Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского
| Братья Карамазовы. Роман Федора Достоевского | The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky |
| ЭПИЛОГ. | Epilogue |
| < < < | BILINGUAL BOOKS > > > |
| Глава I | Chapter I |
| – Лучше страдать во всю жизнь. | “Better suffer all my life.” |
| – Вы должны придти, вы должны придти, – опять неумолимо подчеркнул Алеша. | “You ought to go, you ought to go,” Alyosha repeated with merciless emphasis. |
| – Но почему сегодня, почему сейчас?.. Я не могу оставить больного… | “But why to‐day, why at once?… I can’t leave our patient—” |
| – На минуту можете, это ведь минута. Если вы не придете, он к ночи заболеет горячкой. Не стану я говорить неправду, сжальтесь! | “You can for a moment. It will only be a moment. If you don’t come, he will be in delirium by to‐night. I would not tell you a lie; have pity on him!” |
| – Надо мной-то сжальтесь, – горько упрекнула Катя и заплакала. | “Have pity on me!” Katya said, with bitter reproach, and she burst into tears. |
| – Стало быть придете! – твердо проговорил Алеша, увидав ее слезы. – Я пойду скажу ему, что вы сейчас придете. | “Then you will come,” said Alyosha firmly, seeing her tears. “I’ll go and tell him you will come directly.” |
| – Нет, ни за что не говорите! – испуганно вскрикнула Катя. – Я приду, но вы ему вперед не говорите, потому что я приду, но может быть не войду… Я еще не знаю… | “No, don’t tell him so on any account,” cried Katya in alarm. “I will come, but don’t tell him beforehand, for perhaps I may go, but not go in…. I don’t know yet—” |
| Голос ее пресекся. Она дышала трудно. Алеша встал уходить. Akirill.com | Her voice failed her. She gasped for breath. Alyosha got up to go. |
| – А если я с кем-нибудь встречусь? – вдруг тихо проговорила она, вся опять побледнев. | “And what if I meet any one?” she said suddenly, in a low voice, turning white again. |
| – Для того и нужно сейчас, чтобы вы там ни с кем не встретились. Никого не будет, верно говорю. Мы будем ждать, – настойчиво заключил он и вышел из комнаты. | “And what if I meet any one?” she said suddenly, in a low voice, turning white again. “That’s just why you must go now, to avoid meeting any one. There will be no one there, I can tell you that for certain. We will expect you,” he concluded emphatically, and went out of the room. |
| II. НА МИНУТКУ ЛОЖЬ СТАЛА ПРАВДОЙ. | Chapter II. For A Moment The Lie Becomes Truth |
| Он поспешил в больницу, где теперь лежал Митя. На второй день после решения суда он заболел нервною лихорадкой и был отправлен в городскую нашу больницу, в арестантское отделение. Но врач Варвинский, по просьбе Алеши и многих других (Хохлаковой, Лизы и проч.), поместил Митю не с арестантами, а отдельно, в той самой каморке, в которой прежде лежал Смердяков. | He hurried to the hospital where Mitya was lying now. The day after his fate was determined, Mitya had fallen ill with nervous fever, and was sent to the prison division of the town hospital. But at the request of several persons (Alyosha, Madame Hohlakov, Lise, etc.), Doctor Varvinsky had put Mitya not with other prisoners, but in a separate little room, the one where Smerdyakov had been. |
| Правда, в конце корридора стоял часовой, а окно было решетчатое, и Варвинский мог быть спокоен за свою поблажку, не совсем законную, но это был добрый и сострадательный молодой человек. Он понимал, как тяжело такому как Митя прямо вдруг перешагнуть в сообщество убийц и мошенников и что к этому надо сперва привыкнуть. Посещения же родных и знакомых были разрешены и доктором и смотрителем и даже исправником, все под рукой. Но в эти дни посетили Митю всего только Алеша да Грушенька. Порывался уже два раза увидеться с ним Ракитин; но Митя настойчиво просил Варвинского не впускать того. | It is true that there was a sentinel at the other end of the corridor, and there was a grating over the window, so that Varvinsky could be at ease about the indulgence he had shown, which was not quite legal, indeed; but he was a kind‐hearted and compassionate young man. He knew how hard it would be for a man like Mitya to pass at once so suddenly into the society of robbers and murderers, and that he must get used to it by degrees. The visits of relations and friends were informally sanctioned by the doctor and overseer, and even by the police captain. But only Alyosha and Grushenka had visited Mitya. Rakitin had tried to force his way in twice, but Mitya persistently begged Varvinsky not to admit him. |
| Алеша застал его сидящим на койке, в больничном халате, немного в жару, с головой, обернутою полотенцем, смоченным водой с уксусом. Он неопределенным взглядом посмотрел на вошедшего Алешу, но во взгляде все-таки промелькнул как бы какой-то испуг. | Alyosha found him sitting on his bed in a hospital dressing‐gown, rather feverish, with a towel, soaked in vinegar and water, on his head. He looked at Alyosha as he came in with an undefined expression, but there was a shade of something like dread discernible in it |
| Вообще, с самого суда, он стал страшно задумчив. Иногда по получасу молчал, казалось что-то туго и мучительно обдумывая, забывая присутствующего. Если же выходил из задумчивости и начинал говорить, то заговаривал всегда как-то внезапно и непременно не о том, что действительно ему надо было сказать. Иногда со страданием смотрел на брата. | He had become terribly preoccupied since the trial; sometimes he would be silent for half an hour together, and seemed to be pondering something heavily and painfully, oblivious of everything about him. If he roused himself from his brooding and began to talk, he always spoke with a kind of abruptness and never of what he really wanted to say. He looked sometimes with a face of suffering at his brother. |
| С Грушенькой ему было как будто легче, чем с Алешей. Правда, он с нею почти и не говорил, но чуть только она входила, все лицо его озарялось радостью. Алеша сел молча подле него на койке. В этот раз он тревожно ждал Алешу, но не посмел ничего спросить. Он считал согласие Кати придти немыслимым, и в то же время чувствовал, что если она не придет, то будет что-то совсем невозможное. Алеша понимал его чувства. | He seemed to be more at ease with Grushenka than with Alyosha. It is true, he scarcely spoke to her at all, but as soon as she came in, his whole face lighted up with joy. Alyosha sat down beside him on the bed in silence. This time Mitya was waiting for Alyosha in suspense, but he did not dare ask him a question. He felt it almost unthinkable that Katya would consent to come, and at the same time he felt that if she did not come, something inconceivable would happen. Alyosha understood his feelings. |
| – Трифон-то, – заговорил суетливо Митя, – Борисыч-то, говорят, весь свой постоялый двор разорил: половицы подымает, доски отдирает, всю “галдарею”, говорят, в щепки разнес – все клада ищет, вот тех самых денег, полторы тысячи, про которые прокурор сказал, что я их там спрятал. Как приехал, так, говорят, тотчас и пошел куралесить. Поделом мошеннику! Сторож мне здешний вчера рассказал; он оттудова. | “Trifon Borissovitch,” Mitya began nervously, “has pulled his whole inn to pieces, I am told. He’s taken up the flooring, pulled apart the planks, split up all the gallery, I am told. He is seeking treasure all the time—the fifteen hundred roubles which the prosecutor said I’d hidden there. He began playing these tricks, they say, as soon as he got home. Serve him right, the swindler! The guard here told me yesterday; he comes from there.” |
| – Слушай, – проговорил Алеша, – она придет, но не знаю когда, может сегодня, может на-днях, этого не знаю, но придет, придет, это наверно. | “Listen,” began Alyosha. “She will come, but I don’t know when. Perhaps to‐day, perhaps in a few days, that I can’t tell. But she will come, she will, that’s certain.” |
| Митя вздрогнул, хотел было что-то вымолвить, но промолчал. Известие страшно на него подействовало. Видно было, что ему мучительно хотелось бы узнать подробности разговора, но что он опять боится сейчас спросить: что-нибудь жестокое и презрительное от Кати было бы ему как удар ножом в эту минуту. | Mitya started, would have said something, but was silent. The news had a tremendous effect on him. It was evident that he would have liked terribly to know what had been said, but he was again afraid to ask. Something cruel and contemptuous from Katya would have cut him like a knife at that moment. |
| – Вот что она, между прочим, сказала: чтоб я непременно успокоил твою совесть насчет побега. Если и не выздоровеет к тому времени Иван, то она сама возьмется за это. | “This was what she said among other things; that I must be sure to set your conscience at rest about escaping. If Ivan is not well by then she will see to it all herself.” |
| – Ты уж об этом мне говорил, – раздумчиво заметил Митя. | “You’ve spoken of that already,” Mitya observed musingly. |
| – А ты уже Груше пересказал, – заметил Алеша. | “And you have repeated it to Grusha,” observed Alyosha. |
| – Да, – сознался Митя. – Она сегодня утром не придет, – робко посмотрел он на брата. – Она придет только вечером. Как только я ей вчера сказал, что Катя орудует, смолчала; а губы скривились. Прошептала только: “пусть ее!” Поняла, что важное. Я не посмел пытать дальше. Понимает ведь уж кажется теперь, что та любит не меня, а Ивана? | “Yes,” Mitya admitted. “She won’t come this morning.” He looked timidly at his brother. “She won’t come till the evening. When I told her yesterday that Katya was taking measures, she was silent, but she set her mouth. She only whispered, ‘Let her!’ She understood that it was important. I did not dare to try her further. She understands now, I think, that Katya no longer cares for me, but loves Ivan.” |
| – Так ли? – вырвалось у Алеши. | “Does she?” broke from Alyosha. |
| – Пожалуй и не так. Только она утром теперь не придет, – поспешил еще раз обозначить Митя, – я ей одно поручение дал… Слушай, брат Иван всех превзойдет. Ему жить, а не нам. Он выздоровеет. | “Perhaps she does not. Only she is not coming this morning,” Mitya hastened to explain again; “I asked her to do something for me. You know, Ivan is superior to all of us. He ought to live, not us. He will recover.” |
| – Представь себе, Катя хоть и трепещет за него, но почти не сомневается, что он выздоровеет, – сказал Алеша. | “Would you believe it, though Katya is alarmed about him, she scarcely doubts of his recovery,” said Alyosha. |
| – Значит убеждена, что он умрет. Это она от страху уверена, что выздоровеет. | “That means that she is convinced he will die. It’s because she is frightened she’s so sure he will get well.” |
| – Брат сложения сильного. И я тоже очень надеюсь, что он выздоровеет, – тревожно заметил Алеша. | “Ivan has a strong constitution, and I, too, believe there’s every hope that he will get well,” Alyosha observed anxiously. |
| – Да, он выздоровеет. Но та уверена, что он умрет. Много у ней горя… | “Yes, he will get well. But she is convinced that he will die. She has a great deal of sorrow to bear…” |
| Наступило молчание. Митю мучило что-то очень важное. | A silence followed. A grave anxiety was fretting Mitya. |
| – Алеша, я Грушу люблю ужасно, – дрожащим, полным слез голосом вдруг проговорил он. | “Alyosha, I love Grusha terribly,” he said suddenly in a shaking voice, full of tears. |
| – Ее к тебе туда не пустят, – тотчас подхватил Алеша. | “They won’t let her go out there to you,” Alyosha put in at once. |
| – И вот что еще хотел тебе сказать, – продолжал каким-то зазвеневшим вдруг голосом Митя, – если бить станут дорогой, аль там, то я не дамся, я убью, и меня расстреляют. И это двадцать ведь лет! Здесь уж ты начинают говорить. Сторожа мне ты говорят. Я лежал и сегодня всю ночь судил себя: не готов! Не в силах принять! Хотел “гимн” запеть, а сторожевского тыканья не могу осилить! За Грушу бы все перенес, все… кроме впрочем побой… Но ее туда не пустят. | “And there is something else I wanted to tell you,” Mitya went on, with a sudden ring in his voice. “If they beat me on the way or out there, I won’t submit to it. I shall kill some one, and shall be shot for it. And this will be going on for twenty years! They speak to me rudely as it is. I’ve been lying here all night, passing judgment on myself. I am not ready! I am not able to resign myself. I wanted to sing a ‘hymn’; but if a guard speaks rudely to me, I have not the strength to bear it. For Grusha I would bear anything … anything except blows…. But she won’t be allowed to come there.” |
| Алеша тихо улыбнулся. | Alyosha smiled gently. |
| – Слушай, брат, раз на всегда, – сказал он, – вот тебе мои мысли на этот счет. И ведь ты знаешь, что я не солгу тебе. Слушай же: ты не готов и не для тебя такой крест. Мало того: и не нужен тебе, не готовому, такой великомученический крест. Если бы ты убил отца, я бы сожалел, что ты отвергаешь свой крест. Но ты невинен и такого креста слишком для тебя много. Ты хотел мукой возродить в себе другого человека; по-моему помни только всегда, во всю жизнь и куда бы ты ни убежал, об этом другом человеке – и вот с тебя и довольно. | “Listen, brother, once for all,” he said. “This is what I think about it. And you know that I would not tell you a lie. Listen: you are not ready, and such a cross is not for you. What’s more, you don’t need such a martyr’s cross when you are not ready for it. If you had murdered our father, it would grieve me that you should reject your punishment. But you are innocent, and such a cross is too much for you. You wanted to make yourself another man by suffering. I say, only remember that other man always, all your life and wherever you go; and that will be enough for you. |
| То, что ты не принял большой крестной муки, послужит только к тому, что ты ощутишь в себе еще больший долг и этим беспрерывным ощущением впредь, во всю жизнь, поможешь своему возрождению может быть более, чем еслиб пошел туда. Потому что там ты не перенесешь и возропщешь и может быть впрямь, наконец, скажешь: “Я сквитался”. Адвокат в этом случае правду сказал. Не всем бремена тяжкие, для иных они невозможны… Вот мои мысли, если они так тебе нужны. Если бы за побег твой остались в ответе другие: офицеры, солдаты, то я бы тебе “не позволил” бежать, – улыбнулся Алеша. | Your refusal of that great cross will only serve to make you feel all your life an even greater duty, and that constant feeling will do more to make you a new man, perhaps, than if you went there. For there you would not endure it and would repine, and perhaps at last would say: ‘I am quits.’ The lawyer was right about that. Such heavy burdens are not for all men. For some they are impossible. These are my thoughts about it, if you want them so much. If other men would have to answer for your escape, officers or soldiers, then I would not have ‘allowed’ you,” smiled Alyosha. |
| – Но говорят и уверяют (сам этот этапный Ивану говорил), что большого взыску, при умении, может и не быть и что отделаться можно пустяками. Конечно подкупать нечестно даже и в этаком случае, но тут уже я судить ни за что не возьмусь, потому собственно, что если бы мне, например, Иван и Катя поручили в этом деле для тебя орудовать, то я, знаю это, пошел бы и подкупил; это я должен тебе всю правду сказать. А потому я тебе не судья в том, как ты сам поступишь. Но знай, что и тебя не осужу никогда. Да и странно как бы мог я быть в этом деле твоим судьей? Ну, теперь я, кажется, все рассмотрел. | “But they declare—the superintendent of that étape told Ivan himself—that if it’s well managed there will be no great inquiry, and that they can get off easily. Of course, bribing is dishonest even in such a case, but I can’t undertake to judge about it, because if Ivan and Katya commissioned me to act for you, I know I should go and give bribes. I must tell you the truth. And so I can’t judge of your own action. But let me assure you that I shall never condemn you. And it would be a strange thing if I could judge you in this. Now I think I’ve gone into everything.” |
| – Но зато я себя осужу! – воскликнул Митя. – Я убегу, это и без тебя решено было: Митька Карамазов разве может не убежать? Но зато себя осужу и там буду замаливать грех во веки! Ведь этак иезуиты говорят, этак? Вот как мы теперь с тобой, а? | “But I do condemn myself!” cried Mitya. “I shall escape, that was settled apart from you; could Mitya Karamazov do anything but run away? But I shall condemn myself, and I will pray for my sin for ever. That’s how the Jesuits talk, isn’t it? Just as we are doing?” |
| – Этак, – тихо улыбнулся Алеша. | “Yes.” Alyosha smiled gently. |
| – Люблю я тебя за то, что ты всегда всю цельную правду скажешь и ничего не утаишь! – радостно смеясь, воскликнул Митя: – Значит я Алешку моего иезуитом поймал! Расцеловать тебя всего надо за это, вот что! Ну, слушай же теперь и остальное, разверну тебе и остальную половину души моей. Вот что я выдумал и решил: Если я и убегу, даже с деньгами и паспортом и даже в Америку, то меня еще ободряет та мысль, что не на радость убегу, не на счастье, а воистину на другую каторгу не хуже может быть этой! Не хуже, Алексей, воистину говорю, что не хуже! Я эту Америку, чорт ее дери, уже теперь ненавижу. Пусть Груша будет со мной, но посмотри на нее: ну американка ль она? | “I love you for always telling the whole truth and never hiding anything,” cried Mitya, with a joyful laugh. “So I’ve caught my Alyosha being Jesuitical. I must kiss you for that. Now listen to the rest; I’ll open the other side of my heart to you. This is what I planned and decided. If I run away, even with money and a passport, and even to America, I should be cheered up by the thought that I am not running away for pleasure, not for happiness, but to another exile as bad, perhaps, as Siberia. It is as bad, Alyosha, it is! I hate that America, damn it, already. Even though Grusha will be with me. Just look at her; is she an American? |
| Она русская, вся до косточки русская, она по матери родной земле затоскует, и я буду видеть каждый час, что это она для меня тоскует, для меня такой крест взяла, а чем она виновата? А я-то разве вынесу тамошних смердов, хоть они может быть все до одного лучше меня? Ненавижу я эту Америку уж теперь! И хоть будь они там все до единого машинисты необъятные какие, али что – чорт с ними, не мои они люди, не моей души! Россию люблю, Алексей, русского бога люблю, хоть я сам и подлец! Да я там издохну! – воскликнул он, вдруг засверкав глазами. Голос его задрожал от слез. | She is Russian, Russian to the marrow of her bones; she will be homesick for the mother country, and I shall see every hour that she is suffering for my sake, that she has taken up that cross for me. And what harm has she done? And how shall I, too, put up with the rabble out there, though they may be better than I, every one of them? I hate that America already! And though they may be wonderful at machinery, every one of them, damn them, they are not of my soul. I love Russia, Alyosha, I love the Russian God, though I am a scoundrel myself. I shall choke there!” he exclaimed, his eyes suddenly flashing. His voice was trembling with tears. |
| – Ну так вот как я решил, Алексей, слушай! – начал он опять, подавив волнение, – с Грушей туда приедем – и там тотчас пахать, работать, с дикими медведями, в уединении, где-нибудь подальше. Ведь и там же найдется какое-нибудь место подальше! Там, говорят, есть еще краснокожие, где-то там у них на краю горизонта, ну так вот в тот край, к последним Могиканам. Ну и тотчас за грамматику, я и Груша. Работа и грамматика, и так чтобы года три. В эти три года аглицкому языку научимся как самые что ни на есть англичане. И только что выучимся – конец Америке! | “So this is what I’ve decided, Alyosha, listen,” he began again, mastering his emotion. “As soon as I arrive there with Grusha, we will set to work at once on the land, in solitude, somewhere very remote, with wild bears. There must be some remote parts even there. I am told there are still Redskins there, somewhere, on the edge of the horizon. So to the country of the Last of the Mohicans, and there we’ll tackle the grammar at once, Grusha and I. Work and grammar—that’s how we’ll spend three years. And by that time we shall speak English like any Englishman. And as soon as we’ve learnt it—good‐by to America! |
| Бежим сюда, в Россию, американскими гражданами. Не беспокойся, сюда в городишко не явимся. Спрячемся куда-нибудь подальше, на север, али на юг. Я к тому времени изменюсь, она тоже, там, в Америке, мне доктор какую-нибудь бородавку подделает, не даром же они механики. А нет, так я себе один глаз проколю, бороду отпущу в аршин, седую (по России-то поседею) – авось не узнают. А узнают, пусть ссылают, все равно, Значит не судьба! Здесь тоже будем где-нибудь в глуши землю пахать, а я всю жизнь американца из себя представлять буду. Зато помрем на родной земле. Вот мой план, и сие непреложно. Одобряешь? | We’ll run here to Russia as American citizens. Don’t be uneasy—we would not come to this little town. We’d hide somewhere, a long way off, in the north or in the south. I shall be changed by that time, and she will, too, in America. The doctors shall make me some sort of wart on my face—what’s the use of their being so mechanical!—or else I’ll put out one eye, let my beard grow a yard, and I shall turn gray, fretting for Russia. I dare say they won’t recognize us. And if they do, let them send us to Siberia. I don’t care. It will show it’s our fate. We’ll work on the land here, too, somewhere in the wilds, and I’ll make up as an American all my life. But we shall die on our own soil. That’s my plan, and it shan’t be altered. Do you approve?” |
| – Одобряю, – сказал Алеша, не желая ему противоречить. Митя на минуту смолк и вдруг проговорил: | “Yes,” said Alyosha, not wanting to contradict him. Mitya paused for a minute and said suddenly: |
| – А как они в суде-то подвели? Ведь как подвели! | “And how they worked it up at the trial! Didn’t they work it up!” |
| – Если б и не подвели, все равно тебя б осудили, – проговорил вздохнув Алеша. | “If they had not, you would have been convicted just the same,” said Alyosha, with a sigh. |
| – Да, надоел здешней публике! Бог с ними, а тяжело! – со страданием простонал Митя. Опять на минуту смолкли. | “Yes, people are sick of me here! God bless them, but it’s hard,” Mitya moaned miserably. Again there was silence for a minute. |
| – Алеша, зарежь меня сейчас! – воскликнул он вдруг: – придет она сейчас или нет, говори! Что сказала? Как сказала? | “Alyosha, put me out of my misery at once!” he exclaimed suddenly. “Tell me, is she coming now, or not? Tell me? What did she say? How did she say it?” |
| – Сказала, что придет, но не знаю сегодня ли. Трудно ведь ей! – робко посмотрел на брата Алеша. | “She said she would come, but I don’t know whether she will come to‐day. It’s hard for her, you know,” Alyosha looked timidly at his brother. |
| – Ну еще бы же нет, еще бы не трудно! Алеша, я на этом с ума сойду. Груша на меня все смотрит. Понимает. Боже, господи, смири меня: чего требую? Катю требую! Смыслю ли, чего требую? Безудерж Карамазовский, нечестивый! Нет, к страданию я не способен! Подлец и все сказано! | “I should think it is hard for her! Alyosha, it will drive me out of my mind. Grusha keeps looking at me. She understands. My God, calm my heart: what is it I want? I want Katya! Do I understand what I want? It’s the headstrong, evil Karamazov spirit! No, I am not fit for suffering. I am a scoundrel, that’s all one can say.” |
| – Вот она! – воскликнул Алеша. | “Here she is!” cried Alyosha. |
| В этот миг на пороге вдруг появилась Катя. На мгновение она приостановилась, каким-то потерянным взглядом озирая Митю. Тот стремительно вскочил на ноги, лицо его выразило испуг, он побледнел, но тотчас же робкая, просящая улыбка замелькала на его губах, и он вдруг, неудержимо, протянул к Кате обе руки. Завидев это, та стремительно к нему бросилась. Она схватила его за руки и почти силой усадила на постель, сама села подле, и, все не выпуская рук его, крепко, судорожно сжимала их. Несколько раз оба порывались что-то сказать, но останавливались и опять молча, пристально, как бы приковавшись, со странною улыбкой смотрели друг на друга. Так прошло минуты две. | At that instant Katya appeared in the doorway. For a moment she stood still, gazing at Mitya with a dazed expression. He leapt impulsively to his feet, and a scared look came into his face. He turned pale, but a timid, pleading smile appeared on his lips at once, and with an irresistible impulse he held out both hands to Katya. Seeing it, she flew impetuously to him. She seized him by the hands, and almost by force made him sit down on the bed. She sat down beside him, and still keeping his hands pressed them violently. Several times they both strove to speak, but stopped short and again gazed speechless with a strange smile, their eyes fastened on one another. So passed two minutes. |
| – Простила иль нет? – пролепетал наконец Митя, и в тот же миг, повернувшись к Алеше, с искаженным от радости лицом, прокричал ему: | “Have you forgiven me?” Mitya faltered at last, and at the same moment turning to Alyosha, his face working with joy, he cried, “Do you hear what I am asking, do you hear?” |
| – Слышишь, что спрашиваю, слышишь! | “That’s what I loved you for, that you are generous at heart!” |
| – За то и любила тебя, что ты сердцем великодушен! – вырвалось вдруг у Кати. – Да и не надо тебе мое прощение, а мне твое; все равно, простишь аль нет, на всю жизнь в моей душе язвой останешься, а я в твоей – так и надо… – она остановилась перевести дух. | broke from Katya. “My forgiveness is no good to you, nor yours to me; whether you forgive me or not, you will always be a sore place in my heart, and I in yours—so it must be….” She stopped to take breath. |
| – Я для чего пришла? – исступленно и торопливо начала она опять, – ноги твои обнять, руки сжать, вот так до боли, помнишь, как в Москве тебе сжимала, – опять сказать тебе, что ты бог мой, радость моя, сказать тебе, что безумно люблю тебя, – как бы простонала она в муке и вдруг жадно приникла устами к руке его. Слезы хлынули из ее глаз. | “What have I come for?” she began again with nervous haste: “to embrace your feet, to press your hands like this, till it hurts—you remember how in Moscow I used to squeeze them—to tell you again that you are my god, my joy, to tell you that I love you madly,” she moaned in anguish, and suddenly pressed his hand greedily to her lips. Tears streamed from her eyes. |
| Алеша стоял безмолвный и смущенный; он никак не ожидал того, что увидел. | Alyosha stood speechless and confounded; he had never expected what he was seeing. |
| – Любовь прошла, Митя! – начала опять Катя, – но дорого до боли мне то, что прошло. Это узнай на век. Но теперь, на одну минутку, пусть будет то, что могло бы быть, – с искривленною улыбкой пролепетала она, опять радостно смотря ему в глаза. – И ты теперь любишь другую, и я другого люблю, а все-таки тебя вечно буду любить, а ты меня. знал ли ты это? Слышишь, люби меня, всю твою жизнь люби! – воскликнула она с каким-то почти угрожающим дрожанием в голосе. | “Love is over, Mitya!” Katya began again, “but the past is painfully dear to me. Know that you will always be so. But now let what might have been come true for one minute,” she faltered, with a drawn smile, looking into his face joyfully again. “You love another woman, and I love another man, and yet I shall love you for ever, and you will love me; do you know that? Do you hear? Love me, love me all your life!” she cried, with a quiver almost of menace in her voice. |
| – Буду любить и… знаешь, Катя, – переводя дух на каждом слове, заговорил и Митя, – знаешь, я тебя, пять дней тому, в тот вечер любил… Когда ты упала, и тебя понесли… Всю жизнь! Так и будет, так вечно будет… | “I shall love you, and … do you know, Katya,” Mitya began, drawing a deep breath at each word, “do you know, five days ago, that same evening, I loved you…. When you fell down and were carried out … All my life! So it will be, so it will always be—” |
| Так оба они лепетали друг другу речи почти бессмысленные и исступленные, может быть даже и неправдивые, но в эту-то минуту все было правдой, и сами они верили себе беззаветно. | So they murmured to one another frantic words, almost meaningless, perhaps not even true, but at that moment it was all true, and they both believed what they said implicitly. |
| – Катя, – воскликнул вдруг Митя, – веришь, что я убил? Знаю, что теперь не веришь, но тогда… когда показывала… Неужто, неужто верила! | “Katya,” cried Mitya suddenly, “do you believe I murdered him? I know you don’t believe it now, but then … when you gave evidence…. Surely, surely you did not believe it!” |
| – И тогда не верила. Никогда не верила! Ненавидела тебя и вдруг себя уверила, вот на тот миг… Когда показывала… уверила и верила… а когда кончила показывать, тотчас опять перестала верить. Знай это все. Я забыла, что я себя казнить пришла! – с каким-то вдруг совсем новым выражением проговорила она, совсем непохожим на недавний, сейчашний любовный лепет. | “I did not believe it even then. I’ve never believed it. I hated you, and for a moment I persuaded myself. While I was giving evidence I persuaded myself and believed it, but when I’d finished speaking I left off believing it at once. Don’t doubt that! I have forgotten that I came here to punish myself,” she said, with a new expression in her voice, quite unlike the loving tones of a moment before. |
| – Тяжело тебе, женщина! – как-то совсем безудержно вырвалось вдруг у Мити. | “Woman, yours is a heavy burden,” broke, as it were, involuntarily from Mitya. |
| – Пусти меня, – прошептала она. – я еще приду, теперь тяжело!.. | “Let me go,” she whispered. “I’ll come again. It’s more than I can bear now.” |
| Она поднялась было с места, но вдруг громко вскрикнула и отшатнулась назад. В комнату внезапно, хотя и совсем тихо, вошла Грушенька. Никто ее не ожидал. Катя стремительно шагнула к дверям, но, поравнявшись с Грушенькой, вдруг остановилась, вся побелела, как мел, и тихо, почти шепотом, простонала ей: | She was getting up from her place, but suddenly uttered a loud scream and staggered back. Grushenka walked suddenly and noiselessly into the room. No one had expected her. Katya moved swiftly to the door, but when she reached Grushenka, she stopped suddenly, turned as white as chalk and moaned softly, almost in a whisper: |
| – Простите меня! | “Forgive me!” |
| Та посмотрела на нее в упор и, переждав мгновение, ядовитым, отравленным злобой голосом ответила: | Grushenka stared at her and, pausing for an instant, in a vindictive, venomous voice, answered: |
| – Злы мы, мать, с тобой! Обе злы! Где уж нам простить, тебе да мне? Вот спаси его, и всю жизнь молиться на тебя буду. | “We are full of hatred, my girl, you and I! We are both full of hatred! As though we could forgive one another! Save him, and I’ll worship you all my life.” |
| – А простить не хочешь! – прокричал Митя Грушеньке, с безумным упреком. | “You won’t forgive her!” cried Mitya, with frantic reproach. |
| – Будь покойна, спасу его тебе! – быстро прошептала Катя и выбежала из комнаты. | “Don’t be anxious, I’ll save him for you!” Katya whispered rapidly, and she ran out of the room. |
| – И ты могла не простить ей, после того как она сама же сказала тебе: “прости”? – горько воскликнул опять Митя. | “And you could refuse to forgive her when she begged your forgiveness herself?” Mitya exclaimed bitterly again. |
| – Митя, не смей ее упрекать, права не имеешь! – горячо крикнул на брата Алеша. | “Mitya, don’t dare to blame her; you have no right to!” Alyosha cried hotly. |
| – Уста ее говорили гордые, а не сердце, – с каким-то омерзением произнесла Грушенька. – Избавит тебя – все прощу.. | “Her proud lips spoke, not her heart,” Grushenka brought out in a tone of disgust. “If she saves you I’ll forgive her everything—” |
| Она замолкла, как бы что задавив в душе. Она еще не могла опомниться. Вошла она, как оказалось потом, совсем нечаянно, вовсе ничего не подозревая и не ожидая встретить, что встретила. | She stopped speaking, as though suppressing something. She could not yet recover herself. She had come in, as appeared afterwards, accidentally, with no suspicion of what she would meet. |
| – Алеша, беги за ней! – стремительно обратился к брату Митя, – скажи ей… не знаю что… не дай ей так уйти! | “Alyosha, run after her!” Mitya cried to his brother; “tell her … I don’t know … don’t let her go away like this!” |
| – Приду к тебе перед вечером! – крикнул Алеша и побежал за Катей. Он нагнал ее уже вне больничной ограды. Она шла скоро, спешила, но как только нагнал ее Алеша, быстро проговорила ему: | “I’ll come to you again at nightfall,” said Alyosha, and he ran after Katya. He overtook her outside the hospital grounds. She was walking fast, but as soon as Alyosha caught her up she said quickly: |
| – Нет, перед этой не могу казнить себя! Я сказала ей: “прости меня”, потому что хотела казнить себя до конца. Она не простила… Люблю ее за это! – искаженным голосом прибавила Катя, и глаза ее сверкнули дикою злобой. | “No, before that woman I can’t punish myself! I asked her forgiveness because I wanted to punish myself to the bitter end. She would not forgive me…. I like her for that!” she added, in an unnatural voice, and her eyes flashed with fierce resentment. |
| – Брат совсем не ожидал, – пробормотал было Алеша, – он был уверен, что она не придет… | “My brother did not expect this in the least,” muttered Alyosha. “He was sure she would not come—” |
| – Без сомнения. Оставим это, – отрезала она. – Слушайте: я с вами туда на похороны идти теперь не могу. Я послала им на гробик цветов. Деньги еще есть у них кажется. Если надо будет, скажите, что в будущем я никогда их не оставлю… Ну теперь оставьте меня, оставьте пожалуста. Вы уж туда опоздали, к поздней обедне звонят… Оставьте меня пожалуста! | “No doubt. Let us leave that,” she snapped. “Listen: I can’t go with you to the funeral now. I’ve sent them flowers. I think they still have money. If necessary, tell them I’ll never abandon them…. Now leave me, leave me, please. You are late as it is—the bells are ringing for the service…. Leave me, please!” |
| III. ПОХОРОНЫ ИЛЮШЕЧКИ. РЕЧЬ У КАМНЯ. | Chapter III. Ilusha’s Funeral. The Speech At The Stone |
| Действительно он опоздал. Его ждали и даже уже решились без него нести хорошенький, разубранный цветами гробик в церковь. Это был гроб Илюшечки, бедного мальчика. Он скончался два дня спустя после приговора Мити. Алеша еще у ворот дома был встречен криками мальчиков, товарищей Илюшиных, Они все с нетерпением ждали его и обрадовались, что он наконец пришел. Всех их собралось человек двенадцать, все пришли со своими ранчиками и сумочками через плечо. “Папа плакать будет, будьте с папой”, – завещал им Илюша умирая, и мальчики это запомнили. Во главе их был Коля Красоткин. | He really was late. They had waited for him and had already decided to bear the pretty flower‐decked little coffin to the church without him. It was the coffin of poor little Ilusha. He had died two days after Mitya was sentenced. At the gate of the house Alyosha was met by the shouts of the boys, Ilusha’s schoolfellows. They had all been impatiently expecting him and were glad that he had come at last. There were about twelve of them, they all had their school‐bags or satchels on their shoulders. “Father will cry, be with father,” Ilusha had told them as he lay dying, and the boys remembered it. Kolya Krassotkin was the foremost of them. |
| – Как я рад, что вы пришли, Карамазов! – воскликнул он, протягивая Алеше руку. – Здесь ужасно. Право тяжело смотреть. Снегирев не пьян, мы знаем наверно, что он ничего сегодня не пил, а как будто пьян… Я тверд всегда, но это ужасно. Карамазов, если не задержу вас, один бы только еще вопрос, прежде чем вы войдете? | “How glad I am you’ve come, Karamazov!” he cried, holding out his hand to Alyosha. “It’s awful here. It’s really horrible to see it. Snegiryov is not drunk, we know for a fact he’s had nothing to drink to‐day, but he seems as if he were drunk … I am always manly, but this is awful. Karamazov, if I am not keeping you, one question before you go in?” |
| – Что такое, Коля? – приостановился Алеша. | “What is it, Kolya?” said Alyosha. |
| – Невинен ваш брат или виновен? Он отца убил или лакей? Как скажете, так и будет. Я четыре ночи не спал от этой идеи. | “Is your brother innocent or guilty? Was it he killed your father or was it the valet? As you say, so it will be. I haven’t slept for the last four nights for thinking of it.” |
| – Убил лакей, а брат невинен, – ответил Алеша. | “The valet killed him, my brother is innocent,” answered Alyosha. |
| – И я то же говорю! – прокричал вдруг мальчик Смуров. | “That’s what I said,” cried Smurov. |
| – Итак, он погибнет невинною жертвой за правду! – воскликнул Коля. – Хоть он и погиб, но он счастлив! Я готов ему завидовать! | “So he will perish an innocent victim!” exclaimed Kolya; “though he is ruined he is happy! I could envy him!” |
| – Что вы это, как это можно, и зачем? – воскликнул удивленный Алеша. | “What do you mean? How can you? Why?” cried Alyosha surprised. |
| – О, если б и я мог хоть когда-нибудь принести себя в жертву за правду, – с энтузиазмом проговорил Коля. | “Oh, if I, too, could sacrifice myself some day for truth!” said Kolya with enthusiasm. |
| – Но не в таком же деле, не с таким же позором, не с таким же ужасом! – сказал Алеша. | “But not in such a cause, not with such disgrace and such horror!” said Alyosha. |
| – Конечно… я желал бы умереть за все человечество, а что до позора, то все равно: да погибнут наши имена. Вашего брата я уважаю! | “Of course … I should like to die for all humanity, and as for disgrace, I don’t care about that—our names may perish. I respect your brother!” |
| – И я тоже! – вдруг и уже совсем неожиданно выкрикнул из толпы тот самый мальчик, который когда-то объявил, что знает, кто основал Трою, и крикнув точно так же, как и тогда, весь покраснел до ушей как пион. | “And so do I!” the boy, who had once declared that he knew who had founded Troy, cried suddenly and unexpectedly, and he blushed up to his ears like a peony as he had done on that occasion. |
| Алеша вошел в комнату. В голубом, убранном белым рюшем гробе лежал, сложив ручки и закрыв глазки, Илюша. Черты исхудалого лица его совсем почти не изменились, и, странно, от трупа почти не было запаху. Выражение лица было серьезное и как бы задумчивое. Особенно хороши были руки, сложенные накрест, точно вырезанные из мрамора. В руки ему вложили цветов, да и весь гроб был уже убран снаружи и снутри цветами, присланными чем свет от Лизы Хохлаковой. Но прибыли и еще цветы от Катерины Ивановны, и когда Алеша отворил дверь, штабс-капитан с пучком цветов в дрожащих руках своих обсыпал ими снова своего дорогого мальчика. | Alyosha went into the room. Ilusha lay with his hands folded and his eyes closed in a blue coffin with a white frill round it. His thin face was hardly changed at all, and strange to say there was no smell of decay from the corpse. The expression of his face was serious and, as it were, thoughtful. His hands, crossed over his breast, looked particularly beautiful, as though chiseled in marble. There were flowers in his hands and the coffin, inside and out, was decked with flowers, which had been sent early in the morning by Lise Hohlakov. But there were flowers too from Katerina Ivanovna, and when Alyosha opened the door, the captain had a bunch in his trembling hands and was strewing them again over his dear boy. |
| Он едва взглянул на вошедшего Алешу, да и ни на кого не хотел глядеть, даже на плачущую, помешанную жену свою, свою “мамочку”, которая все старалась приподняться на свои больные ноги и заглянуть поближе на своего мертвого мальчика. Ниночку же дети приподняли с ее стулом и придвинули вплоть к гробу. Она сидела прижавшись к нему своею головой и тоже должно быть тихо плакала. Лицо Снегирева имело вид оживленный, но как бы растерянный, а вместе с тем и ожесточенный. В жестах его, в вырывавшихся словах его было что-то полоумное. “Батюшка, милый батюшка!” восклицал он поминутно, смотря на Илюшу. У него была привычка, еще когда Илюша был в живых, говорить ему ласкаючи: “батюшка, милый батюшка!” | He scarcely glanced at Alyosha when he came in, and he would not look at any one, even at his crazy weeping wife, “mamma,” who kept trying to stand on her crippled legs to get a nearer look at her dead boy. Nina had been pushed in her chair by the boys close up to the coffin. She sat with her head pressed to it and she too was no doubt quietly weeping. Snegiryov’s face looked eager, yet bewildered and exasperated. There was something crazy about his gestures and the words that broke from him. “Old man, dear old man!” he exclaimed every minute, gazing at Ilusha. It was his habit to call Ilusha “old man,” as a term of affection when he was alive. |
| – Папочка, дай и мне цветочков, возьми из его ручки, вот этот беленький, и дай! – всхлипывая попросила помешанная “мамочка”. Или уж ей так понравилась маленькая беленькая роза, бывшая в руках Илюши, или то, что она из его рук захотела взять цветок на память, но она вся так и заметалась, протягивая за цветком руки. | “Father, give me a flower, too; take that white one out of his hand and give it me,” the crazy mother begged, whimpering. Either because the little white rose in Ilusha’s hand had caught her fancy or that she wanted one from his hand to keep in memory of him, she moved restlessly, stretching out her hands for the flower. |
| – Никому не дам, ничего не дам! – жестокосердно воскликнул Снегирев. – Его цветочки, а не твои. Все его, ничего твоего! | “I won’t give it to any one, I won’t give you anything,” Snegiryov cried callously. “They are his flowers, not yours! Everything is his, nothing is yours!” |
| – Папа, дайте маме цветок! – подняла вдруг свое смоченное слезами лицо Ниночка. | “Father, give mother a flower!” said Nina, lifting her face wet with tears. |
| – Ничего не дам, а ей пуще не дам! Она его не любила. Она у него тогда пушечку отняла, а он ей по-да-рил, – вдруг в голос прорыдал штабс-капитан при воспоминании о том, как Илюша уступил тогда свою пушечку маме. Бедная помешанная так и залилась вся тихим плачем, закрыв лицо руками. Мальчики, видя наконец что отец не выпускает гроб от себя, а между тем пора нести, вдруг обступили гроб тесною кучкой и стали его подымать. | “I won’t give away anything and to her less than any one! She didn’t love Ilusha. She took away his little cannon and he gave it to her,” the captain broke into loud sobs at the thought of how Ilusha had given up his cannon to his mother. The poor, crazy creature was bathed in noiseless tears, hiding her face in her hands. The boys, seeing that the father would not leave the coffin and that it was time to carry it out, stood round it in a close circle and began to lift it up. |
| – Не хочу в ограде хоронить! – возопил вдруг Снегирев, – у камня похороню, у нашего камушка! Так Илюша велел. Не дам нести! | “I don’t want him to be buried in the churchyard,” Snegiryov wailed suddenly; “I’ll bury him by the stone, by our stone! Ilusha told me to. I won’t let him be carried out!” |
| Он и прежде, все три дня говорил, что похоронит у камня; но вступились Алеша, Красоткин, квартирная хозяйка, сестра ее, все мальчики. | He had been saying for the last three days that he would bury him by the stone, but Alyosha, Krassotkin, the landlady, her sister and all the boys interfered. |
| – Вишь что выдумал, у камня поганого хоронить, точно бы удавленника, – строго проговорила старуха-хозяйка. – Там в ограде земля со крестом. Там по нем молиться будут. Из церкви пение слышно, а дьякон так чисторечиво и словесно читает, что все до него кажный раз долетит, точно бы над могилкой его читали… | “What an idea, bury him by an unholy stone, as though he had hanged himself!” the old landlady said sternly. “There in the churchyard the ground has been crossed. He’ll be prayed for there. One can hear the singing in church and the deacon reads so plainly and verbally that it will reach him every time just as though it were read over his grave.” |
| Штабс-капитан замахал наконец руками: “Несите дескать куда хотите!” Дети подняли гроб, но, пронося мимо матери, остановились пред ней на минутку и опустили его, чтоб она могла с Илюшей проститься. Но увидав вдруг это дорогое личико вблизи, на которое все три дня смотрела лишь с некоторого расстояния, она вдруг вся затряслась и начала истерически дергать над гробом своею седою головой взад и вперед. | At last the captain made a gesture of despair as though to say, “Take him where you will.” The boys raised the coffin, but as they passed the mother, they stopped for a moment and lowered it that she might say good‐ by to Ilusha. But on seeing that precious little face, which for the last three days she had only looked at from a distance, she trembled all over and her gray head began twitching spasmodically over the coffin. Akirill.com |
| – Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его, – прокричала ей Ниночка. Но та как автомат все дергалась своею головой и безмолвно, с искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь. Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз прильнула губами к устам покойного брата, когда проносили мимо нее. Алеша, выходя из дому, обратился было к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и договорить не дала: | “Mother, make the sign of the cross over him, give him your blessing, kiss him,” Nina cried to her. But her head still twitched like an automaton and with a face contorted with bitter grief she began, without a word, beating her breast with her fist. They carried the coffin past her. Nina pressed her lips to her brother’s for the last time as they bore the coffin by her. As Alyosha went out of the house he begged the landlady to look after those who were left behind, but she interrupted him before he had finished. |
| – Знамо дело, при них буду, христиане и мы тоже. | “To be sure, I’ll stay with them, we are Christians, too.” The old woman wept as she said it. |
| Старуха, говоря это, плакала. Нести до церкви было не далеко, шагов триста, не более. День стал ясный, тихий; морозило, но не много. Благовестный звон еще раздавался. Снегирев суетливо и растерянно бежал за гробом в своем стареньком, коротеньком, почти летнем пальтишке, с непокрытою головой и с старою, широкополою, мягкою шляпой в руках. Он был в какой-то неразрешимой заботе, то вдруг протягивал руку, чтобы поддержать изголовье гроба и только мешал несущим, то забегал с боку и искал, где бы хоть тут пристроиться. Упал один цветок на снег, и он так и бросился подымать его, как будто от потери этого цветка бог знает что зависело. | They had not far to carry the coffin to the church, not more than three hundred paces. It was a still, clear day, with a slight frost. The church bells were still ringing. Snegiryov ran fussing and distracted after the coffin, in his short old summer overcoat, with his head bare and his soft, old, wide‐brimmed hat in his hand. He seemed in a state of bewildered anxiety. At one minute he stretched out his hand to support the head of the coffin and only hindered the bearers, at another he ran alongside and tried to find a place for himself there. A flower fell on the snow and he rushed to pick it up as though everything in the world depended on the loss of that flower. |
| – А корочку-то, корочку-то забыли, – вдруг воскликнул он в страшном испуге. Но мальчики тотчас напомнили ему, что корочку хлебца он уже захватил еще давеча и что она у него в кармане. Он мигом выдернул ее из кармана и, удостоверившись, успокоился. | “And the crust of bread, we’ve forgotten the crust!” he cried suddenly in dismay. But the boys reminded him at once that he had taken the crust of bread already and that it was in his pocket. He instantly pulled it out and was reassured. |
| – Илюшечка велел, Илюшечка, – пояснил он тотчас Алеше, – лежал он ночью, а я подле сидел, и вдруг приказал: “Папочка, когда засыплют мою могилку, покроши на ней корочку хлебца, чтоб воробушки прилетали, я услышу, что они прилетели, и мне весело будет, что я не один лежу”. | “Ilusha told me to, Ilusha,” he explained at once to Alyosha. “I was sitting by him one night and he suddenly told me: ‘Father, when my grave is filled up crumble a piece of bread on it so that the sparrows may fly down, I shall hear and it will cheer me up not to be lying alone.’ ” |
| – Это очень хорошо, – сказал Алеша, – надо чаще носить. | “That’s a good thing,” said Alyosha, “we must often take some.” |
| – Каждый день, каждый день! – залепетал штабс-капитан, как бы весь оживившись. | “Every day, every day!” said the captain quickly, seeming cheered at the thought. |
| Прибыли наконец в церковь и поставили посреди ее гроб. Все мальчики обступили его кругом и чинно простояли так всю службу. Церковь была древняя и довольно бедная, много икон стояло совсем без окладов, но в таких церквах как-то лучше молишься. За обедней Снегирев как бы несколько попритих, хотя временами все-таки прорывалась в нем та же бессознательная и как бы сбитая с толку озабоченность: то он подходил к гробу оправлять покров, венчик, то когда упала одна свечка из подсвечника, вдруг бросился вставлять ее снова и ужасно долго с ней провозился. Затем уже успокоился и стал смирно у изголовья с тупо-озабоченным и как бы недоумевающим лицом. | They reached the church at last and set the coffin in the middle of it. The boys surrounded it and remained reverently standing so, all through the service. It was an old and rather poor church; many of the ikons were without settings; but such churches are the best for praying in. During the mass Snegiryov became somewhat calmer, though at times he had outbursts of the same unconscious and, as it were, incoherent anxiety. At one moment he went up to the coffin to set straight the cover or the wreath, when a candle fell out of the candlestick he rushed to replace it and was a fearful time fumbling over it, then he subsided and stood quietly by the coffin with a look of blank uneasiness and perplexity. |
| После апостола он вдруг шепнул стоявшему подле его Алеше, что апостола не так прочитали, но мысли своей однако не разъяснил. За херувимской принялся было подпевать, но не докончил и, опустившись на колена, прильнул лбом к каменному церковному полу и пролежал так довольно долго. Наконец приступили к отпеванию, роздали свечи. Обезумевший отец засуетился было опять, но умилительное, потрясающее надгробное пение пробудило и сотрясло его душу. | After the Epistle he suddenly whispered to Alyosha, who was standing beside him, that the Epistle had not been read properly but did not explain what he meant. During the prayer, “Like the Cherubim,” he joined in the singing but did not go on to the end. Falling on his knees, he pressed his forehead to the stone floor and lay so for a long while. At last came the funeral service itself and candles were distributed. The distracted father began fussing about again, but the touching and impressive funeral prayers moved and roused his soul. |
| Он как-то вдруг весь съежился и начал часто, укороченно рыдать, сначала тая голос, а под конец громко всхлипывая. Когда же стали прощаться и накрывать гроб, он обхватил его руками, как бы не давая накрыть Илюшечку, и начал часто, жадно, не отрываясь целовать в уста своего мертвого мальчика. Его наконец уговорили и уже свели было со ступеньки, но он вдруг стремительно протянул руку и захватил из гробика несколько цветков. Он смотрел на них и как бы новая какая идея осенила его, так что о главном он словно забыл на минуту. Мало-по-малу он как бы впал в задумчивость и уже не сопротивлялся, когда подняли и понесли гроб к могилке. | He seemed suddenly to shrink together and broke into rapid, short sobs, which he tried at first to smother, but at last he sobbed aloud. When they began taking leave of the dead and closing the coffin, he flung his arms about, as though he would not allow them to cover Ilusha, and began greedily and persistently kissing his dead boy on the lips. At last they succeeded in persuading him to come away from the step, but suddenly he impulsively stretched out his hand and snatched a few flowers from the coffin. He looked at them and a new idea seemed to dawn upon him, so that he apparently forgot his grief for a minute. Gradually he seemed to sink into brooding and did not resist when the coffin was lifted up and carried to the grave. |
| Она была недалеко, в ограде, у самой церкви, дорогая; заплатила за нее Катерина Ивановна. После обычного обряда могильщики гроб опустили; Снегирев до того нагнулся, с своими цветочками в руках, над открытою могилой, что мальчики, в испуге, уцепились за его пальто и стали тянуть его назад. Но он как бы уже не понимал хорошо, что совершается. Когда стали засыпать могилу, он вдруг озабоченно стал указывать на валившуюся землю и начинал даже что-то говорить, но разобрать никто ничего не мог, да и он сам вдруг утих. Тут напомнили ему, что надо покрошить корочку, и он ужасно заволновался, выхватил корку и начал щипать ее, разбрасывая по могилке кусочки: | It was an expensive one in the churchyard close to the church, Katerina Ivanovna had paid for it. After the customary rites the grave‐ diggers lowered the coffin. Snegiryov with his flowers in his hands bent down so low over the open grave that the boys caught hold of his coat in alarm and pulled him back. He did not seem to understand fully what was happening. When they began filling up the grave, he suddenly pointed anxiously at the falling earth and began trying to say something, but no one could make out what he meant, and he stopped suddenly. Then he was reminded that he must crumble the bread and he was awfully excited, snatched up the bread and began pulling it to pieces and flinging the morsels on the grave. |
| “Вот и прилетайте, птички, вот и прилетайте, воробушки!” – бормотал он озабоченно. Кто-то из мальчиков заметил-было ему, что с цветами в руках ему неловко щипать и чтоб он на время дал их кому подержать. Но он не дал, даже вдруг испугался за свои цветы, точно их хотели у него совсем отнять, и, поглядев на могилку и как бы удостоверившись, что все уже сделано, кусочки покрошены, вдруг, неожиданно и совсем даже спокойно повернулся и побрел домой. Шаг его однако становился все чаще и уторопленнее, он спешил, чуть не бежал. Мальчики и Алеша от него не отставали. | “Come, fly down, birds, fly down, sparrows!” he muttered anxiously. One of the boys observed that it was awkward for him to crumble the bread with the flowers in his hands and suggested he should give them to some one to hold for a time. But he would not do this and seemed indeed suddenly alarmed for his flowers, as though they wanted to take them from him altogether. And after looking at the grave, and as it were, satisfying himself that everything had been done and the bread had been crumbled, he suddenly, to the surprise of every one, turned, quite composedly even, and made his way homewards. But his steps became more and more hurried, he almost ran. The boys and Alyosha kept up with him. |
| – Мамочке цветочков! Мамочке цветочков, обидели мамочку, – начал он вдруг восклицать. Кто-то крикнул ему, чтоб он надел шляпу, а то теперь холодно, но, услышав, он как бы в злобе шваркнул шляпу на снег и стал приговаривать: “не хочу шляпу, не хочу шляпу!” Мальчик Смуров поднял ее и понес за ним. Все мальчики до единого плакали, а пуще всех Коля и мальчик, открывший Трою, и хоть Смуров, с капитанскою шляпой в руках, тоже ужасно как плакал, но успел-таки, чуть не на бегу, захватить обломок кирпичика, красневший на снегу дорожки, чтобы метнуть им в быстро пролетевшую стаю воробушков. | “The flowers are for mamma, the flowers are for mamma! I was unkind to mamma,” he began exclaiming suddenly. Some one called to him to put on his hat as it was cold. But he flung the hat in the snow as though he were angry and kept repeating, “I won’t have the hat, I won’t have the hat.” Smurov picked it up and carried it after him. All the boys were crying, and Kolya and the boy who discovered about Troy most of all. Though Smurov, with the captain’s hat in his hand, was crying bitterly too, he managed, as he ran, to snatch up a piece of red brick that lay on the snow of the path, to fling it at the flock of sparrows that was flying by. |
| Конечно не попал и продолжал бежать плача. На половине дороги Снегирев внезапно остановился, постоял с полминуты как бы чем-то пораженный и вдруг, поворотив назад к церкви, пустился бегом к оставленной могилке. Но мальчики мигом догнали его и уцепились за него со всех сторон. Тут он, как в бессилии, как сраженный, пал на снег и биясь, вопия и рыдая, начал выкрикивать: “Батюшка, Илюшечка, милый батюшка!” Алеша и Коля стали поднимать его, упрашивать и уговаривать. | He missed them, of course, and went on crying as he ran. Half‐way, Snegiryov suddenly stopped, stood still for half a minute, as though struck by something, and suddenly turning back to the church, ran towards the deserted grave. But the boys instantly overtook him and caught hold of him on all sides. Then he fell helpless on the snow as though he had been knocked down, and struggling, sobbing, and wailing, he began crying out, “Ilusha, old man, dear old man!” Alyosha and Kolya tried to make him get up, soothing and persuading him. |
| – Капитан, полноте! Мужественный человек обязан переносить, – бормотал Коля. | “Captain, give over, a brave man must show fortitude,” muttered Kolya. |
| – Цветы-то вы испортите, – проговорил и Алеша, – а “мамочка” ждет их. Она сидит – плачет, что вы давеча ей не дали цветов от Илюшечки. Там постелька Илюшина еще лежит… | “You’ll spoil the flowers,” said Alyosha, “and mamma is expecting them, she is sitting crying because you would not give her any before. Ilusha’s little bed is still there—” |
| – Да, да, к мамочке! – вспомнил вдруг опять Снегирев, – постельку уберут, уберут! – прибавил он как, бы в испуге, что и в самом деле уберут, вскочил и опять побежал домой. Но было уже недалеко, и все прибежали вместе. Снегирев стремительно отворил дверь и завопил жене, с которою давеча так жестокосердно поссорился: | “Yes, yes, mamma!” Snegiryov suddenly recollected, “they’ll take away the bed, they’ll take it away,” he added as though alarmed that they really would. He jumped up and ran homewards again. But it was not far off and they all arrived together. Snegiryov opened the door hurriedly and called to his wife with whom he had so cruelly quarreled just before: Akirill.com |
| – Мамочка, дорогая, Илюшечка цветочков тебе прислал, ножки твои больные! – прокричал он, протягивая ей пучечек цветов, померзших и поломанных, когда он бился сейчас об снег. Но в это самое мгновение увидел он пред постелькой Илюши, в уголку, Илюшины сапожки, стоявшие оба рядышком, только что прибранные хозяйкой квартиры, – старенькие, порыжевшие, заскорузлые сапожки, с заплатками. Увидав их, он поднял руки и так и бросился к ним, пал на колени, схватил один сапожок и, прильнув к нему губами, начал жадно целовать его выкрикивая: “Батюшка, Илюшечка, милый батюшка, ножки-то твои где?” | “Mamma, poor crippled darling, Ilusha has sent you these flowers,” he cried, holding out to her a little bunch of flowers that had been frozen and broken while he was struggling in the snow. But at that instant he saw in the corner, by the little bed, Ilusha’s little boots, which the landlady had put tidily side by side. Seeing the old, patched, rusty‐ looking, stiff boots he flung up his hands and rushed to them, fell on his knees, snatched up one boot and, pressing his lips to it, began kissing it greedily, crying, “Ilusha, old man, dear old man, where are your little feet?” |
| – Куда ты его унес? Куда ты его унес? – раздирающим голосом завопила помешанная. Тут уж зарыдала и Ниночка. Коля выбежал из комнаты, за ним стали выходить и мальчики. Вышел наконец за ними и Алеша: “Пусть переплачут, – сказал он Коле, – тут уж конечно нельзя утешать. Переждем минутку и воротимся”. | “Where have you taken him away? Where have you taken him?” the lunatic cried in a heartrending voice. Nina, too, broke into sobs. Kolya ran out of the room, the boys followed him. At last Alyosha too went out. “Let them weep,” he said to Kolya, “it’s no use trying to comfort them just now. Let us wait a minute and then go back.” |
| – Да, нельзя, это ужасно, – подтвердил Коля. – Знаете, Карамазов, – понизил он вдруг голос, чтобы никто не услышал: мне очень грустно и если бы только можно было его воскресить, то я бы отдал все на свете! | “No, it’s no use, it’s awful,” Kolya assented. “Do you know, Karamazov,” he dropped his voice so that no one could hear them, “I feel dreadfully sad, and if it were only possible to bring him back, I’d give anything in the world to do it.” |
| – Ах, и я тоже, – сказал Алеша. | “Ah, so would I,” said Alyosha. |
| – Как вы думаете, Карамазов, приходить нам сюда сегодня вечером? Ведь он напьется. | “What do you think, Karamazov? Had we better come back here to‐night? He’ll be drunk, you know.” |
| – Может быть и напьется. Придем мы с вами только вдвоем, вот и довольно, чтобы посидеть с ними часок, с матерью и с Ниночкой, а если все придем разом, то им опять все напомним, – посоветовал Алеша. | “Perhaps he will. Let us come together, you and I, that will be enough, to spend an hour with them, with the mother and Nina. If we all come together we shall remind them of everything again,” Alyosha suggested. |
| – Там у них теперь хозяйка стол накрывает, – эти поминки что ли будут, поп придет; возвращаться нам сейчас туда, Карамазов, иль нет? | “The landlady is laying the table for them now—there’ll be a funeral dinner or something, the priest is coming; shall we go back to it, Karamazov?” |
| – Непременно. – сказал Алеша. | “Of course,” said Alyosha. |
| – Странно все это, Карамазов, такое горе и вдруг какие-то блины, как это все неестественно по нашей религии! | “It’s all so strange, Karamazov, such sorrow and then pancakes after it, it all seems so unnatural in our religion.” |
| – У них там и семга будет, – громко заметил вдруг мальчик, открывший Трою. | “They are going to have salmon, too,” the boy who had discovered about Troy observed in a loud voice. |
| – Я вас серьезно прошу, Карташов, не вмешиваться более с вашими глупостями, особенно когда с вами не говорят и не хотят даже знать, есть ли вы на свете! – раздражительно отрезал в его сторону Коля. Мальчик так и вспыхнул, но ответить ничего не осмелился. Между тем все тихонько брели по тропинке, и вдруг Смуров воскликнул: | “I beg you most earnestly, Kartashov, not to interrupt again with your idiotic remarks, especially when one is not talking to you and doesn’t care to know whether you exist or not!” Kolya snapped out irritably. The boy flushed crimson but did not dare to reply. Meantime they were strolling slowly along the path and suddenly Smurov exclaimed: |
| – Вот Илюшин камень, под которым его хотели похоронить! | “There’s Ilusha’s stone, under which they wanted to bury him.” |
| Все молча остановились у большого камня. Алеша посмотрел, и целая картина того, что Снегирев рассказывал тогда об Илюшечке, как тот, плача и обнимая отца, восклицал: “Папочка, папочка, как он унизил тебя!” – разом представилась его воспоминанию. Что-то как бы сотряслось в его душе. Он с серьезным и важным видом обвел глазами все эти милые светлые лица школьников, Илюшиных товарищей, и вдруг сказал им: | They all stood still by the big stone. Alyosha looked and the whole picture of what Snegiryov had described to him that day, how Ilusha, weeping and hugging his father, had cried, “Father, father, how he insulted you,” rose at once before his imagination. A sudden impulse seemed to come into his soul. With a serious and earnest expression he looked from one to another of the bright, pleasant faces of Ilusha’s schoolfellows, and suddenly said to them: |
| – Господа, мне хотелось бы вам сказать здесь, на этом самом месте, одно слово. | “Boys, I should like to say one word to you, here at this place.” |
| Мальчики обступили его и тотчас устремили на него пристальные ожидающие взгляды. | The boys stood round him and at once bent attentive and expectant eyes upon him. |
| – Господа, мы скоро расстанемся. Я теперь пока несколько времени с двумя братьями, из которых один пойдет в ссылку, а другой лежит при смерти. Но скоро я здешний город покину, может быть очень на долго. Вот мы и расстанемся, господа. Согласимся же здесь, у Илюшина камушка, что не будем никогда забывать – во-первых Илюшечку, а во-вторых друг о друге. И что бы там ни случилось с нами потом в жизни, хотя бы мы и двадцать лет потом не встречались, – все-таки будем помнить о том, как мы хоронили бедного мальчика, в которого прежде бросали камни, помните, там у мостика-то? – а потом так все его полюбили. | “Boys, we shall soon part. I shall be for some time with my two brothers, of whom one is going to Siberia and the other is lying at death’s door. But soon I shall leave this town, perhaps for a long time, so we shall part. Let us make a compact here, at Ilusha’s stone, that we will never forget Ilusha and one another. And whatever happens to us later in life, if we don’t meet for twenty years afterwards, let us always remember how we buried the poor boy at whom we once threw stones, do you remember, by the bridge? and afterwards we all grew so fond of him. |
| Он был славный мальчик, добрый и храбрый мальчик, чувствовал честь и горькую обиду отцовскую, за которую и восстал. Итак, во-первых, будем помнить его, господа, во всю нашу жизнь. И хотя бы мы были заняты самыми важными делами, достигли почестей или впали бы в какое великое несчастье, – все равно не забывайте никогда, как нам было раз здесь хорошо, всем сообща, соединенным таким хорошим и добрым чувством, которое и нас сделало на это время любви нашей к бедному мальчику может быть лучшими, чем мы есть в самом деле. | He was a fine boy, a kind‐hearted, brave boy, he felt for his father’s honor and resented the cruel insult to him and stood up for him. And so in the first place, we will remember him, boys, all our lives. And even if we are occupied with most important things, if we attain to honor or fall into great misfortune—still let us remember how good it was once here, when we were all together, united by a good and kind feeling which made us, for the time we were loving that poor boy, better perhaps than we are. |
| Голубчики мои, – дайте я вас так назову – голубчиками, потому что вы все очень похожи на них, на этих хорошеньких сизых птичек, теперь, в эту минуту, как я смотрю на ваши добрые, милые лица, – милые мои деточки, может быть вы не поймете, что я вам скажу, потому что я говорю часто очень непонятно, но вы все-таки запомните и потом когда-нибудь согласитесь с моими словами. Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть самое лучшее воспитание и есть. | My little doves—let me call you so, for you are very like them, those pretty blue birds, at this minute as I look at your good dear faces. My dear children, perhaps you won’t understand what I am saying to you, because I often speak very unintelligibly, but you’ll remember it all the same and will agree with my words some time. You must know that there is nothing higher and stronger and more wholesome and good for life in the future than some good memory, especially a memory of childhood, of home. People talk to you a great deal about your education, but some good, sacred memory, preserved from childhood, is perhaps the best education. |
| Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение. Может быть мы станем даже злыми потом, даже пред дурным поступком устоять будем не в силах, над слезами человеческими будем смеяться, и над теми людьми, которые говорят, вот как давеча Коля воскликнул: “Хочу пострадать за всех людей”, – и над этими людьми может быть злобно издеваться будем. | If a man carries many such memories with him into life, he is safe to the end of his days, and if one has only one good memory left in one’s heart, even that may sometime be the means of saving us. Perhaps we may even grow wicked later on, may be unable to refrain from a bad action, may laugh at men’s tears and at those people who say as Kolya did just now, ‘I want to suffer for all men,’ and may even jeer spitefully at such people. |
| А все-таки как ни будем мы злы, чего не дай бог, но как вспомним про то, как мы хоронили Илюшу, как мы любили его в последние дни, и как вот сейчас говорили так дружно и так вместе у этого камня, то самый жестокий из нас человек и самый насмешливый, если мы такими сделаемся, все-таки не посмеет внутри себя посмеяться над тем, как он был добр и хорош в эту теперешнюю минуту! Мало того, может быть именно это воспоминание одно его от великого зла удержит, и он одумается и скажет: “Да, я был тогда добр, смели честен”. Пусть и усмехнется про себя, это ничего, человек часто смеется над добрым и хорошим; это лишь от легкомыслия; но уверяю вас, господа, что как усмехнется, так тотчас же в сердце скажет: “Нет, это я дурно сделал, что усмехнулся, потому что над этим нельзя смеяться !” | But however bad we may become—which God forbid—yet, when we recall how we buried Ilusha, how we loved him in his last days, and how we have been talking like friends all together, at this stone, the cruelest and most mocking of us—if we do become so—will not dare to laugh inwardly at having been kind and good at this moment! What’s more, perhaps, that one memory may keep him from great evil and he will reflect and say, ‘Yes, I was good and brave and honest then!’ Let him laugh to himself, that’s no matter, a man often laughs at what’s good and kind. That’s only from thoughtlessness. But I assure you, boys, that as he laughs he will say at once in his heart, ‘No, I do wrong to laugh, for that’s not a thing to laugh at.’ ” |
| – Это непременно так будет, Карамазов, я вас понимаю, Карамазов! – воскликнул, сверкнув глазами, Коля. Мальчики заволновались и тоже хотели что-то воскликнуть, но сдержались, пристально и умиленно смотря на оратора. | “That will be so, I understand you, Karamazov!” cried Kolya, with flashing eyes. The boys were excited and they, too, wanted to say something, but they restrained themselves, looking with intentness and emotion at the speaker. |
| – Это я говорю на тот страх, что мы дурными сделаемся, – продолжал Алеша, – но зачем нам я делаться дурными, не правда ли, господа? Будем, во-первых, и прежде всего добры, потом честны, а потом – не будем никогда забывать друг о друге. Это я опять-таки повторяю. Я слово вам даю от себя, господа, что я ни одного из вас не забуду; каждое лицо, которое на меня теперь, сейчас, смотрит, припомню, хоть бы и через тридцать лет. | “I say this in case we become bad,” Alyosha went on, “but there’s no reason why we should become bad, is there, boys? Let us be, first and above all, kind, then honest and then let us never forget each other! I say that again. I give you my word for my part that I’ll never forget one of you. Every face looking at me now I shall remember even for thirty years. |
| Давеча вот Коля сказал Карташову, что мы будто бы не хотим знать “есть он или нет на свете?” Да разве я могу забыть, что Карташов есть на свете и что вот он не краснеет уж теперь как тогда, когда Трою открыл, а смотрит на меня своими славными, добрыми, веселыми глазками. Господа, милые мои господа, будем все великодушны и смелы как Илюшечка, умны, смелы и великодушны как Коля (но который будет гораздо умнее, когда подрастет), и будем такими же стыдливыми, но умненькими и милыми как Карташов. | Just now Kolya said to Kartashov that we did not care to know whether he exists or not. But I cannot forget that Kartashov exists and that he is not blushing now as he did when he discovered the founders of Troy, but is looking at me with his jolly, kind, dear little eyes. Boys, my dear boys, let us all be generous and brave like Ilusha, clever, brave and generous like Kolya (though he will be ever so much cleverer when he is grown up), and let us all be as modest, as clever and sweet as Kartashov. |
| Да чего я говорю про них обоих: все вы, господа, милы мне отныне, всех вас заключу в мое сердце, а вас прошу заключить и меня в ваше сердце. Ну, а кто нас соединил в этом добром хорошем чувстве, о котором мы теперь всегда, всю жизнь вспоминать будем и вспоминать намерены, кто как не Илюшечка, добрый мальчик, милый мальчик, дорогой для нас мальчик на веки-веков! Не забудем же его никогда, вечная ему и хорошая память в наших сердцах, отныне и во веки веков! | But why am I talking about those two? You are all dear to me, boys, from this day forth, I have a place in my heart for you all, and I beg you to keep a place in your hearts for me! Well, and who has united us in this kind, good feeling which we shall remember and intend to remember all our lives? Who, if not Ilusha, the good boy, the dear boy, precious to us for ever! Let us never forget him. May his memory live for ever in our hearts from this time forth!” |
| – Так, так, вечная, вечная, – прокричали все мальчики, своими звонкими голосами, с умиленными лицами. | “Yes, yes, for ever, for ever!” the boys cried in their ringing voices, with softened faces. |
| – Будем помнить и лицо его, и платье его, и бедненькие сапожки его, и гробик его, и несчастного грешного отца его, и о том, как он смело один восстал на весь класс за него! | “Let us remember his face and his clothes and his poor little boots, his coffin and his unhappy, sinful father, and how boldly he stood up for him alone against the whole school.” |
| – Будем, будем помнить! – прокричали опять мальчики, – он был храбрый, он был добрый! | “We will remember, we will remember,” cried the boys. “He was brave, he was good!” |
| – Ах как я любил его! – воскликнул Коля. | “Ah, how I loved him!” exclaimed Kolya. |
| – Ах, деточки, ах милые друзья, не бойтесь жизни! Как хороша жизнь, когда что-нибудь сделаешь хорошее и правдивое! | “Ah, children, ah, dear friends, don’t be afraid of life! How good life is when one does something good and just!” |
| – Да, да, – восторженно повторили мальчики. | “Yes, yes,” the boys repeated enthusiastically. |
| – Карамазов, мы вас любим! – воскликнул неудержимо один голос, кажется Карташова. | “Karamazov, we love you!” a voice, probably Kartashov’s, cried impulsively. |
| – Мы вас любим, мы вас любим, – подхватили и все. У многих сверкали на глазах слезинки. | “We love you, we love you!” they all caught it up. There were tears in the eyes of many of them. |
| – Ура Карамазову! – восторженно провозгласил Коля, | “Hurrah for Karamazov!” Kolya shouted ecstatically. |
| – И вечная память мертвому мальчику! – с чувством прибавил опять Алеша. | “And may the dead boy’s memory live for ever!” Alyosha added again with feeling. |
| – Вечная память! – подхватили снова мальчики. | “For ever!” the boys chimed in again. |
| – Карамазов! – крикнул Коля, – неужели и взаправду религия говорит, что мы все встанем из мертвых и оживем, и увидим опять друг друга, и всех, и Илюшечку? | “Karamazov,” cried Kolya, “can it be true what’s taught us in religion, that we shall all rise again from the dead and shall live and see each other again, all, Ilusha too?” |
| – Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно расскажем друг другу все, что было, – полусмеясь, полу в восторге ответил Алеша. | “Certainly we shall all rise again, certainly we shall see each other and shall tell each other with joy and gladness all that has happened!” Alyosha answered, half laughing, half enthusiastic. |
| – Ах как это будет хорошо! – вырвалось у Коли. | “Ah, how splendid it will be!” broke from Kolya. |
| – Ну а теперь кончим речи и пойдемте на его поминки. Не смущайтесь, что блины будем есть. Это ведь старинное, вечное, и тут есть хорошее, – засмеялся Алеша. – Ну пойдемте же! Вот мы теперь и идем рука в руку. | “Well, now we will finish talking and go to his funeral dinner. Don’t be put out at our eating pancakes—it’s a very old custom and there’s something nice in that!” laughed Alyosha. “Well, let us go! And now we go hand in hand.” |
| – И вечно так, всю жизнь рука в руку! Ура Карамазову! – еще раз восторженно прокричал Коля, и еще раз все мальчики подхватили его восклицание. | “And always so, all our lives hand in hand! Hurrah for Karamazov!” Kolya cried once more rapturously, and once more the boys took up his exclamation: “Hurrah for Karamazov!” |
| THE END | |
| < < < | BILINGUAL BOOKS > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 19 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 19, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
The Brothers Karamazov, by Fyodor Dostoyevsky
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 