Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского
| Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского | The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky |
| ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. | Part IV |
| КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ. | Book XI |
| < < < | > > > |
| Глава IX | Chapter IX |
| – Ну, а “Геологический-то переворот”? помнишь? Вот это так уж поэмка! | “And the Geological Cataclysm. Do you remember? That was a poem, now!” |
| – Молчи, или я убью тебя! | “Hold your tongue, or I’ll kill you!” |
| – Это меня-то убьешь? Нет, уж извини, выскажу. Я и пришел, чтоб угостить себя этим удовольствием. О, я люблю мечты пылких, молодых, трепещущих жаждой жизни друзей моих! “Там новые люди”, решил ты еще прошлою весной, сюда собираясь, “они полагают разрушить все и начать с антропофагии. Глупцы, меня не спросились! По-моему и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о боге, вот с чего надо приняться за дело! | “You’ll kill me? No, excuse me, I will speak. I came to treat myself to that pleasure. Oh, I love the dreams of my ardent young friends, quivering with eagerness for life! ‘There are new men,’ you decided last spring, when you were meaning to come here, ‘they propose to destroy everything and begin with cannibalism. Stupid fellows! they didn’t ask my advice! I maintain that nothing need be destroyed, that we only need to destroy the idea of God in man, that’s how we have to set to work. |
| С этого, с этого надобно начинать, – о слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество отречется поголовно от бога (а я верю, что этот период, параллельно геологическим периодам, совершится), то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. | It’s that, that we must begin with. Oh, blind race of men who have no understanding! As soon as men have all of them denied God—and I believe that period, analogous with geological periods, will come to pass—the old conception of the universe will fall of itself without cannibalism, and, what’s more, the old morality, and everything will begin anew. Men will unite to take from life all it can give, but only for joy and happiness in the present world. Man will be lifted up with a spirit of divine Titanic pride and the man‐ god will appear. Akirill.com |
| Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог. Он из гордости поймет, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни, но одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную”… ну и прочее и прочее, в том же роде. Премило! | From hour to hour extending his conquest of nature infinitely by his will and his science, man will feel such lofty joy from hour to hour in doing it that it will make up for all his old dreams of the joys of heaven. Every one will know that he is mortal and will accept death proudly and serenely like a god. His pride will teach him that it’s useless for him to repine at life’s being a moment, and he will love his brother without need of reward. Love will be sufficient only for a moment of life, but the very consciousness of its momentariness will intensify its fire, which now is dissipated in dreams of eternal love beyond the grave’… and so on and so on in the same style. Charming!” |
| Иван сидел, зажав себе уши руками и смотря в землю, но начал дрожать всем телом. Голос продолжал: | Ivan sat with his eyes on the floor, and his hands pressed to his ears, but he began trembling all over. The voice continued. |
| – Вопрос теперь в том, думал мой юный мыслитель: возможно ли, чтобы такой период наступил когда-нибудь или нет? Если наступит, то все решено, и человечество устроится окончательно. Но так как, в виду закоренелой глупости человеческой, это пожалуй еще и в тысячу лет не устроится, то всякому, сознающему уже и теперь истину, позволительно устроиться совершенно как ему угодно, на новых началах. В этом смысле ему “все позволено”. | “The question now is, my young thinker reflected, is it possible that such a period will ever come? If it does, everything is determined and humanity is settled for ever. But as, owing to man’s inveterate stupidity, this cannot come about for at least a thousand years, every one who recognizes the truth even now may legitimately order his life as he pleases, on the new principles. In that sense, ‘all things are lawful’ for him. |
| Мало того: если даже период этот и никогда не наступит, но так как бога и бессмертия все-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится. | What’s more, even if this period never comes to pass, since there is anyway no God and no immortality, the new man may well become the man‐god, even if he is the only one in the whole world, and promoted to his new position, he may lightheartedly overstep all the barriers of the old morality of the old slave‐man, if necessary. |
| Для бога не существует закона! Где станет бог – там уже место божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место… “все дозволено” и шабаш! Все это очень мило; только если захотел мошенничать, зачем бы еще, кажется, санкция истины? Но уж таков наш русский современный человечек: без санкции и смошенничать не решится, до того уж истину возлюбил… | There is no law for God. Where God stands, the place is holy. Where I stand will be at once the foremost place … ‘all things are lawful’ and that’s the end of it! That’s all very charming; but if you want to swindle why do you want a moral sanction for doing it? But that’s our modern Russian all over. He can’t bring himself to swindle without a moral sanction. He is so in love with truth—” |
| Гость говорил очевидно увлекаясь своим красноречием, все более и более возвышая голос и насмешливо поглядывая на хозяина; но ему не удалось докончить: Иван вдруг схватил со стола стакан и с розмаху пустил в оратора. | The visitor talked, obviously carried away by his own eloquence, speaking louder and louder and looking ironically at his host. But he did not succeed in finishing; Ivan suddenly snatched a glass from the table and flung it at the orator. |
| – Ah, mais c’est bete enfin! – воскликнул тот, вскакивая с дивана и смахивая пальцами с себя брызги чаю, – вспомнил Лютерову чернильницу! Сам же меня считает за сон и кидается стаканами в сон! Это по-женски! А ведь я так и подозревал, что ты делал только вид, что заткнул свои уши, а ты слушал… | “Ah, mais c’est bête enfin,” cried the latter, jumping up from the sofa and shaking the drops of tea off himself. “He remembers Luther’s inkstand! He takes me for a dream and throws glasses at a dream! It’s like a woman! I suspected you were only pretending to stop up your ears.” Akirill.com |
| В раму окна вдруг раздался со двора твердый и настойчивый стук. Иван Федорович вскочил с дивана. | A loud, persistent knocking was suddenly heard at the window. Ivan jumped up from the sofa. |
| – Слышишь, лучше отвори, – вскричал гость, – это брат твой Алеша с самым неожиданным и любопытным известием, уж я тебе отвечаю! | “Do you hear? You’d better open,” cried the visitor; “it’s your brother Alyosha with the most interesting and surprising news, I’ll be bound!” |
| – Молчи, обманщик, я прежде тебя знал, что это Алеша, я его предчувствовал, и уж конечно он не даром, конечно с “известием”!.. – воскликнул исступленно Иван. | “Be silent, deceiver, I knew it was Alyosha, I felt he was coming, and of course he has not come for nothing; of course he brings ‘news,’ ” Ivan exclaimed frantically. |
| – Отопри же, отопри ему. На дворе метель, а он брат твой. M-r, sait-il le temps qu’il fait? C’est a ne pas mettre un chien dehors… | “Open, open to him. There’s a snowstorm and he is your brother. Monsieur sait‐il le temps qu’il fait? C’est à ne pas mettre un chien dehors.” |
| Стук продолжался. Иван хотел было кинуться к окну, но что-то как бы вдруг связало ему ноги и руки. Изо всех сил он напрягался, как бы порвать свои путы, но тщетно. Стук в окно усиливался все больше и громче. Наконец вдруг порвались путы, и Иван Федорович вскочил на диване. Он дико осмотрелся. Обе свечки почти догорели, стакан, который он только что бросил в своего гостя, стоял пред ним на столе, а на противоположном диване никого не было. Стук в оконную раму, хотя и продолжался настойчиво, но совсем не так громко, как сейчас только мерещилось ему во сне, напротив, очень сдержанно. | The knocking continued. Ivan wanted to rush to the window, but something seemed to fetter his arms and legs. He strained every effort to break his chains, but in vain. The knocking at the window grew louder and louder. At last the chains were broken and Ivan leapt up from the sofa. He looked round him wildly. Both candles had almost burnt out, the glass he had just thrown at his visitor stood before him on the table, and there was no one on the sofa opposite. The knocking on the window frame went on persistently, but it was by no means so loud as it had seemed in his dream; on the contrary, it was quite subdued. |
| – Это не сон! Нет, клянусь, это был не сон, это все сейчас было! – вскричал Иван Федорович, бросился к окну и отворил форточку. | “It was not a dream! No, I swear it was not a dream, it all happened just now!” cried Ivan. He rushed to the window and opened the movable pane. |
| – Алеша, я ведь не велел приходить! – свирепо крикнул он брату. – В двух словах: чего тебе надо? В двух словах, слышишь? | “Alyosha, I told you not to come,” he cried fiercely to his brother. “In two words, what do you want? In two words, do you hear?” |
| – Час тому назад повесился Смердяков, – ответил со двора Алеша. Akirill.com | “An hour ago Smerdyakov hanged himself,” Alyosha answered from the yard. |
| – Пройди на крыльцо, сейчас отворю тебе, – сказал Иван, и пошел отворять Алеше. | “Come round to the steps, I’ll open at once,” said Ivan, going to open the door to Alyosha. |
| X. “ЭТО ОН ГОВОРИЛ!” | Chapter X. “It Was He Who Said That” |
| Алеша войдя сообщил Ивану Федоровичу, что час с небольшим назад прибежала к нему на квартиру Марья Кондратьевна и объявила, что Смердяков лишил себя жизни. “Вхожу этта к нему самовар прибрать, а он у стенки на гвоздочке висит”. На вопрос Алеши: “заявила ль она кому следует?” ответила, что никому не заявляла, а “прямо бросилась к вам к первому и всю дорогу бежала бегом”. Она была как помешанная, передавал Алеша, и вся дрожала как лист. | Alyosha coming in told Ivan that a little over an hour ago Marya Kondratyevna had run to his rooms and informed him Smerdyakov had taken his own life. “I went in to clear away the samovar and he was hanging on a nail in the wall.” On Alyosha’s inquiring whether she had informed the police, she answered that she had told no one, “but I flew straight to you, I’ve run all the way.” She seemed perfectly crazy, Alyosha reported, and was shaking like a leaf. |
| Когда же Алеша прибежал вместе с ней в их избу, то застал Смердякова все еще висевшим. На столе лежала записка: “Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не винить”. Алеша так и оставил эту записку на столе и пошел прямо к исправнику, у него обо всем заявил, “а оттуда прямо к тебе”, заключил Алеша, пристально вглядываясь в лицо Ивана. И все время, пока он рассказывал, он не отводил от него глаз как бы чем-то очень пораженный в выражении его лица. | When Alyosha ran with her to the cottage, he found Smerdyakov still hanging. On the table lay a note: “I destroy my life of my own will and desire, so as to throw no blame on any one.” Alyosha left the note on the table and went straight to the police captain and told him all about it. “And from him I’ve come straight to you,” said Alyosha, in conclusion, looking intently into Ivan’s face. He had not taken his eyes off him while he told his story, as though struck by something in his expression. |
| – Брат, – вскричал он вдруг, – ты верно ужасно болен! Ты смотришь и как будто не понимаешь, что я говорю. | “Brother,” he cried suddenly, “you must be terribly ill. You look and don’t seem to understand what I tell you.” |
| – Это хорошо, что ты пришел, – проговорил как бы задумчиво Иван и как бы вовсе не слыхав восклицания Алеши. – А ведь я знал, что он повесился. | “It’s a good thing you came,” said Ivan, as though brooding, and not hearing Alyosha’s exclamation. “I knew he had hanged himself.” |
| – От кого же? | “From whom?” |
| – Не знаю от кого. Но я знал. Знал ли я? Да, он мне сказал. Он сейчас еще мне говорил… | “I don’t know. But I knew. Did I know? Yes, he told me. He told me so just now.” |
| Иван стоял среди комнаты и говорил все так же задумчиво и смотря в землю. | Ivan stood in the middle of the room, and still spoke in the same brooding tone, looking at the ground. |
| – Кто он? – спросил Алеша, невольно оглядевшись кругом. | “Who is he?” asked Alyosha, involuntarily looking round. |
| – Он улизнул. | “He’s slipped away.” |
| Иван поднял голову и тихо улыбнулся: | Ivan raised his head and smiled softly. |
| – Он тебя испугался, тебя, голубя. Ты “чистый херувим”. Тебя Дмитрий херувимом зовет. Херувим… Громовый вопль восторга серафимов! Что такое серафим? Может быть целое созвездие. А может быть все то созвездие есть всего только какая-нибудь химическая молекула… Есть созвездие Льва и Солнца, не знаешь ли? | “He was afraid of you, of a dove like you. You are a ‘pure cherub.’ Dmitri calls you a cherub. Cherub!… the thunderous rapture of the seraphim. What are seraphim? Perhaps a whole constellation. But perhaps that constellation is only a chemical molecule. There’s a constellation of the Lion and the Sun. Don’t you know it?” |
| – Брат, сядь! – проговорил Алеша в испуге, – сядь, ради бога, на диван. Ты в бреду, приляг на подушку, вот так. Хочешь полотенце мокрое к голове? Может лучше станет? | “Brother, sit down,” said Alyosha in alarm. “For goodness’ sake, sit down on the sofa! You are delirious; put your head on the pillow, that’s right. Would you like a wet towel on your head? Perhaps it will do you good.” |
| – Дай полотенце, вот тут на стуле, я давеча сюда бросил. | “Give me the towel: it’s here on the chair. I just threw it down there.” |
| – Тут нет его. Не беспокойся, я знаю, где лежит; вот оно, – сказал Алеша, сыскав в другом углу комнаты, у туалетного столика Ивана, чистое, еще сложенное и не употребленное полотенце. Иван странно посмотрел на полотенце; память как бы в миг воротилась к нему. | “It’s not here. Don’t worry yourself. I know where it is—here,” said Alyosha, finding a clean towel, folded up and unused, by Ivan’s dressing‐ table in the other corner of the room. Ivan looked strangely at the towel: recollection seemed to come back to him for an instant. |
| – Постой, – привстал он с дивана, – я давеча, час назад, это самое полотенце взял оттуда же и смочил водой. Я прикладывал к голове и бросил сюда… как же оно сухое? другого не было. | “Stay”—he got up from the sofa—“an hour ago I took that new towel from there and wetted it. I wrapped it round my head and threw it down here … How is it it’s dry? There was no other.” |
| – Ты прикладывал это полотенце к голове? – спросил Алеша. | “You put that towel on your head?” asked Alyosha. |
| – Да, и ходил по комнате, час назад… Почему так свечки сгорели? который час? | “Yes, and walked up and down the room an hour ago … Why have the candles burnt down so? What’s the time?” |
| – Скоро двенадцать. | “Nearly twelve.” |
| – Нет, нет, нет! – вскричал вдруг Иван. – это был не сон! Он был, он тут сидел, вон на том диване. Когда ты стучал в окно, я бросил в него стакан… вот этот… Постой, я и прежде спал, но этот сон не сон. И прежде было. У меня, Алеша, теперь бывают сны… но они не сны, а наяву: я хожу, говорю и вижу… а сплю. Но он тут сидел, он был, вот на этом диване… Он ужасно глуп, Алеша, ужасно глуп, – за смеялся вдруг Иван и принялся шагать по комнате. | “No, no, no!” Ivan cried suddenly. “It was not a dream. He was here; he was sitting here, on that sofa. When you knocked at the window, I threw a glass at him … this one. Wait a minute. I was asleep last time, but this dream was not a dream. It has happened before. I have dreams now, Alyosha … yet they are not dreams, but reality. I walk about, talk and see … though I am asleep. But he was sitting here, on that sofa there…. He is frightfully stupid, Alyosha, frightfully stupid.” Ivan laughed suddenly and began pacing about the room. |
| – Кто глуп? Про кого ты говоришь, брат? – опять тоскливо спросил Алеша. | “Who is stupid? Of whom are you talking, brother?” Alyosha asked anxiously again. |
| – Чорт! Он ко мне повадился. Два раза был, даже почти три. Он дразнил меня тем, будто я сержусь, что он просто чорт, а не сатана с опаленными крыльями, в громе и блеске. Но он не сатана, это он лжет. Он самозванец. Он просто чорт, дрянной, мелкий чорт. Он в баню ходит. Раздень его и наверно отыщешь хвост, длинный, гладкий как у датской собаки, в аршин длиной, бурый… Алеша, ты озяб, ты в снегу был, хочешь чаю? Что? холодный? Хочешь велю поставить? C’est a ne pas mettre un chien dehors… | “The devil! He’s taken to visiting me. He’s been here twice, almost three times. He taunted me with being angry at his being a simple devil and not Satan, with scorched wings, in thunder and lightning. But he is not Satan: that’s a lie. He is an impostor. He is simply a devil—a paltry, trivial devil. He goes to the baths. If you undressed him, you’d be sure to find he had a tail, long and smooth like a Danish dog’s, a yard long, dun color…. Alyosha, you are cold. You’ve been in the snow. Would you like some tea? What? Is it cold? Shall I tell her to bring some? C’est à ne pas mettre un chien dehors….” |
| Алеша быстро сбегал к рукомойнику, намочил полотенце, уговорил Ивана опять сесть и обложил ему мокрым полотенцем голову. Сам сел подле него. | Alyosha ran to the washing‐stand, wetted the towel, persuaded Ivan to sit down again, and put the wet towel round his head. He sat down beside him. |
| – Что ты мне давеча говорил про Лизу? – начал опять Иван. (Он становился очень словоохотлив.) – Мне нравится Лиза. Я сказал про нее тебе что-то скверное. Я солгал, мне она нравится… Я боюсь завтра за Катю, больше всего боюсь. За будущее. Она завтра бросит меня и растопчет ногами. Она думает, что я из ревности к ней гублю Митю! Да, она это думает! Так вот нет же! Завтра крест, но не виселица. Нет, я не повешусь. Знаешь ли ты, что я никогда не могу лишить себя жизни, Алеша! От подлости, что ли? Я не трус. От жажды жить! Почему это я знал, что Смердяков повесился? Да, это он мне сказал… | “What were you telling me just now about Lise?” Ivan began again. (He was becoming very talkative.) “I like Lise. I said something nasty about her. It was a lie. I like her … I am afraid for Katya to‐morrow. I am more afraid of her than of anything. On account of the future. She will cast me off to‐morrow and trample me under foot. She thinks that I am ruining Mitya from jealousy on her account! Yes, she thinks that! But it’s not so. To‐morrow the cross, but not the gallows. No, I shan’t hang myself. Do you know, I can never commit suicide, Alyosha. Is it because I am base? I am not a coward. Is it from love of life? How did I know that Smerdyakov had hanged himself? Yes, it was he told me so.” |
| – И ты твердо уверен, что кто-то тут сидел? – спросил Алеша. | “And you are quite convinced that there has been some one here?” asked Alyosha. |
| – Вон на том диване, в углу. Ты бы его прогнал. Да ты же его и прогнал: он исчез как ты явился. Я люблю твое лицо, Алеша. Знал ли ты, что я люблю твое лицо? А он – это я, Алеша, я сам. Все мое низкое, все мое подлое и презренное! Да, я “романтик”, он это подметил… хоть это и клевета. Он ужасно глуп, но он этим берет. Он хитер, животно хитер, он знал, чем взбесить меня. Он все дразнил меня, что я в него верю и тем заставил меня его слушать. Он надул меня как мальчишку. Он мне впрочем сказал про меня много правды. Я бы никогда этого не сказал себе. Знаешь, Алеша, знаешь, – ужасно серьезно и как бы конфиденциально прибавил Иван, – я бы очень желал, чтоб он в самом деле был он, а не я! | “Yes, on that sofa in the corner. You would have driven him away. You did drive him away: he disappeared when you arrived. I love your face, Alyosha. Did you know that I loved your face? And he is myself, Alyosha. All that’s base in me, all that’s mean and contemptible. Yes, I am a romantic. He guessed it … though it’s a libel. He is frightfully stupid; but it’s to his advantage. He has cunning, animal cunning—he knew how to infuriate me. He kept taunting me with believing in him, and that was how he made me listen to him. He fooled me like a boy. He told me a great deal that was true about myself, though. I should never have owned it to myself. Do you know, Alyosha,” Ivan added in an intensely earnest and confidential tone, “I should be awfully glad to think that it was he and not I.” |
| – Он тебя измучил, – сказал Алеша, с состраданием смотря на брата. | “He has worn you out,” said Alyosha, looking compassionately at his brother. |
| – Дразнил меня! И знаешь, ловко, ловко: “Совесть! Что совесть? Я сам ее делаю. Зачем же я мучаюсь? По привычке. По всемирной человеческой привычке за семь тысяч лет. Так отвыкнем и будем боги”. – Это он говорил, это он говорил! | “He’s been teasing me. And you know he does it so cleverly, so cleverly. ‘Conscience! What is conscience? I make it up for myself. Why am I tormented by it? From habit. From the universal habit of mankind for the seven thousand years. So let us give it up, and we shall be gods.’ It was he said that, it was he said that!” |
| – А не ты, не ты? – ясно смотря на брата, неудержимо вскричал Алеша. – Ну и пусть его, брось его и забудь о нем! Пусть он унесет с собою все, что ты теперь проклинаешь, и никогда не приходит! | “And not you, not you?” Alyosha could not help crying, looking frankly at his brother. “Never mind him, anyway; have done with him and forget him. And let him take with him all that you curse now, and never come back!” |
| – Да, но он зол. Он надо мной смеялся. Он был дерзок, Алеша. – с содроганием обиды проговорил Иван. – Но он клеветал на меня, он во многом клеветал. Лгал мне же на меня же в глаза. “О, ты идешь совершить подвиг добродетели, объявишь, что убил отца, что лакей по твоему наущению убил отца”… | “Yes, but he is spiteful. He laughed at me. He was impudent, Alyosha,” Ivan said, with a shudder of offense. “But he was unfair to me, unfair to me about lots of things. He told lies about me to my face. ‘Oh, you are going to perform an act of heroic virtue: to confess you murdered your father, that the valet murdered him at your instigation.’ ” |
| – Брат, – прервал, Алеша, – удержись: не ты убил. Это неправда! | “Brother,” Alyosha interposed, “restrain yourself. It was not you murdered him. It’s not true!” |
| – Это он говорит, он, а он это знает. “Ты идешь совершить подвиг добродетели, а в добродетель-то и не веришь – вот, что тебя злит и мучит, вот отчего ты такой мстительный”. – Это он мне про меня говорил, а он знает, что говорит… | “That’s what he says, he, and he knows it. ‘You are going to perform an act of heroic virtue, and you don’t believe in virtue; that’s what tortures you and makes you angry, that’s why you are so vindictive.’ He said that to me about me and he knows what he says.” |
| – Это ты говоришь, а не он! – горестно воскликнул Алеша, – и говоришь в болезни, в бреду, себя мучая! | “It’s you say that, not he,” exclaimed Alyosha mournfully, “and you say it because you are ill and delirious, tormenting yourself.” |
| – Нет, он знает, что говорит. Ты, говорит, из гордости идешь, ты станешь и скажешь: “это я убил, и чего вы корчитесь от ужаса, вы лжете! Мнение ваше презираю, ужас ваш презираю”. – Это он про меня говорит, и вдруг говорит: “А знаешь, тебе хочется, чтоб они тебя похвалили: “Преступник, дескать, убийца, но какие у него великодушные чувства, брата спасти захотел и признался!” Вот это так уж ложь, Алеша! – вскричал вдруг Иван, засверкав глазами. – Я не хочу, чтобы меня смерды хвалили! Это он солгал, Алеша, солгал, клянусь тебе! Я бросил в него за это стаканом, и он расшибся об его морду. | “No, he knows what he says. ‘You are going from pride,’ he says. ‘You’ll stand up and say it was I killed him, and why do you writhe with horror? You are lying! I despise your opinion, I despise your horror!’ He said that about me. ‘And do you know you are longing for their praise—“he is a criminal, a murderer, but what a generous soul; he wanted to save his brother and he confessed.” ’ That’s a lie, Alyosha!” Ivan cried suddenly, with flashing eyes. “I don’t want the low rabble to praise me, I swear I don’t! That’s a lie! That’s why I threw the glass at him and it broke against his ugly face.” |
| – Брат, успокойся, перестань! – упрашивал Алеша. | “Brother, calm yourself, stop!” Alyosha entreated him. |
| – Нет, он умеет мучить, он жесток, – продолжал, не слушая, Иван. – Я всегда предчувствовал, зачем он приходит. “Пусть, говорит, ты шел из гордости, но ведь все же была и надежда, что уличат Смердякова и сошлют в каторгу, что Митю оправдают, а тебя осудят лишь нравственно – (слышишь, он тут смеялся!) – а другие так и похвалят. Но вот умер Смердяков, повесился, – ну и кто ж тебе там на суде теперь-то одному поверит? А ведь ты идешь, идешь, ты все-таки пойдешь, ты решил, что пойдешь. Для чего же ты идешь после этого?” Это страшно, Алеша, я не могу выносить таких вопросов. Кто смеет мне задавать такие вопросы! | “Yes, he knows how to torment one. He’s cruel,” Ivan went on, unheeding. “I had an inkling from the first what he came for. ‘Granting that you go through pride, still you had a hope that Smerdyakov might be convicted and sent to Siberia, and Mitya would be acquitted, while you would only be punished with moral condemnation’ (‘Do you hear?’ he laughed then)—‘and some people will praise you. But now Smerdyakov’s dead, he has hanged himself, and who’ll believe you alone? But yet you are going, you are going, you’ll go all the same, you’ve decided to go. What are you going for now?’ That’s awful, Alyosha. I can’t endure such questions. Who dare ask me such questions?” |
| – Брат, – прервал Алеша, замирая от страха, но все еще как бы надеясь образумить Ивана, – как же мог он говорить тебе про смерть Смердякова до моего прихода, когда еще никто и не знал о ней, да и времени не было никому узнать? | “Brother,” interposed Alyosha—his heart sank with terror, but he still seemed to hope to bring Ivan to reason—“how could he have told you of Smerdyakov’s death before I came, when no one knew of it and there was no time for any one to know of it?” |
| – Он говорил, – твердо произнес Иван, не допуская и сомнения. – Он только про это и говорил, если хочешь. “И добро бы ты, говорит, в добродетель верил: пусть не поверят мне, для принципа иду. Но ведь ты поросенок как Федор Павлович, и что тебе добродетель? Для чего же ты туда потащишься, если жертва твоя ни к чему не послужит? | “He told me,” said Ivan firmly, refusing to admit a doubt. “It was all he did talk about, if you come to that. ‘And it would be all right if you believed in virtue,’ he said. ‘No matter if they disbelieve you, you are going for the sake of principle. But you are a little pig like Fyodor Pavlovitch, and what do you want with virtue? Why do you want to go meddling if your sacrifice is of no use to any one? |
| А потому что ты сам не знаешь, для чего идешь! О ты бы много дал, чтоб узнать самому, для чего идешь! И будто ты решился? Ты еще не решился. Ты всю ночь будешь сидеть и решать: идти или нет? Но ты все-таки пойдешь и знаешь, что пойдешь, сам знаешь, что как бы ты ни решался, а решение уж не от тебя зависит. Пойдешь, потому что не смеешь не пойти. Почему не смеешь, – это уж сам угадай, вот тебе загадка!” Встал и ушел. Ты пришел, а он ушел. | Because you don’t know yourself why you go! Oh, you’d give a great deal to know yourself why you go! And can you have made up your mind? You’ve not made up your mind. You’ll sit all night deliberating whether to go or not. But you will go; you know you’ll go. You know that whichever way you decide, the decision does not depend on you. You’ll go because you won’t dare not to go. Why won’t you dare? You must guess that for yourself. That’s a riddle for you!’ He got up and went away. You came and he went. |
| Он меня трусом назвал, Алеша! Le mot de l’enigme, что я трус! “Не таким орлам воспарять над землей!” Это он прибавил, это он прибавил! И Смердяков это же говорил. Его надо убить! Катя меня презирает, я уже месяц это вижу, да и Лиза презирать начнет! “Идешь, чтоб тебя похвалили”, – это зверская ложь! И ты тоже презираешь меня, Алеша. Теперь я тебя опять возненавижу. И изверга ненавижу, и изверга ненавижу! Не хочу спасать изверга, пусть сгниет в каторге! Гимн запел! О, завтра я пойду, стану пред ними, и плюну им всем в глаза! | He called me a coward, Alyosha! Le mot de l’énigme is that I am a coward. ‘It is not for such eagles to soar above the earth.’ It was he added that—he! And Smerdyakov said the same. He must be killed! Katya despises me. I’ve seen that for a month past. Even Lise will begin to despise me! ‘You are going in order to be praised.’ That’s a brutal lie! And you despise me too, Alyosha. Now I am going to hate you again! And I hate the monster, too! I hate the monster! I don’t want to save the monster. Let him rot in Siberia! He’s begun singing a hymn! Oh, to‐morrow I’ll go, stand before them, and spit in their faces!” |
| Он вскочил в исступлении, сбросил с себя полотенце и принялся снова шагать по комнате. Алеша вспомнил давешние слова его: “Как будто я сплю наяву… Хожу, говорю и вижу, а сплю”. Именно как будто это совершалось теперь. Алеша не отходил от него. Мелькнула-было у него мысль бежать к доктору и привесть того, но он побоялся оставить брата одного: поручить его совсем некому было. Наконец Иван, мало-по-малу, стал совсем лишаться памяти. | He jumped up in a frenzy, flung off the towel, and fell to pacing up and down the room again. Alyosha recalled what he had just said. “I seem to be sleeping awake…. I walk, I speak, I see, but I am asleep.” It seemed to be just like that now. Alyosha did not leave him. The thought passed through his mind to run for a doctor, but he was afraid to leave his brother alone: there was no one to whom he could leave him. By degrees Ivan lost consciousness completely at last. |
| Он все продолжал говорить, говорил не умолкая, но уже совсем нескладно. Даже плохо выговаривал слова и вдруг сильно покачнулся на месте. Но Алеша успел поддержать его. Иван дал себя довести до постели, Алеша кое-как раздел его и уложил. Сам просидел над ним еще часа два. Больной спал крепко, без движения, тихо и ровно дыша. Алеша взял подушку и лег на диване не раздеваясь. Засыпая помолился о Мите и об Иване. | He still went on talking, talking incessantly, but quite incoherently, and even articulated his words with difficulty. Suddenly he staggered violently; but Alyosha was in time to support him. Ivan let him lead him to his bed. Alyosha undressed him somehow and put him to bed. He sat watching over him for another two hours. The sick man slept soundly, without stirring, breathing softly and evenly. Alyosha took a pillow and lay down on the sofa, without undressing. |
| Ему становилась понятною болезнь Ивана: “Муки гордого решения, глубокая совесть!” Бог, которому он не верил, и правда его одолевали сердце, все еще не хотевшее подчиниться. “Да, – неслось в голове Алеши, уже лежавшей на подушке, – да, коль Смердяков умер, то показанию Ивана никто уже не поверит; но он пойдет и покажет!” Алеша тихо улыбнулся: “Бог победит!” подумал он. “Или восстанет в свете правды, или… погибнет в ненависти, мстя себе и всем за то, что послужил тому, во что не верит”, горько прибавил Алеша и опять помолился за Ивана. | As he fell asleep he prayed for Mitya and Ivan. He began to understand Ivan’s illness. “The anguish of a proud determination. An earnest conscience!” God, in Whom he disbelieved, and His truth were gaining mastery over his heart, which still refused to submit. “Yes,” the thought floated through Alyosha’s head as it lay on the pillow, “yes, if Smerdyakov is dead, no one will believe Ivan’s evidence; but he will go and give it.” Alyosha smiled softly. “God will conquer!” he thought. “He will either rise up in the light of truth, or … he’ll perish in hate, revenging on himself and on every one his having served the cause he does not believe in,” Alyosha added bitterly, and again he prayed for Ivan. |
| КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ. | Book XII |
| СУДЕБНАЯ ОШИБКА. | A Judicial Error |
| I. РОКОВОЙ ДЕНЬ. | Chapter I. The Fatal Day |
| На другой день после описанных мною событий, в десять часов утра, открылось заседание нашего окружного суда, и начался суд над Дмитрием Карамазовым. | At ten o’clock in the morning of the day following the events I have described, the trial of Dmitri Karamazov began in our district court. |
| Скажу вперед и скажу с настойчивостью: я далеко не считаю себя в силах передать все то, что произошло на суде, и не только в надлежащей полноте, но даже и в надлежащем порядке. Мне все кажется, что если бы все припомнить и все как следует разъяснить, то потребуется целая книга и даже пребольшая. А потому пусть не посетуют на меня, что я передам лишь то, что меня лично поразило и что я особенно запомнил. Я мог принять второстепенное за главнейшее, даже совсем упустить самые резкие необходимейшие черты… А впрочем вижу, что лучше не извиняться. Сделаю, как умею, и читатели сами поймут, что я сделал лишь как умел. | I hasten to emphasize the fact that I am far from esteeming myself capable of reporting all that took place at the trial in full detail, or even in the actual order of events. I imagine that to mention everything with full explanation would fill a volume, even a very large one. And so I trust I may not be reproached, for confining myself to what struck me. I may have selected as of most interest what was of secondary importance, and may have omitted the most prominent and essential details. But I see I shall do better not to apologize. I will do my best and the reader will see for himself that I have done all I can. |
| И во-первых, прежде чем мы войдем в залу суда, упомяну о том, что меня в этот день особенно удивило. Впрочем удивило не одного меня, а, как оказалось впоследствии, и всех. Именно: все знали, что дело это заинтересовало слишком многих, что все сгорали от нетерпения, когда начнется суд, что в обществе нашем много говорили, предполагали, восклицали, мечтали уже целые два месяца. Все знали тоже, что дело это получило всероссийскую огласку, но все-таки не представляли себе, что оно до такой уже жгучей, до такой раздражительной степени потрясло всех и каждого, да и не у нас только, а повсеместно, как оказалось это на самом суде в этот день. | And, to begin with, before entering the court, I will mention what surprised me most on that day. Indeed, as it appeared later, every one was surprised at it, too. We all knew that the affair had aroused great interest, that every one was burning with impatience for the trial to begin, that it had been a subject of talk, conjecture, exclamation and surmise for the last two months in local society. Every one knew, too, that the case had become known throughout Russia, but yet we had not imagined that it had aroused such burning, such intense, interest in every one, not only among ourselves, but all over Russia. |
| К этому дню к нам съехались гости не только из нашего губернского города, но и из некоторых других городов России, а наконец из Москвы и из Петербурга. Приехали юристы, приехало даже несколько знатных лиц, а также и дамы. Все билеты были расхватаны. Для особенно почетных и знатных посетителей из мужчин отведены были даже совсем уже необыкновенные места сзади стола, за которым помещался суд: там появился целый ряд занятых разными особами кресел, чего никогда у нас прежде не допускалось. | This became evident at the trial this day. Visitors had arrived not only from the chief town of our province, but from several other Russian towns, as well as from Moscow and Petersburg. Among them were lawyers, ladies, and even several distinguished personages. Every ticket of admission had been snatched up. A special place behind the table at which the three judges sat was set apart for the most distinguished and important of the men visitors; a row of arm‐chairs had been placed there—something exceptional, which had never been allowed before. |
| Особенно много оказалось дам, – наших и приезжих, я думаю, даже не менее половины всей публики. Одних только съехавшихся отовсюду юристов оказалось так много, что даже не знали уж, где их и поместить, так как все билеты давно уже были розданы, выпрошены и вымолены. Я видел сам, как в конце залы за эстрадой была временно и наскоро устроена особая загородка, в которую впустили всех этих съехавшихся юристов, и они почли себя даже счастливыми, что могли тут хоть стоять, потому что стулья, чтобы выгадать место, были из этой загородки совсем вынесены, и вся набравшаяся толпа простояла все “дело”, густо сомкнувшеюся кучей, плечом к плечу. Некоторые из дам, особенно из приезжих, явились на хорах залы чрезвычайно разряженные, но большинство дам даже и о нарядах забыло. На их лицах читалось истерическое, жадное, болезненное почти любопытство. | A large proportion—not less than half of the public—were ladies. There was such a large number of lawyers from all parts that they did not know where to seat them, for every ticket had long since been eagerly sought for and distributed. I saw at the end of the room, behind the platform, a special partition hurriedly put up, behind which all these lawyers were admitted, and they thought themselves lucky to have standing room there, for all chairs had been removed for the sake of space, and the crowd behind the partition stood throughout the case closely packed, shoulder to shoulder. Some of the ladies, especially those who came from a distance, made their appearance in the gallery very smartly dressed, but the majority of the ladies were oblivious even of dress. Their faces betrayed hysterical, intense, almost morbid, curiosity. |
| Одна из характернейших особенностей всего этого собравшегося в зале общества, и которую необходимо отметить, состояла в том, что, как и оправдалось потом по многим наблюдениям, почти все дамы, по крайней мере огромнейшее большинство их, стояли за Митю и за оправдание его. Может быть, главное, потому что о нем составилось представление как о покорителе женских сердец. | A peculiar fact—established afterwards by many observations—was that almost all the ladies, or, at least the vast majority of them, were on Mitya’s side and in favor of his being acquitted. This was perhaps chiefly owing to his reputation as a conqueror of female hearts. |
| Знали, что явятся две женщины-соперницы. Одна из них, то есть Катерина Ивановна, особенно всех интересовала; про нее рассказывалось чрезвычайно много необыкновенного, про ее страсть к Мите, несмотря даже на его преступление, рассказывались удивительные анекдоты. Особенно упоминалось об ее гордости (она почти никому в нашем городе не сделала визитов), об “аристократических связях”. Говорили, что она намерена просить правительство, чтоб ей позволили сопровождать преступника на каторгу и обвенчаться с ним где-нибудь в рудниках под землей. | It was known that two women rivals were to appear in the case. One of them—Katerina Ivanovna—was an object of general interest. All sorts of extraordinary tales were told about her, amazing anecdotes of her passion for Mitya, in spite of his crime. Her pride and “aristocratic connections” were particularly insisted upon (she had called upon scarcely any one in the town). People said she intended to petition the Government for leave to accompany the criminal to Siberia and to be married to him somewhere in the mines. |
| С неменьшим волнением ожидали появления на суде и Грушеньки, как соперницы Катерины Ивановны. С мучительным любопытством ожидали встречи пред судом двух соперниц – аристократической гордой девушки и “гетеры”; Грушенька впрочем была известнее нашим дамам, чем Катерина Ивановна. Ее, “по губительницу Федора Павловича и несчастного сына его”, видали наши дамы и прежде, и все, почти до единой, удивлялись, как в такую “самую обыкновенную, совсем даже некрасивую собой русскую мещанку” могли до такой степени влюбиться отец и сын. Словом, толков было много. | The appearance of Grushenka in court was awaited with no less impatience. The public was looking forward with anxious curiosity to the meeting of the two rivals—the proud aristocratic girl and “the hetaira.” But Grushenka was a more familiar figure to the ladies of the district than Katerina Ivanovna. They had already seen “the woman who had ruined Fyodor Pavlovitch and his unhappy son,” and all, almost without exception, wondered how father and son could be so in love with “such a very common, ordinary Russian girl, who was not even pretty.” In brief, there was a great deal of talk. |
| Мне положительно известно, что собственно в нашем городе произошло даже несколько серьезных семейных ссор из-за Мити. Многие дамы горячо поссорились со своими супругами за разность взглядов на все это ужасное дело, и естественно после того, что все мужья этих дам явились в залу суда уже не только нерасположенными к подсудимому, но даже озлобленными против него. И вообще положительно можно было сказать, что, в противоположность дамскому, весь мужской элемент был настроен против подсудимого. Виднелись строгие, нахмуренные лица, другие даже совсем злобные, и это во множестве. | I know for a fact that there were several serious family quarrels on Mitya’s account in our town. Many ladies quarreled violently with their husbands over differences of opinion about the dreadful case, and it was only natural that the husbands of these ladies, far from being favorably disposed to the prisoner, should enter the court bitterly prejudiced against him. In fact, one may say pretty certainly that the masculine, as distinguished from the feminine, part of the audience were biased against the prisoner. There were numbers of severe, frowning, even vindictive faces. Mitya, indeed, had managed to offend many people during his stay in the town. |
| Правда и то, что Митя многих из них сумел оскорбить лично во время своего у нас пребывания. Конечно иные из посетителей были почти даже веселы и весьма безучастны собственно к судьбе Мити, но все же опять-таки не к рассматривавшемуся делу; все были заняты исходом его, и большинство мужчин решительно желало кары преступнику, кроме разве юристов, которым дорога была не нравственная сторона дела, а лишь так-сказать современно-юридическая. Всех волновал приезд знаменитого Фетюковича. Талант его был известен повсеместно, и это уже не в первый раз, что он являлся в провинции защищать громкие уголовные дела. | Some of the visitors were, of course, in excellent spirits and quite unconcerned as to the fate of Mitya personally. But all were interested in the trial, and the majority of the men were certainly hoping for the conviction of the criminal, except perhaps the lawyers, who were more interested in the legal than in the moral aspect of the case. Everybody was excited at the presence of the celebrated lawyer, Fetyukovitch. His talent was well known, and this was not the first time he had defended notorious criminal cases in the provinces. |
| И после его защиты таковые дела всегда становились знаменитыми на всю Россию и надолго памятными. Ходило несколько анекдотов и о нашем прокуроре и о председателе суда. Рассказывалось, что наш прокурор трепетал встречи с Фетюковичем, что это были старинные враги еще с Петербурга, еще с начала их карьеры, что самолюбивый наш Ипполит Кириллович, считавший себя постоянно кем-то обиженным еще с Петербурга, за то что не были надлежаще оценены его таланты, воскрес было духом над делом Карамазовых и мечтал даже воскресить этим делом свое увядшее поприще, но что пугал его лишь Фетюкович. | And if he defended them, such cases became celebrated and long remembered all over Russia. There were stories, too, about our prosecutor and about the President of the Court. It was said that Ippolit Kirillovitch was in a tremor at meeting Fetyukovitch, and that they had been enemies from the beginning of their careers in Petersburg, that though our sensitive prosecutor, who always considered that he had been aggrieved by some one in Petersburg because his talents had not been properly appreciated, was keenly excited over the Karamazov case, and was even dreaming of rebuilding his flagging fortunes by means of it, Fetyukovitch, they said, was his one anxiety. |
| Но насчет трепета пред Фетюковичем суждения были не совсем справедливы. Прокурор наш был не из таких характеров, которые падают духом пред опасностью, а напротив из тех, чье самолюбие вырастает и окрыляется именно по мере возрастания опасности. Вообще же надо заметить, что прокурор наш был слишком горяч и болезненно восприимчив. В иное дело он клал всю свою душу и вел его так, как бы от решения его зависела вся его судьба и все его достояние. | But these rumors were not quite just. Our prosecutor was not one of those men who lose heart in face of danger. On the contrary, his self‐confidence increased with the increase of danger. It must be noted that our prosecutor was in general too hasty and morbidly impressionable. He would put his whole soul into some case and work at it as though his whole fate and his whole fortune depended on its result. |
| В юридическом мире над этим несколько смеялись, ибо наш прокурор именно этим качеством своим заслужил даже некоторую известность, если далеко не повсеместно, то гораздо большую, чем можно было предположить в виду его скромного места в нашем суде. Особенно смеялись над его страстью к психологии. По-моему, все ошибались: наш прокурор, как человек и характер, кажется мне, был гораздо серьезнее, чем многие о нем думали. Но уж так не умел поставить себя этот болезненный человек с самых первых своих шагов еще в начале поприща, а затем и во всю свою жизнь. | This was the subject of some ridicule in the legal world, for just by this characteristic our prosecutor had gained a wider notoriety than could have been expected from his modest position. People laughed particularly at his passion for psychology. In my opinion, they were wrong, and our prosecutor was, I believe, a character of greater depth than was generally supposed. But with his delicate health he had failed to make his mark at the outset of his career and had never made up for it later. |
| Что же до председателя нашего суда, то о нем можно сказать лишь то, что это был человек образованный, гуманный, практически знающий дело и самых современных идей. Был он довольно самолюбив, но о карьере своей не очень заботился. Главная цель его жизни заключалась в том, чтобы быть передовым человеком. При том имел связи и состояние. На дело Карамазовых, как оказалось потом, он смотрел довольно горячо, но лишь в общем смысле. Его занимало явление, классификация его, взгляд на него как на продукт наших социальных основ. как на характеристику русского элемента, и проч., и проч. К личному же характеру дела, к трагедии его, равно как и к личностям участвующих лиц, начиная с подсудимого, он относился довольно безразлично и отвлеченно, как впрочем может быть и следовало. | As for the President of our Court, I can only say that he was a humane and cultured man, who had a practical knowledge of his work and progressive views. He was rather ambitious, but did not concern himself greatly about his future career. The great aim of his life was to be a man of advanced ideas. He was, too, a man of connections and property. He felt, as we learnt afterwards, rather strongly about the Karamazov case, but from a social, not from a personal standpoint. He was interested in it as a social phenomenon, in its classification and its character as a product of our social conditions, as typical of the national character, and so on, and so on. His attitude to the personal aspect of the case, to its tragic significance and the persons involved in it, including the prisoner, was rather indifferent and abstract, as was perhaps fitting, indeed. |
| Задолго до появления суда зала была уже набита битком. У нас зала суда лучшая в городе, обширная, высокая, звучная. Направо от членов суда, помещавшихся на некотором возвышении, был приготовлен стол и два ряда кресел для присяжных заседателей. Налево было место подсудимого и его защитника. | The court was packed and overflowing long before the judges made their appearance. Our court is the best hall in the town—spacious, lofty, and good for sound. On the right of the judges, who were on a raised platform, a table and two rows of chairs had been put ready for the jury. On the left was the place for the prisoner and the counsel for the defense. |
| На средине залы, близ помещения суда стоял стол с “вещественными доказательствами”. На нем лежали окровавленный шелковый белый халат Федора Павловича, роковой медный пестик, коим было совершено предполагаемое убийство, рубашка Мити с запачканным кровью рукавом, его сюртук весь в кровавых пятнах сзади на месте кармана, в который он сунул тогда свой весь мокрый от крови платок, самый платок, весь заскорузлый от крови, теперь уже совсем пожелтевший, пистолет, заряженный для самоубийства Митей у Перхотина и отобранный у него тихонько в Мокром Трифоном Борисовичем, конверт с надписью, в котором были приготовлены для Грушеньки три тысячи, и розовая тоненькая ленточка, которою он был обвязан, и прочие многие предметы, которых и не упомню. | In the middle of the court, near the judges, was a table with the “material proofs.” On it lay Fyodor Pavlovitch’s white silk dressing‐gown, stained with blood; the fatal brass pestle with which the supposed murder had been committed; Mitya’s shirt, with a blood‐stained sleeve; his coat, stained with blood in patches over the pocket in which he had put his handkerchief; the handkerchief itself, stiff with blood and by now quite yellow; the pistol loaded by Mitya at Perhotin’s with a view to suicide, and taken from him on the sly at Mokroe by Trifon Borissovitch; the envelope in which the three thousand roubles had been put ready for Grushenka, the narrow pink ribbon with which it had been tied, and many other articles I don’t remember. |
| На некотором расстоянии дальше, в глубь залы, начинались места для публики, но еще пред балюстрадой стояло несколько кресел для тех свидетелей, уже давших свое показание, которые будут оставлены в зале. В десять часов появился суд в составе председателя, одного члена и одного почетного мирового судьи. Разумеется, тотчас же появился и прокурор. Председатель был плотный, коренастый человек, ниже среднего роста, с гемороидальным лицом, лет пятидесяти, с темными с проседью волосами, коротко обстриженными, и в красной ленте – не помню уж какого ордена. | In the body of the hall, at some distance, came the seats for the public. But in front of the balustrade a few chairs had been placed for witnesses who remained in the court after giving their evidence. At ten o’clock the three judges arrived—the President, one honorary justice of the peace, and one other. The prosecutor, of course, entered immediately after. The President was a short, stout, thick‐set man of fifty, with a dyspeptic complexion, dark hair turning gray and cut short, and a red ribbon, of what Order I don’t remember. |
| Прокурор же показался мне, – да и не мне, а всем, очень уж как-то бледным, почти с зеленым лицом, почему-то как бы внезапно похудевшим в одну может быть ночь, потому что я всего только третьего дня видел его совсем еще в своем виде. Председатель начал с вопроса судебному приставу: все ли явились присяжные заседатели?.. Вижу однако, что так более продолжать не могу, уже потому даже, что многого не расслышал, в другое пропустил вникнуть, третье забыл упомнить, а главное потому что, как уже и сказал я выше, если все припоминать, что было сказано и что произошло, то буквально не достанет у меня ни времени, ни места. | The prosecutor struck me and the others, too, as looking particularly pale, almost green. His face seemed to have grown suddenly thinner, perhaps in a single night, for I had seen him looking as usual only two days before. The President began with asking the court whether all the jury were present. But I see I can’t go on like this, partly because some things I did not hear, others I did not notice, and others I have forgotten, but most of all because, as I have said before, I have literally no time or space to mention everything that was said and done. |
| Знаю только, что присяжных заседателей, тою и другою стороной, то есть защитником и прокурором отведено было не очень много. Состав же двенадцати присяжных запомнил: четыре наших чиновника, два купца и шесть крестьян и мещан нашего города. У нас в обществе, я помню, еще задолго до суда, с некоторым удивлением спрашивали, особенно дамы: “Неужели такое тонкое, сложное и психологическое дело будет отдано на роковое решение каким-то чиновникам и наконец мужикам, и “что де поймет тут какой-нибудь такой чиновник, тем более мужик?” | I only know that neither side objected to very many of the jurymen. I remember the twelve jurymen—four were petty officials of the town, two were merchants, and six peasants and artisans of the town. I remember, long before the trial, questions were continually asked with some surprise, especially by ladies: “Can such a delicate, complex and psychological case be submitted for decision to petty officials and even peasants?” and “What can an official, still more a peasant, understand in such an affair?” |
| В самом деле, все эти четыре чиновника, попавшие в состав присяжных, были люди мелкие, малочиновные, седые, – один только из них был несколько помоложе, – в обществе нашем малоизвестные, прозябавшие на мелком жалованье, имевшие должно быть старых жен, которых никуда нельзя показать, и по куче детей, может быть даже босоногих, много-много что развлекавшие свой досуг где-нибудь картишками и, уж разумеется, никогда не прочитавшие ни одной книги. Два же купца имели хоть и степенный вид, но были как-то странно молчаливы и неподвижны; один из них брил бороду и был одет по-немецки; другой, с седенькою бородкой, имел на шее, на красной ленте, какую-то медаль. | All the four officials in the jury were, in fact, men of no consequence and of low rank. Except one who was rather younger, they were gray‐headed men, little known in society, who had vegetated on a pitiful salary, and who probably had elderly, unpresentable wives and crowds of children, perhaps even without shoes and stockings. At most, they spent their leisure over cards and, of course, had never read a single book. The two merchants looked respectable, but were strangely silent and stolid. One of them was close‐shaven, and was dressed in European style; the other had a small, gray beard, and wore a red ribbon with some sort of a medal upon it on his neck. |
| Про мещан и крестьян и говорить нечего. Наши скотопригоньевские мещане почти те же крестьяне, даже пашут. Двое из них были тоже в немецком платье и оттого-то может быть грязнее и непригляднее на вид, чем остальные четверо. Так что действительно могла зайти мысль, как зашла и мне, например, только что я их рассмотрел: “что могут такие постичь в таком деле?” Тем не менее лица их производили какое-то странно-внушительное и почти грозящее впечатление, были строги и нахмурены. | There is no need to speak of the artisans and the peasants. The artisans of Skotoprigonyevsk are almost peasants, and even work on the land. Two of them also wore European dress, and, perhaps for that reason, were dirtier and more uninviting‐looking than the others. So that one might well wonder, as I did as soon as I had looked at them, “what men like that could possibly make of such a case?” Yet their faces made a strangely imposing, almost menacing, impression; they were stern and frowning. |
| Наконец председатель объявил к слушанию дело об убийстве отставного титулярного советника Федора Павловича Карамазова, – не помню вполне, как он тогда выразился. Судебному приставу велено было ввести подсудимого, и вот появился Митя. Все затихло в зале, муху можно было услышать. Не знаю как на других, но вид Мити произвел на меня самое неприятное впечатление. Главное, он явился ужасным франтом, в новом с иголочки сюртуке. | At last the President opened the case of the murder of Fyodor Pavlovitch Karamazov. I don’t quite remember how he described him. The court usher was told to bring in the prisoner, and Mitya made his appearance. There was a hush through the court. One could have heard a fly. I don’t know how it was with others, but Mitya made a most unfavorable impression on me. He looked an awful dandy in a brand‐new frock‐coat. |
| Я узнал потом, что он нарочно заказал к этому дню себе сюртук в Москве, прежнему портному, у которого сохранилась его мерка. Был он в новешеньких черных лайковых перчатках и в щегольском белье. Он прошел своими длинными аршинными шагами, прямо до неподвижности смотря пред собою, и сел на свое место с самым бестрепетным видом. | I heard afterwards that he had ordered it in Moscow expressly for the occasion from his own tailor, who had his measure. He wore immaculate black kid gloves and exquisite linen. He walked in with his yard‐long strides, looking stiffly straight in front of him, and sat down in his place with a most unperturbed air. |
| Тут же, сейчас же явился и защитник, знаменитый Фетюкович, и как бы какой-то подавленный гул пронесся в зале. Это был длинный, сухой человек, с длинными, тонкими ногами, с чрезвычайно длинными, бледными тонкими пальцами, с обритым лицом, со скромно причесанными, довольно короткими волосами, с тонкими изредка кривившимися, не то насмешкой, не то улыбкой губами. На вид ему было лет сорок. Лицо его было бы и приятным, если бы не глаза его, сами по себе небольшие и невыразительные, но до редкости близко один от другого поставленные, так что их разделяла всего только одна тонкая косточка его продолговатого тонкого носа. свидетелей и экспертов. | At the same moment the counsel for defense, the celebrated Fetyukovitch, entered, and a sort of subdued hum passed through the court. He was a tall, spare man, with long thin legs, with extremely long, thin, pale fingers, clean‐shaven face, demurely brushed, rather short hair, and thin lips that were at times curved into something between a sneer and a smile. He looked about forty. His face would have been pleasant, if it had not been for his eyes, which, in themselves small and inexpressive, were set remarkably close together, with only the thin, long nose as a dividing line between them. |
| Словом, физиономия эта имела в себе что-то резко птичье, что поражало. Он был во фраке и в белом галстуке. Помню первый опрос Мити председателем, то есть об имени, звании и пр. Митя ответил резко, но как-то неожиданно громко, так что председатель встряхнул даже головой и почти с удивлением посмотрел на него. Затем был прочитан список лиц, вызванных к судебному следствию, то есть | In fact, there was something strikingly birdlike about his face. He was in evening dress and white tie. I remember the President’s first questions to Mitya, about his name, his calling, and so on. Mitya answered sharply, and his voice was so unexpectedly loud that it made the President start and look at the prisoner with surprise. Then followed a list of persons who were to take part in the proceedings—that is, of the witnesses and experts. |
| Список был длинный; четверо из свидетелей не явились: Миусов, бывший в настоящее время уже в Париже, но показание которого имелось еще в предварительном следствии, г-жа Хохлакова и помещик Максимов по болезни и Смердяков за внезапною смертью, при чем было представлено свидетельство от полиции. Известие о Смердякове вызвало сильное шевеление и шепот в зале. Конечно, в публике многие еще вовсе не знали об этом внезапном эпизоде самоубийства. Но что особенно поразило, это – внезапная выходка Мити: только что донесли о Смердякове, как вдруг он со своего места воскликнул на всю залу. | It was a long list. Four of the witnesses were not present—Miüsov, who had given evidence at the preliminary inquiry, but was now in Paris; Madame Hohlakov and Maximov, who were absent through illness; and Smerdyakov, through his sudden death, of which an official statement from the police was presented. The news of Smerdyakov’s death produced a sudden stir and whisper in the court. Many of the audience, of course, had not heard of the sudden suicide. What struck people most was Mitya’s sudden outburst. As soon as the statement of Smerdyakov’s death was made, he cried out aloud from his place: |
| – Собаке собачья смерть! | “He was a dog and died like a dog!” |
| Помню, как бросился к нему его защитник и как председатель обратился к нему с угрозой принять строгие меры, если еще раз повторится подобная этой выходка. Митя отрывисто и кивая головой, но как будто совсем не раскаиваясь, несколько раз повторил вполголоса защитнику: | I remember how his counsel rushed to him, and how the President addressed him, threatening to take stern measures, if such an irregularity were repeated. Mitya nodded and in a subdued voice repeated several times abruptly to his counsel, with no show of regret: |
| – Не буду, не буду! Сорвалось! Больше не буду! И уж конечно этот коротенький эпизод послужил не в его пользу во мнении присяжных и публики. Объявлялся характер и рекомендовал себя сам. Под этим-то впечатлением был прочитан секретарем суда обвинительный акт. | “I won’t again, I won’t. It escaped me. I won’t do it again.” And, of course, this brief episode did him no good with the jury or the public. His character was displayed, and it spoke for itself. It was under the influence of this incident that the opening statement was read. It was rather short, but circumstantial. |
| Он был довольно краток, но обстоятелен. Излагались лишь главнейшие причины, почему привлечен такой-то, почему его должно было предать суду, и так далее. Тем не менее он произвел на меня сильное впечатление. Секретарь прочел четко, звучно, отчетливо. Вся эта трагедия как бы вновь появилась пред всеми выпукло, концентрично, освещенная роковым, неумолимым светом. Помню, как сейчас же по прочтении председатель громко и внушительно спросил Митю: | It only stated the chief reasons why he had been arrested, why he must be tried, and so on. Yet it made a great impression on me. The clerk read it loudly and distinctly. The whole tragedy was suddenly unfolded before us, concentrated, in bold relief, in a fatal and pitiless light. I remember how, immediately after it had been read, the President asked Mitya in a loud impressive voice: |
| – Подсудимый, признаете ли вы себя виновным? | “Prisoner, do you plead guilty?” |
| Митя вдруг встал с места: | Mitya suddenly rose from his seat. |
| – Признаю себя виновным в пьянстве и разврате, – воскликнул он каким-то опять-таки неожиданным, почти исступленным голосом, – в лени и в дебоширстве. Хотел стать навеки честным человеком именно в ту секунду, когда подсекла судьба! Но в смерти старика, врага моего и отца – не виновен! Но в ограблении его – нет, нет, не виновен, да и не могу быть виновным: Дмитрий Карамазов подлец, но не вор! | “I plead guilty to drunkenness and dissipation,” he exclaimed, again in a startling, almost frenzied, voice, “to idleness and debauchery. I meant to become an honest man for good, just at the moment when I was struck down by fate. But I am not guilty of the death of that old man, my enemy and my father. No, no, I am not guilty of robbing him! I could not be. Dmitri Karamazov is a scoundrel, but not a thief.” |
| Прокричав это, он сел на место, видимо весь дрожа. Председатель снова обратился к нему с кратким, но назидательным увещанием отвечать лишь на вопросы, а не вдаваться в посторонние и исступленные восклицания. Затем велел приступить к судебному следствию. Ввели всех свидетелей для присяги. Тут я увидел их всех разом. Впрочем, братья подсудимого были допущены к свидетельству без присяги. После увещания священника и председателя, свидетелей увели и рассадили по возможности порознь. Затем стали вызывать их по одному. | He sat down again, visibly trembling all over. The President again briefly, but impressively, admonished him to answer only what was asked, and not to go off into irrelevant exclamations. Then he ordered the case to proceed. All the witnesses were led up to take the oath. Then I saw them all together. The brothers of the prisoner were, however, allowed to give evidence without taking the oath. After an exhortation from the priest and the President, the witnesses were led away and were made to sit as far as possible apart from one another. Then they began calling them up one by one. |
| II. ОПАСНЫЕ СВИДЕТЕЛИ. | Chapter II. Dangerous Witnesses |
| Не знаю, были ли свидетели прокурорские и от защиты разделены председателем как-нибудь на группы и в каком именно порядке предположено было вызывать их. Должно быть все это было. Знаю только, что первыми стали вызывать свидетелей прокурорских. Повторяю, я не намерен описывать все допросы и шаг за шагом. К тому же мое описание вышло бы отчасти и лишним, потому что в речах прокурора и защитника, когда приступили к прениям, весь ход и смысл всех данных и выслушанных показаний были сведены как бы в одну точку с ярким и характерным освещением, а эти две замечательные речи я по крайней мере местами записал в полноте и передам в свое время, равно как и один чрезвычайный и совсем неожиданный эпизод процесса, разыгравшийся внезапно еще до судебных прений и несомненно повлиявший на грозный и роковой исход его. | I do not know whether the witnesses for the defense and for the prosecution were separated into groups by the President, and whether it was arranged to call them in a certain order. But no doubt it was so. I only know that the witnesses for the prosecution were called first. I repeat I don’t intend to describe all the questions step by step. Besides, my account would be to some extent superfluous, because in the speeches for the prosecution and for the defense the whole course of the evidence was brought together and set in a strong and significant light, and I took down parts of those two remarkable speeches in full, and will quote them in due course, together with one extraordinary and quite unexpected episode, which occurred before the final speeches, and undoubtedly influenced the sinister and fatal outcome of the trial. |
| Замечу только, что с самых первых минут суда выступила ярко некоторая особая характерность этого “дела”, всеми замеченная, именно: необыкновенная сила обвинения сравнительно со средствами, какие имела защита. Это все поняли в первый миг, когда в этой грозной зале суда начали, концентрируясь, группироваться факты и стали постепенно выступать весь этот ужас и вся эта кровь наружу. | I will only observe that from the first moments of the trial one peculiar characteristic of the case was conspicuous and observed by all, that is, the overwhelming strength of the prosecution as compared with the arguments the defense had to rely upon. Every one realized it from the first moment that the facts began to group themselves round a single point, and the whole horrible and bloody crime was gradually revealed. |
| Всем может быть стало понятно еще с самых первых шагов, что это совсем даже и не спорное дело, что тут нет сомнений, что в сущности никаких бы и прений не надо, что прения будут лишь только для формы, а что преступник виновен, виновен явно, виновен окончательно. Я думаю даже, что и все дамы, все до единой, с таким нетерпением жаждавшие оправдания интересного подсудимого, были в то же время совершенно уверены в полной его виновности. | Every one, perhaps, felt from the first that the case was beyond dispute, that there was no doubt about it, that there could be really no discussion, and that the defense was only a matter of form, and that the prisoner was guilty, obviously and conclusively guilty. I imagine that even the ladies, who were so impatiently longing for the acquittal of the interesting prisoner, were at the same time, without exception, convinced of his guilt. |
| Мало того, мне кажется, они бы даже огорчились, если бы виновность его не столь подтвердилась, ибо тогда не было бы такого эффекта в развязке, когда оправдают преступника. А что его оправдают – в этом, странное дело, все дамы были окончательно убеждены почти до самой последней минуты: “виновен, но оправдают из гуманности, из новых идей, из новых чувств, которые теперь пошли”, и проч., и проч. Для того-то они и сбежались сюда с таким нетерпением. | What’s more, I believe they would have been mortified if his guilt had not been so firmly established, as that would have lessened the effect of the closing scene of the criminal’s acquittal. That he would be acquitted, all the ladies, strange to say, were firmly persuaded up to the very last moment. “He is guilty, but he will be acquitted, from motives of humanity, in accordance with the new ideas, the new sentiments that had come into fashion,” and so on, and so on. And that was why they had crowded into the court so impatiently. |
| Мужчины же наиболее интересовались борьбой прокурора и славного Фетюковича. Все удивлялись и спрашивали себя: что может сделать из такого потерянного дела, из такого выеденного яйца даже и такой талант как Фетюкович? а потому с напряженным вниманием следили шаг за шагом за его подвигами. Но Фетюкович до самого конца, до самой речи своей остался для всех загадкой. Опытные люди предчувствовали, что у него есть система, что у него уже нечто составилось, что впереди у него есть цель. но какая она – угадать было почти невозможно. | The men were more interested in the contest between the prosecutor and the famous Fetyukovitch. All were wondering and asking themselves what could even a talent like Fetyukovitch’s make of such a desperate case; and so they followed his achievements, step by step, with concentrated attention. But Fetyukovitch remained an enigma to all up to the very end, up to his speech. Persons of experience suspected that he had some design, that he was working towards some object, but it was almost impossible to guess what it was. |
| Его уверенность и самонадеянность бросались однако же в глаза. Кроме того, все с удовольствием сейчас же заметили, что он, в такое краткое пребывание у нас, всего в какие-нибудь три дня может быть, сумел удивительно ознакомиться с делом и “до тонкости изучил его”. С наслаждением рассказывали например, потом, как он всех прокурорских свидетелей сумел во-время “подвести” и по возможности сбить, а главное, подмарать их нравственную репутацию, а стало быть само собой подмарать и их показания. | His confidence and self‐reliance were unmistakable, however. Every one noticed with pleasure, moreover, that he, after so short a stay, not more than three days, perhaps, among us, had so wonderfully succeeded in mastering the case and “had studied it to a nicety.” People described with relish, afterwards, how cleverly he had “taken down” all the witnesses for the prosecution, and as far as possible perplexed them and, what’s more, had aspersed their reputation and so depreciated the value of their evidence. |
| Полагали впрочем, что он делает это много-много что для игры, так-сказать для некоторого юридического блеска, чтоб уж ничего не было забыто из принятых адвокатских приемов: ибо все были убеждены, что какой-нибудь большой и окончательной пользы он всеми этими “подмарываниями” не мог достичь, и вероятно это сам лучше всех понимает, имея какую-то свою идею в запасе, какое-то еще пока припрятанное оружие защиты, которое вдруг и обнаружит, когда придет срок. Но пока все-таки, сознавая свою силу, он как бы играл и резвился. | But it was supposed that he did this rather by way of sport, so to speak, for professional glory, to show nothing had been omitted of the accepted methods, for all were convinced that he could do no real good by such disparagement of the witnesses, and probably was more aware of this than any one, having some idea of his own in the background, some concealed weapon of defense, which he would suddenly reveal when the time came. But meanwhile, conscious of his strength, he seemed to be diverting himself. |
| Так например, когда опрашивали Григория Васильева, бывшего камердинера Федора Павловича, дававшего самое капитальное показание об “отворенной в сад двери”, защитник так и вцепился в него, когда ему, в свою очередь, пришлось предлагать вопросы. Надо заметить, что Григорий Васильев предстал в залу не смутившись ни мало ни величием суда, ни присутствием огромной слушавшей его публики, с видом спокойным и чуть не величавым. Он давал свои показания с такою уверенностью, как если бы беседовал наедине со своею Марфой Игнатьевной, только разве почтительнее. | So, for instance, when Grigory, Fyodor Pavlovitch’s old servant, who had given the most damning piece of evidence about the open door, was examined, the counsel for the defense positively fastened upon him when his turn came to question him. It must be noted that Grigory entered the hall with a composed and almost stately air, not the least disconcerted by the majesty of the court or the vast audience listening to him. He gave evidence with as much confidence as though he had been talking with his Marfa, only perhaps more respectfully. |
| Сбить его было невозможно. Его сначала долго расспрашивал прокурор о всех подробностях семейства Карамазовых. Семейная картина ярко выставилась наружу. Слышалось, виделось, что свидетель был простодушен и беспристрастен. При всей глубочайшей почтительности к памяти своего бывшего барина, он все-таки, например, заявил, что тот был к Мите несправедлив и “не так воспитал детей. Его, малого мальчика без меня вши бы заели”, прибавил он, повествуя о детских годах Мити. | It was impossible to make him contradict himself. The prosecutor questioned him first in detail about the family life of the Karamazovs. The family picture stood out in lurid colors. It was plain to ear and eye that the witness was guileless and impartial. In spite of his profound reverence for the memory of his deceased master, he yet bore witness that he had been unjust to Mitya and “hadn’t brought up his children as he should. He’d have been devoured by lice when he was little, if it hadn’t been for me,” he added, describing Mitya’s early childhood. |
| “Тоже не годилось отцу сына в имении его материнском, родовом, обижать”. На вопрос же прокурора о том, какие у него основания утверждать, что Федор Павлович обидел в расчете сына, Григорий Васильевич, к удивлению всех, основательных данных совсем никаких не представил, но все-таки стоял на том, что расчет с сыном был “неправильный”, и что это точно ему “несколько тысяч следовало доплатить”. Замечу кстати, что этот вопрос – действительно ли Федор Павлович не доплатил чего Мите, прокурор с особенною настойчивостью предлагал потом и всем тем свидетелям, которым мог его предложить, не исключая ни Алеши, ни Ивана Федоровича, но ни от кого из свидетелей не получил никакого точного сведения; все утверждали факт, и никто не мог представить хоть сколько-нибудь ясного доказательства. | “It wasn’t fair either of the father to wrong his son over his mother’s property, which was by right his.” In reply to the prosecutor’s question what grounds he had for asserting that Fyodor Pavlovitch had wronged his son in their money relations, Grigory, to the surprise of every one, had no proof at all to bring forward, but he still persisted that the arrangement with the son was “unfair,” and that he ought “to have paid him several thousand roubles more.” I must note, by the way, that the prosecutor asked this question whether Fyodor Pavlovitch had really kept back part of Mitya’s inheritance with marked persistence of all the witnesses who could be asked it, not excepting Alyosha and Ivan, but he obtained no exact information from any one; all alleged that it was so, but were unable to bring forward any distinct proof. |
| После того как Григорий описал сцену за столом, когда ворвался Дмитрий Федорович и избил отца, угрожая воротиться убить его, – мрачное впечатление пронеслось по зале, тем более, что старый слуга рассказывал спокойно, без лишних слов, своеобразным языком, а вышло страшно красноречиво. За обиду свою Митей, ударившим его тогда по лицу и сбившим его с ног, он заметил, что не сердится и давно простил. О покойном Смердякове выразился, перекрестясь, что малый был со способностью, да глуп и болезнью угнетен, а пуще безбожник, и что его безбожеству Федор Павлович и старший сын учили. | Grigory’s description of the scene at the dinner‐table, when Dmitri had burst in and beaten his father, threatening to come back to kill him, made a sinister impression on the court, especially as the old servant’s composure in telling it, his parsimony of words and peculiar phraseology, were as effective as eloquence. He observed that he was not angry with Mitya for having knocked him down and struck him on the face; he had forgiven him long ago, he said. Of the deceased Smerdyakov he observed, crossing himself, that he was a lad of ability, but stupid and afflicted, and, worse still, an infidel, and that it was Fyodor Pavlovitch and his elder son who had taught him to be so. |
| Но о честности Смердякова подтвердил почти с жаром и тут же передал, как Смердяков, во время оно, найдя оброненные барские деньги, не утаил их, а принес барину, и тот ему за это “золотой подарил” и впредь во всем доверять начал. Отворенную же дверь в сад подтвердил с упорною настойчивостью. Впрочем его так много расспрашивали, что я всего и припомнить не могу. Наконец, опросы перешли к защитнику, и тот первым делом начал узнавать о пакете, в котором “будто бы” спрятаны были Федором Павловичем три тысячи рублей для “известной особы”. | But he defended Smerdyakov’s honesty almost with warmth, and related how Smerdyakov had once found the master’s money in the yard, and, instead of concealing it, had taken it to his master, who had rewarded him with a “gold piece” for it, and trusted him implicitly from that time forward. He maintained obstinately that the door into the garden had been open. But he was asked so many questions that I can’t recall them all. At last the counsel for the defense began to cross‐examine him, and the first question he asked was about the envelope in which Fyodor Pavlovitch was supposed to have put three thousand roubles for “a certain person.” “Have you ever seen it, you, who were for so many years in close attendance on your master?” Grigory answered that he had not seen it and had never heard of the money from any one “till everybody was talking about it.” This question about the envelope Fetyukovitch put to every one who could conceivably have known of it, as persistently as the prosecutor asked his question about Dmitri’s inheritance, and got the same answer from all, that no one had seen the envelope, though many had heard of it. From the beginning every one noticed Fetyukovitch’s persistence on this subject. |
| – Теперь могу ли обратиться к вам с вопросом, если только позволите, – вдруг и совсем неожиданно спросил Фетюкович, – из чего состоял тот бальзам, или так-сказать та настойка, посредством которой вы в тот вечер, пред сном, как известно из предварительного следствия, вытерли вашу страдающую поясницу, надеясь тем излечиться? | “Now, with your permission I’ll ask you a question,” Fetyukovitch said, suddenly and unexpectedly. “Of what was that balsam, or, rather, decoction, made, which, as we learn from the preliminary inquiry, you used on that evening to rub your lumbago, in the hope of curing it?” |
| Григорий тупо посмотрел на опросчика и, помолчав несколько, пробормотал: “был шалфей положен”. | Grigory looked blankly at the questioner, and after a brief silence muttered, “There was saffron in it.” |
| – Только шалфей? Не припомните ли еще чего-нибудь? | “Nothing but saffron? Don’t you remember any other ingredient?” |
| – Подорожник был тоже. | “There was milfoil in it, too.” |
| – И перец может быть? – любопытствовал Фетюкович. | “And pepper perhaps?” Fetyukovitch queried. |
| – И перец был. | “Yes, there was pepper, too.” |
| – И так далее. И все это на водочке? | “Etcetera. And all dissolved in vodka?” |
| – На спирту. | “In spirit.” |
| В зале чуть-чуть пронесся смешок. | There was a faint sound of laughter in the court. |
| – Видите, даже и на спирту. Вытерши спину, вы ведь остальное содержание бутылки, с некоею благочестивою молитвой, известной лишь вашей супруге, изволили выпить, ведь так? | “You see, in spirit. After rubbing your back, I believe, you drank what was left in the bottle with a certain pious prayer, only known to your wife?” |
| – Выпил. | “I did.” |
| – Много ли примерно выпили? Примерно? Рюмочку, другую? | “Did you drink much? Roughly speaking, a wine‐glass or two?” |
| – Со стакан будет. | “It might have been a tumbler‐full.” |
| – Даже и со стакан. Может быть и полтора стаканчика? Григорий замолк. Он как бы что-то понял. | “A tumbler‐full, even. Perhaps a tumbler and a half?” Grigory did not answer. He seemed to see what was meant. |
| – Стаканчика полтора чистенького спиртику – оно ведь очень недурно, как вы думаете? Можно и “райские двери отверзты” увидеть, не то что дверь в сад? | “A glass and a half of neat spirit—is not at all bad, don’t you think? You might see the gates of heaven open, not only the door into the garden?” |
| Григорий все молчал. Опять прошел смешок в зале. Председатель пошевелился. | Grigory remained silent. There was another laugh in the court. The President made a movement. |
| – Не знаете ли вы наверно, – впивался все более и более Фетюкович, – почивали вы или нет в ту минуту, когда увидели отворенную в сад дверь? | “Do you know for a fact,” Fetyukovitch persisted, “whether you were awake or not when you saw the open door?” |
| – На ногах стоял. | “I was on my legs.” |
| – Это еще не доказательство, что не почивали (еще и еще смешок в зале). Могли ли например ответить в ту минуту, если бы вас кто спросил о чем, – ну например о том, который у нас теперь год? | “That’s not a proof that you were awake.” (There was again laughter in the court.) “Could you have answered at that moment, if any one had asked you a question—for instance, what year it is?” |
| – Этого не знаю. | “I don’t know.” |
| – А который у нас теперь год, нашей эры, от Рождества Христова, не знаете ли? | “And what year is it, Anno Domini, do you know?” |
| Григорий стоял со сбитым видом, в упор смотря на своего мучителя. Странно это, казалось, повидимому, что он действительно не знает какой теперь год. | Grigory stood with a perplexed face, looking straight at his tormentor. Strange to say, it appeared he really did not know what year it was. |
| – Может быть знаете однако, сколько у вас на руке пальцев? | “But perhaps you can tell me how many fingers you have on your hands?” |
| – Я человек подневольный, – вдруг громко и раздельно проговорил Григорий, – коли начальству угодно надо мною надсмехаться, так я снести должен. | “I am a servant,” Grigory said suddenly, in a loud and distinct voice. “If my betters think fit to make game of me, it is my duty to suffer it.” |
| Фетюковича как бы немножко осадило, но ввязался и председатель и назидательно напомнил защитнику, что следует задавать более подходящие вопросы. Фетюкович, выслушав, с достоинством поклонился и объявил, что расспросы свои кончил. Конечно, и в публике, и у присяжных мог остаться маленький червячек сомнения в показании человека, имевшего возможность “видеть райские двери” в известном состоянии лечения и кроме того даже неведующего какой нынче год от Рождества Христова; так что защитник своей цели все-таки достиг. Но пред уходом Григория произошел еще эпизод. Председатель, обратившись к подсудимому, спросил: не имеет ли он чего заметить по поводу данных показаний? | Fetyukovitch was a little taken aback, and the President intervened, reminding him that he must ask more relevant questions. Fetyukovitch bowed with dignity and said that he had no more questions to ask of the witness. The public and the jury, of course, were left with a grain of doubt in their minds as to the evidence of a man who might, while undergoing a certain cure, have seen “the gates of heaven,” and who did not even know what year he was living in. But before Grigory left the box another episode occurred. The President, turning to the prisoner, asked him whether he had any comment to make on the evidence of the last witness. |
| – Кроме двери во всем правду сказал, – громко крикнул Митя. – Что вшей мне вычесывал – благодарю, что побои мне простил – благодарю; старик был честен всю жизнь и верен отцу как семьсот пудел[EACUTE]й. | “Except about the door, all he has said is true,” cried Mitya, in a loud voice. “For combing the lice off me, I thank him; for forgiving my blows, I thank him. The old man has been honest all his life and as faithful to my father as seven hundred poodles.” |
| – Подсудимый, выбирайте ваши слова, – строго проговорил председатель. | “Prisoner, be careful in your language,” the President admonished him. |
| – Я не пудель, – проворчал и Григорий. | “I am not a poodle,” Grigory muttered. |
| – Ну так это я пудель, я! – крикнул Митя. – Коли обидно, то на себя принимаю, а у него прощения прошу: был зверь и с ним жесток! С Езопом тоже был жесток. | “All right, it’s I am a poodle myself,” cried Mitya. “If it’s an insult, I take it to myself and I beg his pardon. I was a beast and cruel to him. I was cruel to Æsop too.” |
| – С каким Езопом? – строго поднял опять председатель. | “What Æsop?” the President asked sternly again. |
| – Ну с Пьеро… с отцом, с Федором Павловичем. Председатель опять и опять внушительно и строжайше уже подтвердил Мите, чтоб он осторожнее выбирал свои выражения. | “Oh, Pierrot … my father, Fyodor Pavlovitch.” The President again and again warned Mitya impressively and very sternly to be more careful in his language. |
| – Вы сами вредите себе тем во мнении судей ваших. Точно -так же весьма ловко распорядился защитник и при спросе свидетеля Ракитина. Замечу, что Ракитин был из самых важных свидетелей, и которым несомненно дорожил прокурор. Оказалось, что он все знал, удивительно много знал, у всех-то он был, все-то видел, со всеми-то говорил, подробнейшим образом знал биографию Федора Павловича и всех Карамазовых. Правда, про пакет с тремя тысячами тоже слышал лишь от самого Мити. | “You are injuring yourself in the opinion of your judges.” The counsel for the defense was equally clever in dealing with the evidence of Rakitin. I may remark that Rakitin was one of the leading witnesses and one to whom the prosecutor attached great significance. It appeared that he knew everything; his knowledge was amazing, he had been everywhere, seen everything, talked to everybody, knew every detail of the biography of Fyodor Pavlovitch and all the Karamazovs. Of the envelope, it is true, he had only heard from Mitya himself. |
| Зато подробно описал подвиги Мити в трактире “Столичный город”, все компрометирующие того слова и жесты и передал историю о “мочалке” штабс-капитана Снегирева. Насчет же того особого пункта, остался ли что-нибудь должен Федор Павлович Мите при расчете по имению – даже сам Ракитин не мог ничего указать и отделался лишь общими местами презрительного характера: “кто дескать мог бы разобрать из них виноватого и сосчитать кто кому остался должен при бестолковой Карамазовщине, в которой никто себя не мог ни понять, ни определить?” | But he described minutely Mitya’s exploits in the “Metropolis,” all his compromising doings and sayings, and told the story of Captain Snegiryov’s “wisp of tow.” But even Rakitin could say nothing positive about Mitya’s inheritance, and confined himself to contemptuous generalities. “Who could tell which of them was to blame, and which was in debt to the other, with their crazy Karamazov way of muddling things so that no one could make head or tail of it?” |
| Всю трагедию судимого преступления он изобразил как продукт застарелых нравов крепостного права и погруженной в беспорядок России, страдающей без соответственных учреждений. Словом, ему дали кое-что высказать. С этого процесса господин Ракитин в первый раз заявил себя и стал заметен; прокурор знал, что свидетель готовит в журнал статью о настоящем преступлении, и потом уже в речи своей (что увидим ниже) цитовал несколько мыслей из этой статьи, значит уже был с нею знаком. | He attributed the tragic crime to the habits that had become ingrained by ages of serfdom and the distressed condition of Russia, due to the lack of appropriate institutions. He was, in fact, allowed some latitude of speech. This was the first occasion on which Rakitin showed what he could do, and attracted notice. The prosecutor knew that the witness was preparing a magazine article on the case, and afterwards in his speech, as we shall see later, quoted some ideas from the article, showing that he had seen it already. |
| Картина, изображенная свидетелем, вышла мрачною и роковою и сильно подкрепила “обвинение”. Вообще же изложение Ракитина пленило публику независимостию мысли и необыкновенным благородством ее полета. Послышались даже два, три внезапно сорвавшиеся рукоплескания, именно в тех местах, где говорилось о крепостном праве и о страдающей от безурядицы России. Но Ракитин, все же как молодой человек, сделал маленький промах, которым тотчас же отменно успел воспользоваться защитник. | The picture drawn by the witness was a gloomy and sinister one, and greatly strengthened the case for the prosecution. Altogether, Rakitin’s discourse fascinated the public by its independence and the extraordinary nobility of its ideas. There were even two or three outbreaks of applause when he spoke of serfdom and the distressed condition of Russia. But Rakitin, in his youthful ardor, made a slight blunder, of which the counsel for the defense at once adroitly took advantage. |
| Отвечая на известные вопросы насчет Грушеньки, он, увлеченный своим успехом, который конечно уже сам сознавал, и тою высотой благородства, на которую воспарил, позволил себе выразиться об Аграфене Александровне несколько презрительно, как о “содержанке купца Самсонова”. Дорого дал бы он потом, чтобы воротить свое словечко, ибо на нем-то и поймал его тотчас же Фетюкович. И все потому, что Ракитин совсем не рассчитывал, что тот в такой короткий срок мог до таких интимных подробностей ознакомиться с делом. | Answering certain questions about Grushenka, and carried away by the loftiness of his own sentiments and his success, of which he was, of course, conscious, he went so far as to speak somewhat contemptuously of Agrafena Alexandrovna as “the kept mistress of Samsonov.” He would have given a good deal to take back his words afterwards, for Fetyukovitch caught him out over it at once. And it was all because Rakitin had not reckoned on the lawyer having been able to become so intimately acquainted with every detail in so short a time. |
| – Позвольте узнать, – начал защитник с самою любезною и даже почтительною улыбкой, когда пришлось ему в свою очередь задавать вопросы, – вы конечно тот самый и есть г. Ракитин, которого брошюру, изданную епархиальным начальством, Житие в бозе почившего старца отца Зосимы, полную глубоких и религиозных мыслей, с превосходным и благочестивым посвящением преосвященному, я недавно прочел с таким удовольствием? | “Allow me to ask,” began the counsel for the defense, with the most affable and even respectful smile, “you are, of course, the same Mr. Rakitin whose pamphlet, The Life of the Deceased Elder, Father Zossima, published by the diocesan authorities, full of profound and religious reflections and preceded by an excellent and devout dedication to the bishop, I have just read with such pleasure?” |
| – Я написал не для печати… это потом напечатали, – пробормотал Ракитин, как бы вдруг чем-то опешенный и почти со стыдом. | “I did not write it for publication … it was published afterwards,” muttered Rakitin, for some reason fearfully disconcerted and almost ashamed. |
| – О, это прекрасно! Мыслитель, как вы, может и даже должен относиться весьма широко ко всякому общественному явлению. Покровительством преосвященного ваша полезнейшая брошюра разошлась и доставила относительную пользу… Но я вот о чем, главное, желал бы у вас полюбопытствовать: вы только что заявили, что были весьма близко знакомы с г-жой Светловой? (Nota bene. Фамилия Грушеньки оказалась “Светлова”. Это я узнал в первый раз только в этот день, во время хода процесса.) | “Oh, that’s excellent! A thinker like you can, and indeed ought to, take the widest view of every social question. Your most instructive pamphlet has been widely circulated through the patronage of the bishop, and has been of appreciable service…. But this is the chief thing I should like to learn from you. You stated just now that you were very intimately acquainted with Madame Svyetlov.” (It must be noted that Grushenka’s surname was Svyetlov. I heard it for the first time that day, during the case.) |
| – Я не могу отвечать за все мои знакомства… Я молодой человек… и кто же может отвечать за всех тех, кого встречает, – так и вспыхнул весь Ракитин. | “I cannot answer for all my acquaintances…. I am a young man … and who can be responsible for every one he meets?” cried Rakitin, flushing all over. |
| – Понимаю, слишком понимаю! – воскликнул Фетюкович как бы сам сконфуженный и как бы стремительно спеша извиниться, – вы, как и всякий другой, могли быть в свою очередь заинтересованы знакомством молодой и красивой женщины, охотно принимавшей к себе цвет здешней молодежи, но… | “I understand, I quite understand,” cried Fetyukovitch, as though he, too, were embarrassed and in haste to excuse himself. “You, like any other, might well be interested in an acquaintance with a young and beautiful woman who would readily entertain the élite of the youth of the neighborhood, but … |
| я хотел лишь осведомиться: нам известно, что Светлова месяца два назад чрезвычайно желала познакомиться с младшим Карамазовым, Алексеем Федоровичем, и только за то, чтобы вы привели его к ней, и именно в его тогдашнем монастырском костюме, она пообещала вам выдать двадцать пять рублей, только что вы его к ней приведете. Это, как и известно, состоялось именно в вечер того дня, который закончился трагическою катастрофой, послужившею основанием настоящему делу. Вы привели Алексея Карамазова к госпоже Светловой и – получили вы тогда эти двадцать пять рублей наградных от Светловой, вот что я желал бы от вас услышать? | I only wanted to know … It has come to my knowledge that Madame Svyetlov was particularly anxious a couple of months ago to make the acquaintance of the younger Karamazov, Alexey Fyodorovitch, and promised you twenty‐five roubles, if you would bring him to her in his monastic dress. And that actually took place on the evening of the day on which the terrible crime, which is the subject of the present investigation, was committed. You brought Alexey Karamazov to Madame Svyetlov, and did you receive the twenty‐five roubles from Madame Svyetlov as a reward, that’s what I wanted to hear from you?” |
| – Это была шутка… Я не вижу, почему вас это может интересовать. Я взял для шутки… и чтобы потом отдать… | “It was a joke…. I don’t see of what interest that can be to you…. I took it for a joke … meaning to give it back later….” |
| – Стало быть взяли. Но ведь не отдали же и до сих пор… или отдали? | “Then you did take— But you have not given it back yet … or have you?” |
| – Это пустое… – бормотал Ракитин, – я не могу на этакие вопросы отвечать… Я конечно отдам. | “That’s of no consequence,” muttered Rakitin, “I refuse to answer such questions…. Of course I shall give it back.” |
| Вступился председатель, но защитник возвестил, что он свои вопросы г. Ракитину кончил. Г. Ракитин сошел со сцены несколько подсаленный. Впечатление от высшего благородства его речи было-таки испорчено, и Фетюкович, провожая его глазами, как бы говорил, указывая публике: “вот дескать каковы ваши благородные обвинители!” Помню, не прошло и тут без эпизода со стороны Мити: взбешенный тоном, с каким Ракитин выразился о Грушеньке, он вдруг закричал со своего места: “Бернар!” Когда же председатель, по окончании всего опроса Ракитина, обратился к подсудимому: не желает ли он чего заметить со своей стороны, то Митя зычно крикнул: | The President intervened, but Fetyukovitch declared he had no more questions to ask of the witness. Mr. Rakitin left the witness‐box not absolutely without a stain upon his character. The effect left by the lofty idealism of his speech was somewhat marred, and Fetyukovitch’s expression, as he watched him walk away, seemed to suggest to the public “this is a specimen of the lofty‐minded persons who accuse him.” I remember that this incident, too, did not pass off without an outbreak from Mitya. Enraged by the tone in which Rakitin had referred to Grushenka, he suddenly shouted “Bernard!” When, after Rakitin’s cross‐ examination, the President asked the prisoner if he had anything to say, Mitya cried loudly: |
| – Он у меня уже у подсудимого деньги таскал взаймы! Бернар презренный и карьерист, и в бога не верует, преосвященного надул! | “Since I’ve been arrested, he has borrowed money from me! He is a contemptible Bernard and opportunist, and he doesn’t believe in God; he took the bishop in!” |
| Митю, конечно, опять образумили за неистовство выражений, но г. Ракитин был докончен. Не повезло и свидетельству штабс-капитана Снегирева, но уже совсем от другой причины. Он предстал весь изорванный, в грязной одежде, в грязных сапогах, и несмотря на все предосторожности и предварительную “экспертизу”, вдруг оказался совсем пьяненьким. На вопросы об обиде, нанесенной ему Митей, вдруг отказался отвечать. | Mitya, of course, was pulled up again for the intemperance of his language, but Rakitin was done for. Captain Snegiryov’s evidence was a failure, too, but from quite a different reason. He appeared in ragged and dirty clothes, muddy boots, and in spite of the vigilance and expert observation of the police officers, he turned out to be hopelessly drunk. On being asked about Mitya’s attack upon him, he refused to answer. |
| – Бог с ними-с. Илюшечка не велел. Мне бог там заплатит-с. | “God bless him. Ilusha told me not to. God will make it up to me yonder.” |
| – Кто вам не велел говорить? Про кого вы упоминаете? | “Who told you not to tell? Of whom are you talking?” |
| – Илюшечка, сыночек мой: “Папочка, папочка, как он тебя унизил!” У камушка произнес. Теперь помирает-с… | “Ilusha, my little son. ‘Father, father, how he insulted you!’ He said that at the stone. Now he is dying….” |
| Штабс-капитан вдруг зарыдал и с розмаху бухнулся в ноги председателю. Его поскорее вывели, при смехе публики. Подготовленное прокурором впечатление не состоялось вовсе. | The captain suddenly began sobbing, and plumped down on his knees before the President. He was hurriedly led away amidst the laughter of the public. The effect prepared by the prosecutor did not come off at all. |
| Защитник же продолжал пользоваться всеми средствами и все более и более удивлял своим ознакомлением с делом до мельчайших подробностей. Так например показание Трифона Борисовича произвело было весьма сильное впечатление и уж конечно было чрезвычайно неблагоприятно для Мити. | Fetyukovitch went on making the most of every opportunity, and amazed people more and more by his minute knowledge of the case. Thus, for example, Trifon Borissovitch made a great impression, of course, very prejudicial to Mitya. |
| Он именно, чуть не по пальцам, высчитал, что Митя, в первый приезд свой в Мокрое, за месяц почти пред катастрофой, не мог истратить менее трех тысяч или “разве без самого только малого. На одних этих цыганок сколько раскидано! Нашим-то, нашим-то вшивым мужикам не то что “полтиною по улице шибали”, а по меньшей мере двадцатипятирублевыми бумажками дарили, меньше не давали. | He calculated almost on his fingers that on his first visit to Mokroe, Mitya must have spent three thousand roubles, “or very little less. Just think what he squandered on those gypsy girls alone! And as for our lousy peasants, it wasn’t a case of flinging half a rouble in the street, he made them presents of twenty‐five roubles each, at least, he didn’t give them less. |
| А сколько у них тогда просто украли-с! Ведь кто украл, тот руки своей не оставил, где же его поймать, вора-то-с, когда сами зря разбрасывали! Ведь у нас народ разбойник, душу свою не хранят. А девкам-то, девкам-то нашим деревенским что пошло! Разбогатели у нас с той поры, вот что-с, прежде бедность была”. Словом, он припомнил всякую издержку и вывел все точно на счетах. Таким образом предположение о том, что истрачены были лишь полторы тысячи, а другие отложены в ладонку, становилось немыслимым. | And what a lot of money was simply stolen from him! And if any one did steal, he did not leave a receipt. How could one catch the thief when he was flinging his money away all the time? Our peasants are robbers, you know; they have no care for their souls. And the way he went on with the girls, our village girls! They’re completely set up since then, I tell you, they used to be poor.” He recalled, in fact, every item of expense and added it all up. So the theory that only fifteen hundred had been spent and the rest had been put aside in a little bag seemed inconceivable. |
| “Сам видел, в руках у них видел три тысячи как одну копеечку, глазами созерцал, уж нам ли счету не понимать-с!” восклицал Трифон Борисович, изо всех сил желая угодить “начальству”. Но когда опрос перешел к защитнику, тот, почти и не пробуя опровергать показание, вдруг завел речь о том, что ямщик Тимофей и другой мужик Аким подняли в Мокром, в этот первый кутеж, еще за месяц до ареста, сто рублей в сенях на полу, оброненные Митей в хмельном виде, и представили их Трифону Борисовичу, а тот дал им за это по рублю. | “I saw three thousand as clear as a penny in his hands, I saw it with my own eyes; I should think I ought to know how to reckon money,” cried Trifon Borissovitch, doing his best to satisfy “his betters.” When Fetyukovitch had to cross‐examine him, he scarcely tried to refute his evidence, but began asking him about an incident at the first carousal at Mokroe, a month before the arrest, when Timofey and another peasant called Akim had picked up on the floor in the passage a hundred roubles dropped by Mitya when he was drunk, and had given them to Trifon Borissovitch and received a rouble each from him for doing so. |
| “Ну так возвратили вы тогда эти сто рублей г. Карамазову или нет?” Трифон Борисович как ни вилял, но после допроса мужиков в найденной сторублевой сознался, прибавив только, что Дмитрию Федоровичу тогда же свято все возвратил и вручил “по самой честности, и что вот только оне сами будучи в то время совсем пьяными-с вряд ли это могут припомнить”. | “Well,” asked the lawyer, “did you give that hundred roubles back to Mr. Karamazov?” Trifon Borissovitch shuffled in vain…. He was obliged, after the peasants had been examined, to admit the finding of the hundred roubles, only adding that he had religiously returned it all to Dmitri Fyodorovitch “in perfect honesty, and it’s only because his honor was in liquor at the time, he wouldn’t remember it.” |
| Но так как он все-таки до призыва свидетелей-мужиков в находке ста рублей отрицался, то и показание его о возврате суммы хмельному Мите естественно подверглось большому сомнению. Таким образом один из опаснейших свидетелей, выставленных прокуратурой, ушел опять-таки заподозренным и в репутации своей сильно осаленным. То же приключилось и с поляками: те явились гордо и независимо. Громко засвидетельствовали, что, во-первых, оба “служили короне” и что “пан Митя” предлагал им три тысячи, чтобы купить их честь, и что они сами видели большие деньги в руках его. | But, as he had denied the incident of the hundred roubles till the peasants had been called to prove it, his evidence as to returning the money to Mitya was naturally regarded with great suspicion. So one of the most dangerous witnesses brought forward by the prosecution was again discredited. The same thing happened with the Poles. They took up an attitude of pride and independence; they vociferated loudly that they had both been in the service of the Crown, and that “Pan Mitya” had offered them three thousand “to buy their honor,” and that they had seen a large sum of money in his hands. |
| Пан Муссялович вставлял страшно много польских слов в свои фразы и видя, что это только возвышает его в глазах председателя и прокурора, возвысил наконец свой дух окончательно и стал уже совсем говорить по-польски. Но Фетюкович поймал и их в свои тенета: как ни вилял позванный опять Трифон Борисович, а все-таки должен был сознаться, что его колода карт была подменена паном Врублевским своею, а что пан Муссялович, меча банк, передернул карту. Это уже подтвердил Калганов, давая в свою очередь показание, и оба пана удалились с некоторым срамом, даже при смехе публики. | Pan Mussyalovitch introduced a terrible number of Polish words into his sentences, and seeing that this only increased his consequence in the eyes of the President and the prosecutor, grew more and more pompous, and ended by talking in Polish altogether. But Fetyukovitch caught them, too, in his snares. Trifon Borissovitch, recalled, was forced, in spite of his evasions, to admit that Pan Vrublevsky had substituted another pack of cards for the one he had provided, and that Pan Mussyalovitch had cheated during the game. Kalganov confirmed this, and both the Poles left the witness‐box with damaged reputations, amidst laughter from the public. |
| Затем точно так произошло почти со всеми наиболее опаснейшими свидетелями. Каждого-то из них сумел Фетюкович нравственно размарать и отпустить с некоторым носом. Любители и юристы только любовались и лишь недоумевали опять-таки, к чему такому большому и окончательному все это могло бы послужить, ибо, повторяю, все чувствовали неотразимость обвинения, все более и трагичнее нараставшего. Но по уверенности “великого мага” видели, что он был спокоен, и ждали: не даром же приехал из Петербурга “таков человек”, не таков и человек, чтобы ни с чем назад воротиться. | Then exactly the same thing happened with almost all the most dangerous witnesses. Fetyukovitch succeeded in casting a slur on all of them, and dismissing them with a certain derision. The lawyers and experts were lost in admiration, and were only at a loss to understand what good purpose could be served by it, for all, I repeat, felt that the case for the prosecution could not be refuted, but was growing more and more tragically overwhelming. But from the confidence of the “great magician” they saw that he was serene, and they waited, feeling that “such a man” had not come from Petersburg for nothing, and that he was not a man to return unsuccessful. |
| III. МЕДИЦИНСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА И ОДИН ФУНТ ОРЕХОВ. | Chapter III. The Medical Experts And A Pound Of Nuts |
| Медицинская экспертиза тоже не очень помогла подсудимому. Да и сам Фетюкович кажется не очень на нее рассчитывал, что и оказалось впоследствии. В основании своем она произошла единственно по настоянию Катерины Ивановны, вызвавшей нарочно знаменитого доктора из Москвы. Защита конечно ничего не могла через нее проиграть, а в лучшем случае могла что-нибудь и выиграть. Впрочем отчасти вышло даже как бы нечто комическое, именно по некоторому разногласию докторов. Экспертами Явились – приехавший знаменитый доктор, затем наш доктор Герценштубе и наконец молодой врач Варвинский. Оба последние фигурировали тоже и как просто свидетели, вызванные прокурором. Первым спрошен был в качестве эксперта доктор Герценштубе. Это был семидесятилетний старик, седой и плешивый, среднего роста, крепкого сложения. Его все у нас в городе очень ценили и уважали. Был он врач добросовестный, человек прекрасный и благочестивый, какой-то гернгутер или “Моравский брат” – уж не знаю наверно. Жил у нас уже очень давно и держал себя с чрезвычайным достоинством. Он был добр и человеколюбив, лечил бедных больных и крестьян даром, сам ходил в их конуры и избы и оставлял деньги на лекарство, но при том был и упрям как мул. Сбить его с его идеи, если она засела у него в голове, было невозможно. Кстати, уже всем почти было известно в городе, что приезжий знаменитый врач в какие-нибудь два-три дня своего у нас пребывания позволил себе несколько чрезвычайно обидных отзывов насчет дарований доктора Герценштубе. Дело в том, что хоть московский врач и брал за визиты не менее двадцати пяти рублей, но все же некоторые в нашем городе обрадовались случаю его приезда, не пожалели денег и кинулись к нему за советами. Всех этих больных лечил до него конечно доктор Герценштубе, и вот знаменитый врач с чрезвычайною резкостью окритиковал везде его лечение. Под конец даже, являясь к больному, прямо спрашивал: “Ну, кто вас здесь пачкал, Герценштубе? Хе-хе!” Доктор Герценштубе конечно все это узнал. И вот все три врача появились один за другим для опроса. Доктор Герценштубе прямо заявил, что “ненормальность умственных способностей подсудимого усматривается сама собой”. Затем, представив свои соображения, которые я здесь опускаю, он прибавил, что ненормальность эта усматривается, главное, не только из прежних многих поступков подсудимого, но и теперь, в сию даже минуту, и когда его попросили объяснить, в чем же усматривается теперь, в сию-то минуту, то старик-доктор со всею прямотой своего простодушия указал на то, что подсудимый, войдя в залу, “имел необыкновенный и чудный по обстоятельствам вид, шагал вперед как солдат и держал глаза впереди себя, упираясь, тогда как вернее было ему смотреть налево, где в публике сидят дамы, ибо он был большой любитель прекрасного пола и должен был очень много думать о том, что теперь о нем скажут дамы”, заключил старичок своим своеобразным языком. Надо прибавить, что он говорил по-русски много и охотно, но как-то у него каждая фраза выходила на немецкий манер, что впрочем никогда не смущало его, ибо он всю жизнь имел слабость считать свою русскую речь за образцовую, “за лучшую, чем даже у русских”, и даже очень любил прибегать к русским пословицам, уверяя каждый раз, что русские пословицы лучшие и выразительнейшие изо всех пословиц в мире. Замечу еще, что он, в разговоре, от рассеянности ли какой, часто забывал слова самые обычные, которые отлично знал, но которые вдруг почему-то у него из ума выскакивали. То же самое впрочем бывало, когда он говорил по-немецки, и при этом всегда махал рукой пред лицом своим, как бы ища ухватить потерянное словечко, и уж никто не мог бы принудить его продолжать начатую речь, прежде чем он не отыщет пропавшего слова. Замечание его насчет того, что подсудимый войдя должен был бы посмотреть на дам, вызвало игривый шепот в публике. Старичка нашего очень у нас любили все дамы, знали тоже, что он, холостой всю жизнь человек, благочестивый и целомудренный, на женщин смотрел как на высшие и идеальные существа. А потому неожиданное замечание его всем показалось ужасно странным. | The evidence of the medical experts, too, was of little use to the prisoner. And it appeared later that Fetyukovitch had not reckoned much upon it. The medical line of defense had only been taken up through the insistence of Katerina Ivanovna, who had sent for a celebrated doctor from Moscow on purpose. The case for the defense could, of course, lose nothing by it and might, with luck, gain something from it. There was, however, an element of comedy about it, through the difference of opinion of the doctors. The medical experts were the famous doctor from Moscow, our doctor, Herzenstube, and the young doctor, Varvinsky. The two latter appeared also as witnesses for the prosecution. The first to be called in the capacity of expert was Doctor Herzenstube. He was a gray and bald old man of seventy, of middle height and sturdy build. He was much esteemed and respected by every one in the town. He was a conscientious doctor and an excellent and pious man, a Hernguter or Moravian brother, I am not quite sure which. He had been living amongst us for many years and behaved with wonderful dignity. He was a kind‐hearted and humane man. He treated the sick poor and peasants for nothing, visited them in their slums and huts, and left money for medicine, but he was as obstinate as a mule. If once he had taken an idea into his head, there was no shaking it. Almost every one in the town was aware, by the way, that the famous doctor had, within the first two or three days of his presence among us, uttered some extremely offensive allusions to Doctor Herzenstube’s qualifications. Though the Moscow doctor asked twenty‐five roubles for a visit, several people in the town were glad to take advantage of his arrival, and rushed to consult him regardless of expense. All these had, of course, been previously patients of Doctor Herzenstube, and the celebrated doctor had criticized his treatment with extreme harshness. Finally, he had asked the patients as soon as he saw them, “Well, who has been cramming you with nostrums? Herzenstube? He, he!” Doctor Herzenstube, of course, heard all this, and now all the three doctors made their appearance, one after another, to be examined. Doctor Herzenstube roundly declared that the abnormality of the prisoner’s mental faculties was self‐evident. Then giving his grounds for this opinion, which I omit here, he added that the abnormality was not only evident in many of the prisoner’s actions in the past, but was apparent even now at this very moment. When he was asked to explain how it was apparent now at this moment, the old doctor, with simple‐hearted directness, pointed out that the prisoner on entering the court had “an extraordinary air, remarkable in the circumstances”; that he had “marched in like a soldier, looking straight before him, though it would have been more natural for him to look to the left where, among the public, the ladies were sitting, seeing that he was a great admirer of the fair sex and must be thinking much of what the ladies are saying of him now,” the old man concluded in his peculiar language. I must add that he spoke Russian readily, but every phrase was formed in German style, which did not, however, trouble him, for it had always been a weakness of his to believe that he spoke Russian perfectly, better indeed than Russians. And he was very fond of using Russian proverbs, always declaring that the Russian proverbs were the best and most expressive sayings in the whole world. I may remark, too, that in conversation, through absent‐mindedness he often forgot the most ordinary words, which sometimes went out of his head, though he knew them perfectly. The same thing happened, though, when he spoke German, and at such times he always waved his hand before his face as though trying to catch the lost word, and no one could induce him to go on speaking till he had found the missing word. His remark that the prisoner ought to have looked at the ladies on entering roused a whisper of amusement in the audience. All our ladies were very fond of our old doctor; they knew, too, that having been all his life a bachelor and a religious man of exemplary conduct, he looked upon women as lofty creatures. And so his unexpected observation struck every one as very queer. |
| Московский доктор, спрошенный в свою очередь, резко и настойчиво подтвердил, что считает умственное состояние подсудимого за ненормальное, “даже в высшей степени”. Он много и умно говорил про “афект” и “манию” и выводил, что по всем собранным данным подсудимый пред своим арестом за несколько еще дней находился в несомненном болезненном афекте, и если совершил преступление, то хотя и сознавая его, но почти невольно, совсем не имея сил бороться с болезненным нравственным влечением, им овладевшим. Но кроме афекта, доктор усматривал и манию, что уже пророчило впереди, по его словам, прямую дорогу к совершенному уже помешательству. (NB. Я передаю своими словами, доктор же изъяснялся очень ученым и специальным языком.) “Все действия его наоборот здравому смыслу и логике”, продолжал он. – “Уже не говорю о том, чего не видал, то есть о самом преступлении и всей этой катастрофе, но даже третьего дня, во время разговора со мной, у него был необъяснимый неподвижный взгляд. Неожиданный смех, когда вовсе его не надо. Непонятное постоянное раздражение, странные слова: “Бернар, эфика” и другие, которых не надо”. Но особенно усматривал доктор эту манию в том, что подсудимый даже не может и говорить о тех трех тысячах рублей, в которых считает себя обманутым, без какого-то необычайного раздражения, тогда как обо всех других неудачах и обидах своих говорит и вспоминает довольно легко. Наконец, по справкам, он точно так же и прежде, всякий раз, когда касалось этих трех тысяч, приходил в какое-то почти исступление, а между тем свидетельствуют о нем, что он бескорыстен и нестяжателен. “Насчет же мнения ученого собрата моего, – иронически присовокупил московский доктор, заканчивая свою речь, – что подсудимый, входя в залу, должен был смотреть на дам, а не прямо пред собою, скажу лишь то, что, кроме игривости подобного заключения, оно сверх того и радикально ошибочно; ибо, хотя я вполне соглашаюсь, что подсудимый, входя в залу суда, в которой решается его участь, не должен был так неподвижно смотреть пред собой и что это действительно могло бы считаться признаком его ненормального душевного состояния в данную минуту, но в то же время я утверждаю, что он должен был смотреть не налево на дам, а напротив именно направо, ища глазами своего защитника, в помощи которого вся его надежда и от защиты которого зависит теперь вся его участь”. Мнение свое доктор выразил решительно и настоятельно. Но особенный комизм разногласию обоих ученых экспертов придал неожиданный вывод врача Варвинского, спрошенного после всех. На его взгляд, подсудимый как теперь, так и прежде, находится в совершенно нормальном состоянии, и хотя действительно он должен был пред арестом находиться в положении нервном и чрезвычайно возбужденном, но это могло происходить от многих самых очевидных причин: от ревности, гнева, беспрерывно пьяного состояния и проч. Но это нервное состояние не могло заключать в себе никакого особенного “афекта”, о котором сейчас говорилось. Что же до того, налево или направо должен был смотреть подсудимый, входя в залу, то, “по его скромному мнению”, подсудимый именно должен был, входя в залу, смотреть прямо пред собой, как и смотрел в самом деле, ибо прямо пред ним сидели председатель и члены суда, от которых зависит теперь вся его участь, “так что, смотря прямо пред собой, он именно тем самым и доказал совершенно нормальное состояние своего ума в данную минуту”, – с некоторым жаром заключил молодой врач свое “скромное” показание. | The Moscow doctor, being questioned in his turn, definitely and emphatically repeated that he considered the prisoner’s mental condition abnormal in the highest degree. He talked at length and with erudition of “aberration” and “mania,” and argued that, from all the facts collected, the prisoner had undoubtedly been in a condition of aberration for several days before his arrest, and, if the crime had been committed by him, it must, even if he were conscious of it, have been almost involuntary, as he had not the power to control the morbid impulse that possessed him. But apart from temporary aberration, the doctor diagnosed mania, which premised, in his words, to lead to complete insanity in the future. (It must be noted that I report this in my own words, the doctor made use of very learned and professional language.) “All his actions are in contravention of common sense and logic,” he continued. “Not to refer to what I have not seen, that is, the crime itself and the whole catastrophe, the day before yesterday, while he was talking to me, he had an unaccountably fixed look in his eye. He laughed unexpectedly when there was nothing to laugh at. He showed continual and inexplicable irritability, using strange words, ‘Bernard!’ ‘Ethics!’ and others equally inappropriate.” But the doctor detected mania, above all, in the fact that the prisoner could not even speak of the three thousand roubles, of which he considered himself to have been cheated, without extraordinary irritation, though he could speak comparatively lightly of other misfortunes and grievances. According to all accounts, he had even in the past, whenever the subject of the three thousand roubles was touched on, flown into a perfect frenzy, and yet he was reported to be a disinterested and not grasping man. “As to the opinion of my learned colleague,” the Moscow doctor added ironically in conclusion, “that the prisoner would, on entering the court, have naturally looked at the ladies and not straight before him, I will only say that, apart from the playfulness of this theory, it is radically unsound. For though I fully agree that the prisoner, on entering the court where his fate will be decided, would not naturally look straight before him in that fixed way, and that that may really be a sign of his abnormal mental condition, at the same time I maintain that he would naturally not look to the left at the ladies, but, on the contrary, to the right to find his legal adviser, on whose help all his hopes rest and on whose defense all his future depends.” The doctor expressed his opinion positively and emphatically. But the unexpected pronouncement of Doctor Varvinsky gave the last touch of comedy to the difference of opinion between the experts. In his opinion the prisoner was now, and had been all along, in a perfectly normal condition, and, although he certainly must have been in a nervous and exceedingly excited state before his arrest, this might have been due to several perfectly obvious causes, jealousy, anger, continual drunkenness, and so on. But this nervous condition would not involve the mental aberration of which mention had just been made. As to the question whether the prisoner should have looked to the left or to the right on entering the court, “in his modest opinion,” the prisoner would naturally look straight before him on entering the court, as he had in fact done, as that was where the judges, on whom his fate depended, were sitting. So that it was just by looking straight before him that he showed his perfectly normal state of mind at the present. The young doctor concluded his “modest” testimony with some heat. |
| – Браво, лекарь! – крикнул Митя со своего места, – именно так! | “Bravo, doctor!” cried Mitya, from his seat, “just so!” |
| Митю конечно остановили, но мнение молодого врача имело самое решающее действие как на суд, так и на публику, ибо, как оказалось потом, все с ним согласились. Впрочем доктор Герценштубе, спрошенный уже как свидетель, совершенно неожиданно вдруг послужил в пользу Мити. Как старожил города, издавна знающий семейство Карамазовых, он дал несколько показаний весьма интересных для “обвинения”, и вдруг, как бы что-то сообразив, присовокупил: | Mitya, of course, was checked, but the young doctor’s opinion had a decisive influence on the judges and on the public, and, as appeared afterwards, every one agreed with him. But Doctor Herzenstube, when called as a witness, was quite unexpectedly of use to Mitya. As an old resident in the town who had known the Karamazov family for years, he furnished some facts of great value for the prosecution, and suddenly, as though recalling something, he added: |
| – И однако бедный молодой человек мог получить без сравнения лучшую участь, ибо был хорошего сердца и в детстве и после детства, ибо я знаю это. Но русская пословица говорит: “если есть у кого один ум, то это хорошо, а если придет в гости еще умный человек, то будет еще лучше, ибо тогда будет два ума, а не один только”… | “But the poor young man might have had a very different life, for he had a good heart both in childhood and after childhood, that I know. But the Russian proverb says, ‘If a man has one head, it’s good, but if another clever man comes to visit him, it would be better still, for then there will be two heads and not only one.’ ” |
| – Ум хорошо, а два – лучше, – в нетерпении подсказал прокурор, давно уже знавший обычай старичка говорить медленно, растянуто, не смущаясь производимым впечатлением и тем, что заставляет себя ждать, а напротив, еще весьма ценя свое тугое, картофельное и всегда радостно-самодовольное немецкое остроумие. Старичок же любил острить. | “One head is good, but two are better,” the prosecutor put in impatiently. He knew the old man’s habit of talking slowly and deliberately, regardless of the impression he was making and of the delay he was causing, and highly prizing his flat, dull and always gleefully complacent German wit. The old man was fond of making jokes. |
| – О, д-да, и я то же говорю, – упрямо подхватил он: – один ум хорошо, а два гораздо лучше. Но к нему другой с умом не пришел, а он и свой пустил… Как это, куда он его пустил? Это слово – куда он пустил свой ум, я забыл, – продолжал он, вертя рукой пред своими глазами, – ах да, шпацирен. | “Oh, yes, that’s what I say,” he went on stubbornly. “One head is good, but two are much better, but he did not meet another head with wits, and his wits went. Where did they go? I’ve forgotten the word.” He went on, passing his hand before his eyes, “Oh, yes, spazieren.” |
| – Гулять? | “Wandering?” |
| – Ну да, гулять, и я то же говорю. Вот ум его и пошел прогуливаться и пришел в такое глубокое место, в котором и потерял себя. А между тем, это был благодарный и чувствительный юноша, о, я очень помню его еще вот таким малюткой, брошенным у отца в задний двор, когда он бегал по земле без сапожек и с панталончиками на одной пуговке… | “Oh, yes, wandering, that’s what I say. Well, his wits went wandering and fell in such a deep hole that he lost himself. And yet he was a grateful and sensitive boy. Oh, I remember him very well, a little chap so high, left neglected by his father in the back yard, when he ran about without boots on his feet, and his little breeches hanging by one button.” |
| Какая-то чувствительная и проникновенная нотка послышалась вдруг в голосе честного старичка. Фетюкович так и вздрогнул, как бы что-то предчувствуя, и мигом привязался. | A note of feeling and tenderness suddenly came into the honest old man’s voice. Fetyukovitch positively started, as though scenting something, and caught at it instantly. |
| – О, да, я сам был тогда еще молодой человек… Мне.., ну да. мне было тогда сорок пять лет, а я только-что сюда приехал. И мне стало тогда жаль мальчика, и я спросил себя: почему я не могу купить ему один фунт… Ну да, чего фунт? Я забыл, как это называется… фунт того, что дети очень любят, как это, – ну, как это… – замахал опять доктор руками, – это на дереве растет, и его собирают и всем дарят…- О, да, я сам был тогда еще молодой человек… Мне.., ну да. мне было тогда сорок пять лет, а я только-что сюда приехал. И мне стало тогда жаль мальчика, и я спросил себя: почему я не могу купить ему один фунт… Ну да, чего фунт? Я забыл, как это называется… фунт того, что дети очень любят, как это, – ну, как это… – замахал опять доктор руками, – это на дереве растет, и его собирают и всем дарят… | “Oh, yes, I was a young man then…. I was … well, I was forty‐five then, and had only just come here. And I was so sorry for the boy then; I asked myself why shouldn’t I buy him a pound of … a pound of what? I’ve forgotten what it’s called. A pound of what children are very fond of, what is it, what is it?” The doctor began waving his hands again. “It grows on a tree and is gathered and given to every one….” |
| – Яблоки? | “Apples?” |
| – О, н-не-е-ет! Фунт, фунт, яблоки десяток, а не фунт…. нет, их много и все маленькие, кладут в рот и кр-р-рах!.. | “Oh, no, no. You have a dozen of apples, not a pound…. No, there are a lot of them, and all little. You put them in the mouth and crack.” |
| – Орехи? | “Nuts?” |
| – Ну да, орехи, и я то же говорю, – самым спокойным образом, как бы вовсе и не искал слова, подтвердил доктор, – и я принес ему один фунт орехов, ибо мальчику никогда и никто еще не приносил фунт орехов, и я поднял мой палец и сказал ему: Мальчик! Gott der Vater, – он засмеялся и говорит: Gott der Vater. – Gott der Sohn. Он еще засмеялся и лепетал: Gott der Sohn. – Gott der heilige Geist. Тогда он еще засмеялся и проговорил сколько мог: Gott der heilige Geist. А я ушел. На третий день иду мимо, а он кричит мне сам: “Дядя, Gott der Vater, Gott der Sohn”, и только забыл Gott der heilige Geist, но я ему вспомнил, и мне опять стало очень жаль его. Но его увезли, и я более не видал его. И вот прошло двадцать три года, я сижу в одно утро в моем кабинете, уже с белою головой, и вдруг входит цветущий молодой человек, которого я никак не могу узнать, но он поднял палец и смеясь говорит: “Gott der Vater, Gott der Sohn und Gott der heilige Gest!” Я сейчас приехал и пришел вас благодарить за фунт орехов; ибо мне никто никогда не покупал тогда фунт орехов, а вы один купили мне фунт орехов”. И тогда я вспомнил мою счастливую молодость и бедного мальчика на дворе без сапожек, и у меня повернулось сердце, и я сказал: Ты благодарный молодой человек, ибо всю жизнь помнил тот фунт орехов, который я тебе принес в твоем детстве. И я обнял его и благословил. И я заплакал. Он смеялся, но он и плакал… ибо русский весьма часто смеется там, где надо плакать. Но он и плакал, я видел это. А теперь, увы!.. | “Quite so, nuts, I say so.” The doctor repeated in the calmest way as though he had been at no loss for a word. “And I bought him a pound of nuts, for no one had ever bought the boy a pound of nuts before. And I lifted my finger and said to him, ‘Boy, Gott der Vater.’ He laughed and said, ‘Gott der Vater.’… ‘Gott der Sohn.’ He laughed again and lisped, ‘Gott der Sohn.’ ‘Gott der heilige Geist.’ Then he laughed and said as best he could, ‘Gott der heilige Geist.’ I went away, and two days after I happened to be passing, and he shouted to me of himself, ‘Uncle, Gott der Vater, Gott der Sohn,’ and he had only forgotten ‘Gott der heilige Geist.’ But I reminded him of it and I felt very sorry for him again. But he was taken away, and I did not see him again. Twenty‐ three years passed. I am sitting one morning in my study, a white‐haired old man, when there walks into the room a blooming young man, whom I should never have recognized, but he held up his finger and said, laughing, ‘Gott der Vater, Gott der Sohn, and Gott der heilige Geist. I have just arrived and have come to thank you for that pound of nuts, for no one else ever bought me a pound of nuts; you are the only one that ever did.’ And then I remembered my happy youth and the poor child in the yard, without boots on his feet, and my heart was touched and I said, ‘You are a grateful young man, for you have remembered all your life the pound of nuts I bought you in your childhood.’ And I embraced him and blessed him. And I shed tears. He laughed, but he shed tears, too … for the Russian often laughs when he ought to be weeping. But he did weep; I saw it. And now, alas!…” |
| – И теперь плачу, немец, и теперь плачу, божий ты человек! – крикнул вдруг Митя со своего места. | “And I am weeping now, German, I am weeping now, too, you saintly man,” Mitya cried suddenly. |
| Как бы там ни было, а анекдотик произвел в публике некоторое благоприятное впечатление. Но главный эффект в пользу Мити произведен был показанием Катерины Ивановны, о котором сейчас скажу. Да и вообще, когда начались свидетели a decharge, то есть вызванные защитником, то судьба как бы вдруг и даже серьезно улыбнулась Мите и – что всего замечательнее – неожиданно даже для самой защиты. Но еще прежде Катерины Ивановны спрошен был Алеша, который вдруг припомнил один факт, имевший вид даже как будто положительного уже свидетельства против одного важнейшего пункта обвинения. | In any case the anecdote made a certain favorable impression on the public. But the chief sensation in Mitya’s favor was created by the evidence of Katerina Ivanovna, which I will describe directly. Indeed, when the witnesses à décharge, that is, called by the defense, began giving evidence, fortune seemed all at once markedly more favorable to Mitya, and what was particularly striking, this was a surprise even to the counsel for the defense. But before Katerina Ivanovna was called, Alyosha was examined, and he recalled a fact which seemed to furnish positive evidence against one important point made by the prosecution. |
| IV. СЧАСТЬЕ УЛЫБАЕТСЯ МИТЕ. | Chapter IV. Fortune Smiles On Mitya |
| Случилось это вовсе нечаянно даже для самого Алеши. Он вызван был без присяги, и я помню, что к нему все стороны отнеслись с самых первых слов допроса чрезвычайно мягко и симпатично. Видно было, что ему предшествовала добрая слава. Алеша показывал скромно и сдержанно, но в показаниях его явно прорывалась горячая симпатия к несчастному брату. Отвечая по одному вопросу, он очертил характер брата как человека может быть и неистового и увлеченного страстями, но тоже и благородного, гордого и великодушного, готового даже на жертву, если б от него потребовали. Сознавался впрочем, что брат был в последние дни, из-за страсти к Грушеньке, из-за соперничества с отцом, в положении невыносимом. Но он с негодованием отверг даже предположение о том, что брат мог убить с целью грабежа, хотя и сознался, что эти три тысячи обратились в уме Мити в какую-то почти манию, что он считал их за недоданное ему, обманом отца, наследство, и что, будучи вовсе некорыстолюбивым, даже не мог заговорить об этих трех тысячах без исступления и бешенства. Про соперничество же двух “особ”, как выразился прокурор, то-есть Грушеньки и Кати, отвечал уклончиво и даже на один или два вопроса совсем не пожелал отвечать. | It came quite as a surprise even to Alyosha himself. He was not required to take the oath, and I remember that both sides addressed him very gently and sympathetically. It was evident that his reputation for goodness had preceded him. Alyosha gave his evidence modestly and with restraint, but his warm sympathy for his unhappy brother was unmistakable. In answer to one question, he sketched his brother’s character as that of a man, violent‐tempered perhaps and carried away by his passions, but at the same time honorable, proud and generous, capable of self‐sacrifice, if necessary. He admitted, however, that, through his passion for Grushenka and his rivalry with his father, his brother had been of late in an intolerable position. But he repelled with indignation the suggestion that his brother might have committed a murder for the sake of gain, though he recognized that the three thousand roubles had become almost an obsession with Mitya; that he looked upon them as part of the inheritance he had been cheated of by his father, and that, indifferent as he was to money as a rule, he could not even speak of that three thousand without fury. As for the rivalry of the two “ladies,” as the prosecutor expressed it—that is, of Grushenka and Katya—he answered evasively and was even unwilling to answer one or two questions altogether. |
| – Говорил ли вам по крайней мере брат ваш, что намерен убить своего отца? – спросил прокурор. – Вы можете не отвечать, если найдете это нужным, – прибавил он. | “Did your brother tell you, anyway, that he intended to kill your father?” asked the prosecutor. “You can refuse to answer if you think necessary,” he added. |
| – Прямо не говорил, – ответил Алеша. | “He did not tell me so directly,” answered Alyosha. |
| – Как же? Косвенно? | “How so? Did he indirectly?” |
| – Он говорил мне раз о своей личной ненависти к отцу и что боится, что… в крайнюю минуту… в минуту омерзения… может быть и мог бы убить его. | “He spoke to me once of his hatred for our father and his fear that at an extreme moment … at a moment of fury, he might perhaps murder him.” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 