all that nonsense. We got that, too, from you, from the softening of your manners. And who’s the better for it? Only those who have got no conscience, for how can they be tortured by conscience when they have none? But decent people who have conscience and a sense of honor suffer for it. Reforms, when the ground has not been prepared for them, especially if they are institutions copied from abroad, do nothing but mischief! The ancient fire was better. Well, this man, who was condemned to the quadrillion kilometers, stood still, looked round and lay down across the road. ‘I won’t go, I refuse on principle!’ Take the soul of an enlightened Russian atheist and mix it with the soul of the prophet Jonah, who sulked for three days and nights in the belly of the whale, and you get the character of that thinker who lay across the road.” |
| – На чем же он там улегся? | “What did he lie on there?” |
| – Ну, там верно было на чем. Ты не смеешься? | “Well, I suppose there was something to lie on. You are not laughing?” |
| – Молодец! – крикнул Иван, все в том же странном оживлении. Теперь он слушал с каким-то неожиданным любопытством. – Ну что ж, и теперь лежит? | “Bravo!” cried Ivan, still with the same strange eagerness. Now he was listening with an unexpected curiosity. “Well, is he lying there now?” |
| – То-то и есть что нет. Он пролежал почти тысячу лет, а потом встал и пошел. | “That’s the point, that he isn’t. He lay there almost a thousand years and then he got up and went on.” |
| – Вот осел-то! – воскликнул Иван, нервно захохотав, все как бы что-то усиленно соображая. – Не все ли равно, лежать ли вечно или идти квадрилион верст? Ведь это билион лет ходу? | “What an ass!” cried Ivan, laughing nervously and still seeming to be pondering something intently. “Does it make any difference whether he lies there for ever or walks the quadrillion kilometers? It would take a billion years to walk it?” |
| – Даже гораздо больше, вот только нет карандашика и бумажки, а то бы рассчитать можно. Да ведь он давно уже дошел, и тут-то и начинается анекдот. | “Much more than that. I haven’t got a pencil and paper or I could work it out. But he got there long ago, and that’s where the story begins.” |
| – Как дошел! Да где ж он билион лет взял? | “What, he got there? But how did he get the billion years to do it?” |
| – Да ведь ты думаешь все про нашу теперешнюю землю! Да ведь теперешняя земля может сама-то билион раз повторялась; ну, отживала, леденела, трескалась, рассыпалась, разлагалась на составные начала, опять вода, яже бе над твердию, потом опять комета, опять солнце, опять из солнца земля, – ведь это развитие может уже бесконечно раз повторяется, и все в одном и том же виде, до черточки. Скучища неприличнейшая… | “Why, you keep thinking of our present earth! But our present earth may have been repeated a billion times. Why, it’s become extinct, been frozen; cracked, broken to bits, disintegrated into its elements, again ‘the water above the firmament,’ then again a comet, again a sun, again from the sun it becomes earth—and the same sequence may have been repeated endlessly and exactly the same to every detail, most unseemly and insufferably tedious—” |
| – Ну-ну, что же вышло, когда дошел? | “Well, well, what happened when he arrived?” |
| – А только что ему отворили в рай, и он вступил, то, не пробыв еще двух секунд – и это по часам, по часам (хотя часы его, по-моему, давно должны были бы разложиться на составные элементы у него в кармане дорогой), – не пробыв двух секунд, воскликнул, что за эти две секунды не только квадрилион, но квадрилион квадрилионов пройти можно, да еще возвысив в квадрилионную степень! Словом, пропел “осанну”, да и пересолил, так что иные там, с образом мыслей поблагороднее, так даже руки ему не хотели подать на первых порах: слишком де уж стремительно в консерваторы перескочил. Русская натура. Повторяю: легенда. За что купил, за то и продал. Так вот еще какие там у нас обо всех этих предметах понятия ходят. | “Why, the moment the gates of Paradise were open and he walked in, before he had been there two seconds, by his watch (though to my thinking his watch must have long dissolved into its elements on the way), he cried out that those two seconds were worth walking not a quadrillion kilometers but a quadrillion of quadrillions, raised to the quadrillionth power! In fact, he sang ‘hosannah’ and overdid it so, that some persons there of lofty ideas wouldn’t shake hands with him at first—he’d become too rapidly reactionary, they said. The Russian temperament. I repeat, it’s a legend. I give it for what it’s worth. So that’s the sort of ideas we have on such subjects even now.” |
| – Я тебя поймал! – вскричал Иван с какою-то почти детскою радостью, как бы уже окончательно что-то припомнив: этот анекдот о квадрилионе лет, – это я сам сочинил! Мне было тогда семнадцать лет, я был в гимназии… я этот анекдот тогда сочинил и рассказал одному товарищу, фамилия его Коровкин, это было в Москве… Анекдот этот так характерен, что я не мог его ни откуда взять. Я его было забыл… но он мне припомнился теперь бессознательно, – мне самому, а не ты рассказал! Как тысячи вещей припоминаются иногда бессознательно, даже когда казнить везут… во сне припомнился. Вот ты и есть этот сон! Ты сон, и не существуешь! | “I’ve caught you!” Ivan cried, with an almost childish delight, as though he had succeeded in remembering something at last. “That anecdote about the quadrillion years, I made up myself! I was seventeen then, I was at the high school. I made up that anecdote and told it to a schoolfellow called Korovkin, it was at Moscow…. The anecdote is so characteristic that I couldn’t have taken it from anywhere. I thought I’d forgotten it … but I’ve unconsciously recalled it—I recalled it myself—it was not you telling it! Thousands of things are unconsciously remembered like that even when people are being taken to execution … it’s come back to me in a dream. You are that dream! You are a dream, not a living creature!” |
| – По азарту, с каким ты отвергаешь меня, – засмеялся джентльмен, – я убеждаюсь, что ты все-таки в меня веришь. | “From the vehemence with which you deny my existence,” laughed the gentleman, “I am convinced that you believe in me.” |
| – Ни мало! на сотую долю не верю! | “Not in the slightest! I haven’t a hundredth part of a grain of faith in you!” |
| – Но на тысячную веришь. Гомеопатические-то доли ведь самые может быть сильные. Признайся, что веришь, ну на десятитысячную… | “But you have the thousandth of a grain. Homeopathic doses perhaps are the strongest. Confess that you have faith even to the ten‐thousandth of a grain.” |
| – Ни одной минуты! – яростно вскричал Иван. – Я впрочем желал бы в тебя поверить! – странно вдруг прибавил он. | “Not for one minute,” cried Ivan furiously. “But I should like to believe in you,” he added strangely. |
| – Эге! Вот однако признание! Но я добр. я тебе и тут помогу. Слушай: это я тебя поймал, а не ты меня! Я нарочно тебе твой же анекдот рассказал, который ты уже забыл, чтобы ты окончательно во мне разуверился. | “Aha! There’s an admission! But I am good‐natured. I’ll come to your assistance again. Listen, it was I caught you, not you me. I told you your anecdote you’d forgotten, on purpose, so as to destroy your faith in me completely.” |
| – Лжешь! Цель твоего появления уверить меня, что ты есь. | “You are lying. The object of your visit is to convince me of your existence!” |
| – Именно. Но колебания, но беспокойство, но борьба веры и неверия, – это ведь такая иногда мука для совестливого человека, вот как ты, что лучше повеситься. Я именно, зная, что ты капельку веришь в меня, подпустил тебе неверия уже окончательно, рассказав этот анекдот. Я тебя вожу между верой и безверием попеременно, и тут у меня своя цель. Новая метода-с: Ведь когда ты во мне совсем разуверишься, то тотчас меня же в глаза начнешь уверять, что я не сон, а есмь в самом деле, я тебя уж знаю; вот я тогда и достигну цели. А цель моя благородная. Я в тебя только крохотное семячко веры брошу, а из него вырастет дуб, – да еще такой дуб, что ты, сидя на дубе-то, в “отцы пустынники и в жены непорочны” пожелаешь вступить; ибо тебе оченно, оченно того в тайне хочется, акриды кушать будешь, спасаться в пустыню потащишься! | “Just so. But hesitation, suspense, conflict between belief and disbelief—is sometimes such torture to a conscientious man, such as you are, that it’s better to hang oneself at once. Knowing that you are inclined to believe in me, I administered some disbelief by telling you that anecdote. I lead you to belief and disbelief by turns, and I have my motive in it. It’s the new method. As soon as you disbelieve in me completely, you’ll begin assuring me to my face that I am not a dream but a reality. I know you. Then I shall have attained my object, which is an honorable one. I shall sow in you only a tiny grain of faith and it will grow into an oak‐tree—and such an oak‐tree that, sitting on it, you will long to enter the ranks of ‘the hermits in the wilderness and the saintly women,’ for that is what you are secretly longing for. You’ll dine on locusts, you’ll wander into the wilderness to save your soul!” |
| – Так ты, негодяй, для спасения моей души стараешься? | “Then it’s for the salvation of my soul you are working, is it, you scoundrel?” |
| – Надо же хоть когда-нибудь доброе дело сделать. Злишься-то ты, злишься, как я погляжу! | “One must do a good work sometimes. How ill‐humored you are!” |
| – Шут! А искушал ты когда-нибудь вот этаких-то, вот что акриды-то едят, да по семнадцати лет в голой пустыне молятся, мохом обросли? | “Fool! did you ever tempt those holy men who ate locusts and prayed seventeen years in the wilderness till they were overgrown with moss?” |
| – Голубчик мой, только это и делал. Весь мир и миры забудешь, а к одному этакому прилепишься, потому что бриллиант-то уж очень драгоценен; одна ведь такая душа стоит иной раз целого созвездия, – у нас ведь своя арифметика. Победа-то драгоценна! А ведь иные из них, ей богу, не ниже тебя по развитию, хоть ты этому и не поверишь: такие бездны веры и неверия могут созерцать в один и тот же момент, что право иной раз кажется только бы еще один волосок – и полетит человек “вверх тормашки”, как говорит актер Горбунов. | “My dear fellow, I’ve done nothing else. One forgets the whole world and all the worlds, and sticks to one such saint, because he is a very precious diamond. One such soul, you know, is sometimes worth a whole constellation. We have our system of reckoning, you know. The conquest is priceless! And some of them, on my word, are not inferior to you in culture, though you won’t believe it. They can contemplate such depths of belief and disbelief at the same moment that sometimes it really seems that they are within a hair’s‐breadth of being ‘turned upside down,’ as the actor Gorbunov says.” |
| – Ну и что ж, отходил с носом? | “Well, did you get your nose pulled?”[8] |
| – Друг мой, – заметил сентенциозно гость, – с носом все же лучше отойти, чем иногда совсем без носа, как недавно еще изрек один болящий маркиз (должно быть специалист лечил) на исповеди своему духовному отцу-иезуиту. Я присутствовал – просто прелесть. “Возвратите мне, говорит, мой нос!” И бьет себя в грудь. – “Сын мой, виляет патер, по неисповедимым судьбам провидения все восполняется и видимая беда влечет иногда за собою чрезвычайную, хотя и невидимую выгоду. Если строгая судьба лишила вас носа, то выгода ваша в том, что уже никто во всю вашу жизнь не осмелится вам сказать, что вы остались с носом”. – “Отец святой, это не утешение!” восклицает отчаянный, – “я был бы, напротив, в восторге всю жизнь каждый день оставаться с носом, только бы он был у меня на надлежащем месте!” – “Сын мой, вздыхает патер, всех благ нельзя требовать разом и это уже ропот на провидение, которое даже и тут не забыло вас; ибо если вы вопиете, как возопили сейчас, что с радостью готовы бы всю жизнь оставаться с носом, то и тут уже косвенно исполнено желание ваше: ибо, потеряв нос, вы тем самым все же как бы остались с носом”… | “My dear fellow,” observed the visitor sententiously, “it’s better to get off with your nose pulled than without a nose at all. As an afflicted marquis observed not long ago (he must have been treated by a specialist) in confession to his spiritual father—a Jesuit. I was present, it was simply charming. ‘Give me back my nose!’ he said, and he beat his breast. ‘My son,’ said the priest evasively, ‘all things are accomplished in accordance with the inscrutable decrees of Providence, and what seems a misfortune sometimes leads to extraordinary, though unapparent, benefits. If stern destiny has deprived you of your nose, it’s to your advantage that no one can ever pull you by your nose.’ ‘Holy father, that’s no comfort,’ cried the despairing marquis. ‘I’d be delighted to have my nose pulled every day of my life, if it were only in its proper place.’ ‘My son,’ sighs the priest, ‘you can’t expect every blessing at once. This is murmuring against Providence, who even in this has not forgotten you, for if you repine as you repined just now, declaring you’d be glad to have your nose pulled for the rest of your life, your desire has already been fulfilled indirectly, for when you lost your nose, you were led by the nose.’ ” |
| – Фу, как глупо! – крикнул Иван. | “Fool, how stupid!” cried Ivan. |
| – Друг мой, я хотел только тебя рассмешить, но клянусь, это настоящая иезуитская казуистика, и клянусь, все это случилось буква в букву, как я изложил тебе. Случай этот недавний и доставил мне много хлопот. Несчастный молодой человек, возвратясь домой, в ту же ночь застрелился; я был при нем неотлучно до последнего момента… Что же до исповедальных этих иезуитских будочек, то это воистину самое милое мое развлечение в грустные минуты жизни. Вот тебе еще один случай, совсем уже на-днях. Приходит к старику патеру блондиночка, норманочка, лет двадцати, девушка. Красота, телеса, натура – слюнки текут. Нагнулась, шепчет патеру в дырочку свой грех. – “Что вы, дочь моя, неужели вы опять уже пали?..” восклицает патер. “О, Sancta Maria, что я слышу: уже не с тем. Но доколе же это продолжится, и как вам это не стыдно!” – “Ah mon pere”, отвечает грешница, вся в покаянных слезах: – “Ca lui fait tant de plaisir et a moi si peu de peine!” Ну, представь себе такой ответ! Тут уж и я отступился: это крик самой природы, это, если хочешь, лучше самой невинности! Я тут же отпустил ей грех и повернулся было идти, но тотчас же принужден был и воротиться: слышу, патер в дырочку ей назначает вечером свидание, – а ведь старик – кремень, и вот пал в одно мгновение! Природа-то, правда-то природы взяла свое! Что, опять воротишь нос, опять сердишься? Не знаю уж чем и угодить тебе… | “My dear friend, I only wanted to amuse you. But I swear that’s the genuine Jesuit casuistry and I swear that it all happened word for word as I’ve told you. It happened lately and gave me a great deal of trouble. The unhappy young man shot himself that very night when he got home. I was by his side till the very last moment. Those Jesuit confessionals are really my most delightful diversion at melancholy moments. Here’s another incident that happened only the other day. A little blonde Norman girl of twenty—a buxom, unsophisticated beauty that would make your mouth water—comes to an old priest. She bends down and whispers her sin into the grating. ‘Why, my daughter, have you fallen again already?’ cries the priest. ‘O Sancta Maria, what do I hear! Not the same man this time, how long is this going on? Aren’t you ashamed!’ ‘Ah, mon père,’ answers the sinner with tears of penitence, ‘ça lui fait tant de plaisir, et à moi si peu de peine!’ Fancy, such an answer! I drew back. It was the cry of nature, better than innocence itself, if you like. I absolved her sin on the spot and was turning to go, but I was forced to turn back. I heard the priest at the grating making an appointment with her for the evening—though he was an old man hard as flint, he fell in an instant! It was nature, the truth of nature asserted its rights! What, you are turning up your nose again? Angry again? I don’t know how to please you—” |
| – Оставь меня, ты стучишь в моем мозгу как неотвязный кошмар. – болезненно простонал Иван, в бессилии пред своим видением, – мне скучно с тобою, невыносимо и мучительно! Я бы много дал, если бы мог прогнать тебя! | “Leave me alone, you are beating on my brain like a haunting nightmare,” Ivan moaned miserably, helpless before his apparition. “I am bored with you, agonizingly and insufferably. I would give anything to be able to shake you off!” |
| – Повторяю, умерь свои требования, не требуй от меня “всего великого и прекрасного”, и увидишь, как мы дружно с тобою уживемся, – внушительно проговорил джентльмен. – Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, “гремя и блистая”, с опаленными крыльями, а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как дескать к такому великому человеку мог войти такой пошлый чорт? Нет, в тебе-таки есть эта романтическая струйка, столь осмеянная еще Белинским. Что делать, молодой человек. Я вот думал давеча; собираясь к тебе, для шутки предстать в виде отставного действительного статского советника, служившего на Кавказе, со звездой Льва и Солнца на фраке, но решительно побоялся, потому ты избил бы меня только за то, как я смел прицепить на фрак Льва и Солнце, а не прицепил по крайней мере Полярную Звезду али Сириуса. И все ты о том, что я глуп. Но бог мой, я и претензий не имею равняться с тобой умом. Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетельствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро. Ну, это как ему угодно, я же совершенно напротив. Я может быть единственный человек во всей природе, который любит истину и искренно желает добра. Я был при том, когда умершее на кресте Слово восходило в небо, неся на персях своих душу распятого одесную разбойника, я слышал радостные взвизги херувимов, поющих и вопиющих: “осанна”, и громовый вопль восторга серафимов, от которого потряслось небо и все мироздание. И вот, клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть к хору и крикнуть со всеми “осанна”! Уже слетало, уже рвалось из груди… я ведь, ты знаешь, очень чувствителен и художественно-восприимчив. Но здравый смысл, – о, самое несчастное свойство моей природы, – удержал меня и тут в должных границах, и я пропустил мгновение! Ибо что же, подумал я в ту же минуту, – что же бы вышло после моей-то “осанны”? Тотчас бы все угасло на свете и не стало бы случаться никаких происшествий. И вот единственно по долгу службы и по социальному моему положению я принужден был задавить в себе хороший момент и остаться при пакостях. Честь добра кто-то берет всю себе, а мне оставлены в удел только пакости. Но я не завидую чести жить на шаромыжку, я не честолюбив. Почему изо всех существ в мире только я лишь один обречен на проклятия ото всех порядочных людей и даже на пинки сапогами, ибо, воплощаясь, должен принимать иной раз и такие последствия? Я ведь знаю, тут есть секрет, но секрет мне ни за что не хотят открыть, потому что я пожалуй тогда, догадавшись в чем дело, рявкну “осанну”, и тотчас исчезнет необходимый минус и начнется во всем мире благоразумие, а с ним, разумеется, и конец всему, даже газетам и журналам, потому что кто ж на них тогда станет подписываться. Я ведь знаю, в конце концов я помирюсь, дойду и я мой квадрилион, и узнаю секрет. Но пока это произойдет, будирую и, скрепя сердце, исполняю мое назначение: губить тысячи, чтобы спасся один. Сколько, например, надо было погубить душ и опозорить честных репутаций, чтобы получить одного только праведного Иова, на котором меня так зло поддели во время оно! Нет, пока не открыт секрет, для меня существуют две правды: одна тамошняя, ихняя, мне пока совсем неизвестная, а другая моя. И еще неизвестно, которая будет почище… Ты заснул? | “I repeat, moderate your expectations, don’t demand of me ‘everything great and noble’ and you’ll see how well we shall get on,” said the gentleman impressively. “You are really angry with me for not having appeared to you in a red glow, with thunder and lightning, with scorched wings, but have shown myself in such a modest form. You are wounded, in the first place, in your esthetic feelings, and, secondly, in your pride. How could such a vulgar devil visit such a great man as you! Yes, there is that romantic strain in you, that was so derided by Byelinsky. I can’t help it, young man, as I got ready to come to you I did think as a joke of appearing in the figure of a retired general who had served in the Caucasus, with a star of the Lion and the Sun on my coat. But I was positively afraid of doing it, for you’d have thrashed me for daring to pin the Lion and the Sun on my coat, instead of, at least, the Polar Star or the Sirius. And you keep on saying I am stupid, but, mercy on us! I make no claim to be equal to you in intelligence. Mephistopheles declared to Faust that he desired evil, but did only good. Well, he can say what he likes, it’s quite the opposite with me. I am perhaps the one man in all creation who loves the truth and genuinely desires good. I was there when the Word, Who died on the Cross, rose up into heaven bearing on His bosom the soul of the penitent thief. I heard the glad shrieks of the cherubim singing and shouting hosannah and the thunderous rapture of the seraphim which shook heaven and all creation, and I swear to you by all that’s sacred, I longed to join the choir and shout hosannah with them all. The word had almost escaped me, had almost broken from my lips … you know how susceptible and esthetically impressionable I am. But common sense—oh, a most unhappy trait in my character—kept me in due bounds and I let the moment pass! For what would have happened, I reflected, what would have happened after my hosannah? Everything on earth would have been extinguished at once and no events could have occurred. And so, solely from a sense of duty and my social position, I was forced to suppress the good moment and to stick to my nasty task. Somebody takes all the credit of what’s good for Himself, and nothing but nastiness is left for me. But I don’t envy the honor of a life of idle imposture, I am not ambitious. Why am I, of all creatures in the world, doomed to be cursed by all decent people and even to be kicked, for if I put on mortal form I am bound to take such consequences sometimes? I know, of course, there’s a secret in it, but they won’t tell me the secret for anything, for then perhaps, seeing the meaning of it, I might bawl hosannah, and the indispensable minus would disappear at once, and good sense would reign supreme throughout the whole world. And that, of course, would mean the end of everything, even of magazines and newspapers, for who would take them in? I know that at the end of all things I shall be reconciled. I, too, shall walk my quadrillion and learn the secret. But till that happens I am sulking and fulfill my destiny though it’s against the grain—that is, to ruin thousands for the sake of saving one. How many souls have had to be ruined and how many honorable reputations destroyed for the sake of that one righteous man, Job, over whom they made such a fool of me in old days! Yes, till the secret is revealed, there are two sorts of truths for me—one, their truth, yonder, which I know nothing about so far, and the other my own. And there’s no knowing which will turn out the better…. Are you asleep?” |
| – Еще бы, – злобно простонал Иван, – все, что ни есть глупого в природе моей, давно уже пережитого, перемолотого в уме моем, отброшенного как падаль, – ты мне же подносишь как какую-то новость! | “I might well be,” Ivan groaned angrily. “All my stupid ideas—outgrown, thrashed out long ago, and flung aside like a dead carcass—you present to me as something new!” |
| – Не потрафил и тут! А я-то думал тебя даже литературным изложением прельстить: Эта “осанна”-то в небе право недурно ведь у меня вышло? Затем сейчас этот саркастический тон a la Гейне, а, не правда ли? | “There’s no pleasing you! And I thought I should fascinate you by my literary style. That hosannah in the skies really wasn’t bad, was it? And then that ironical tone à la Heine, eh?” |
| – Нет, я никогда не был таким лакеем! Почему же душа моя могла породить такого лакея как ты? | “No, I was never such a flunkey! How then could my soul beget a flunkey like you?” |
| – Друг мой, я знаю одного прелестнейшего и милейшего русского барченка: молодого мыслителя и большого любителя литературы и изящных вещей, автора поэмы, которая обещает, под названием: “Великий Инквизитор”… Я его только и имел в виду! | “My dear fellow, I know a most charming and attractive young Russian gentleman, a young thinker and a great lover of literature and art, the author of a promising poem entitled The Grand Inquisitor. I was only thinking of him!” |
| – Я тебе запрещаю говорить о “Великом Инквизиторе”, – воскликнул Иван, весь покраснев от стыда. | “I forbid you to speak of The Grand Inquisitor,” cried Ivan, crimson with shame. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 