Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| Она не успела договорить. Князь перебил ее. | She had no time to finish. The old prince interrupted her. |
| — И прекрасно! — закричал он. — Он тебя возьмет с приданым да кстати захватит mademoiselle Bourienne. Та будет женой, а ты… | “That’s admirable!” he shouted. “He will take you with your dowry and take Mademoiselle Bourienne into the bargain. She’ll be the wife, while you…” |
| Князь остановился. Он заметил впечатление, произведенное этими словами на дочь. Она опустила голову и собиралась плакать. | The prince stopped. He saw the effect these words had produced on his daughter. She lowered her head and was ready to burst into tears. |
| — Ну, ну, шучу, шучу, — сказал он. — Помни одно, княжна: я держусь тех правил, что девица имеет полное право выбирать. И даю тебе свободу. Помни одно: от твоего решения зависит счастье жизни твоей. Обо мне нечего говорить. | “Now then, now then, I’m only joking!” he said. “Remember this, Princess, I hold to the principle that a maiden has a full right to choose. I give you freedom. Only remember that your life’s happiness depends on your decision. Never mind me!” |
| — Да я не знаю… mon père. | “But I do not know, Fathere!” |
| — Нечего говорить! Ему велят, он не только на тебе, на ком хочешь женится; а ты свободна выбирать… Поди к себе, обдумай и через час приди ко мне и при нем скажи: да или нет. Я знаю, ты станешь молиться. Ну, пожалуй, молись. Только лучше подумай. Ступай. | “There’s no need to talk! He receives his orders and will marry you or anybody; but you are free to choose…. Go to your room, think it over, and come back in an hour and tell me in his presence: yes or no. I know you will pray over it. Well, pray if you like, but you had better think it over. Go! |
| — Да или нет, да или нет, да или нет! — кричал он еще в то время, как княжна, как в тумане, шатаясь, уже вышла из кабинета. | Yes or no, yes or no, yes or no!” he still shouted when the princess, as if lost in a fog, had already staggered out of the study. |
| Судьба ее решилась, и решилась счастливо. Но что отец сказал о m-lle Bourienne, — этот намек был ужасен. Неправда, положим, но все-таки это было ужасно, она не могла не думать об этом. Она шла прямо перед собой через зимний сад, ничего не видя и не слыша, как вдруг знакомый шепот m-lle Bourienne разбудил ее. Она подняла глаза и в двух шагах от себя увидала Анатоля, который обнимал француженку и что-то шептал ей. Анатоль с страшным выражением на красивом лице оглянулся на княжну Марью и не выпустил в первую секунду талии m-lle Bourienne, которая не видала ее. | Her fate was decided and happily decided. But what her father had said about Mademoiselle Bourienne was dreadful. It was untrue to be sure, but still it was terrible, and she could not help thinking of it. She was going straight on through the conservatory, neither seeing nor hearing anything, when suddenly the well-known whispering of Mademoiselle Bourienne aroused her. She raised her eyes, and two steps away saw Anatole embracing the Frenchwoman and whispering something to her. With a horrified expression on his handsome face, Anatole looked at Princess Mary, but did not at once take his arm from the waist of Mademoiselle Bourienne who had not yet seen her. |
| «Кто тут? Зачем? Подождите!» — как будто говорило лицо Анатоля. Княжна Марья молча глядела на них. Она не могла понять этого. Наконец m-lle Bourienne вскрикнула и убежала. Анатоль с веселой улыбкой поклонился княжне Марье, как будто приглашая ее посмеяться над этим странным случаем, и, пожав плечами, прошел в дверь, ведшую на его половину. | “Who’s that? Why? Wait a moment!” Anatole’s face seemed to say. Princess Mary looked at them in silence. She could not understand it. At last Mademoiselle Bourienne gave a scream and ran away. Anatole bowed to Princess Mary with a gay smile, as if inviting her to join in a laugh at this strange incident, and then shrugging his shoulders went to the door that led to his own apartments. |
| Через час Тихон пришел звать княжну Марью. Он звал ее к князю и прибавил, что и князь Василий Сергеич там. Княжна, в то время как пришел Тихон, сидела на диване в своей комнате и держала в своих объятиях плачущую m-lle Bourienne. Княжна Марья тихо гладила ее по голове. Прекрасные глаза княжны, со всем своим прежним спокойствием и лучистостью, смотрели с нежной любовью и сожалением на хорошенькое личико m-lle Bourienne. | An hour later, Tikhon came to call Princess Mary to the old prince; he added that Prince Vasili was also there. When Tikhon came to her Princess Mary was sitting on the sofa in her room, holding the weeping Mademoiselle Bourienne in her arms and gently stroking her hair. The princess’ beautiful eyes with all their former calm radiance were looking with tender affection and pity at Mademoiselle Bourienne’s pretty face. |
| — Non, princesse, je suis perdue pour toujours dans votre cur 1, — говорила m-lle Bourienne. | “No, Princess, I have lost your affection forever!” said Mademoiselle Bourienne. |
| — Pourquoi? Je vous aime plus que jamais, — говорила княжна Марья, — et je tâcherai de faire tout ce qui est en mon pouvoir pour votre bonheur 2. | “Why? I love you more than ever,” said Princess Mary, “and I will try to do all I can for your happiness.” |
| — Mais vous me méprisez, vous si pure, vous ne comprendrez jamais cet égarement de la passion. Ah, ce n’est que ma pauvre mère… 3 | “But you despise me. You who are so pure can never understand being so carried away by passion. Oh, only my poor mother…” |
| — Je comprends tout 4, — отвечала княжна Марья, грустно улыбаясь. — Успокойтесь, мой друг. Я пойду к отцу, — сказала она и вышла. | “I quite understand,” answered Princess Mary, with a sad smile. “Calm yourself, my dear. I will go to my father,” she said, and went out. |
| Князь Василий, загнув высоко ногу, с табакеркой в руках и как бы расчувствованный донельзя, как бы сам сожалея и смеясь над своею чувствительностью, сидел с улыбкой умиления на лице. Когда вошла княжна Марья, он поспешно поднес щепоть табаку к носу. | Prince Vasili, with one leg thrown high over the other and a snuffbox in his hand, was sitting there with a smile of deep emotion on his face, as if stirred to his heart’s core and himself regretting and laughing at his own sensibility, when Princess Mary entered. He hurriedly took a pinch of snuff. |
| — Ah, ma bonne, ma bonne 5, — сказал он, встав и взяв ее за обе руки. Он вздохнул и прибавил: — Le sort de mon fils est en vos mains. Décidez, ma bonne, ma chère, ma douce Marie, que j’ai toujours aimée comme ma fille 6. | “Ah, my dear, my dear!” he began, rising and taking her by both hands. Then, sighing, he added: “My son’s fate is in your hands. Decide, my dear, good, gentle Marie, whom I have always loved as a daughter!” |
| Он отошел. Действительная слеза показалась на его глазах. | He drew back and a real tear appeared in his eye. |
| — Фр… фр… — фыркал князь Николай Андреич. | “Fr… fr…” snorted Prince Bolkonski. “ |
| — Князь от имени своего воспитанника… сына, тебе делает пропозицию. Хочешь ты или нет быть женою князя Анатоля Курагина? Ты говори: да или нет! — закричал он, — а потом я удерживаю за собой право сказать и свое мнение. Да, мое мнение и только свое мнение, — прибавил князь Николай Андреич, обращаясь к князю Василью и отвечая на его умоляющее выражение. — Да или нет? Ну? | The prince is making a proposition to you in his pupil’s – I mean, his son’s – name. Do you wish or not to be Prince Anatole Kuragin’s wife? Reply: yes or no,” he shouted, “and then I shall reserve the right to state my opinion also. Yes, my opinion, and only my opinion,” added Prince Bolkonski, turning to Prince Vasili and answering his imploring look. “Yes, or no?” |
| — Мое желание, mon père, никогда не покидать вас, никогда не разделять своей жизни с вашею. Я не хочу выходить замуж, — сказала она решительно, взглянув своими прекрасными глазами на князя Василья и на отца. | “My desire is never to leave you, Father, never to separate my life from yours. I don’t wish to marry,” she answered positively, glancing at Prince Vasili and at her father with her beautiful eyes. |
| — Вздор, глупости! Вздор, вздор, вздор! — нахмурившись, закричал князь Николай Андреич, взял дочь за руку, пригнул к себе и не поцеловал, но только, пригнув свой лоб к ее лбу, дотронулся до нее и так сжал руку, которую он держал, что она поморщилась и вскрикнула. | “Humbug! Nonsense! Humbug, humbug, humbug!” cried Prince Bolkonski, frowning and taking his daughter’s hand; he did not kiss her, but only bending his forehead to hers just touched it, and pressed her hand so that she winced and uttered a cry. |
| Князь Василий встал. | Prince Vasili rose. |
| — Ma chère, je vous dirai que c’est un moment que je n’oublierai jamais, jamais; mais, ma bonne, est-ce que vous ne nous donnerez pas un peu d’espérance de toucher ce cur si bon, si généreux. Dites que peut-être… L’avenir est si grand. Dites: peut-être 7. | “My dear, I must tell you that this is a moment I shall never, never forget. But, my dear, will you not give us a little hope of touching this heart, so kind and generous? Say ‘perhaps’… The future is so long. Say ‘perhaps.’” |
| — Князь, то, что я сказала, есть все, что есть в моем сердце. Я благодарю за честь, но никогда не буду женой вашего сына. | “Prince, what I have said is all there is in my heart. I thank you for the honor, but I shall never be your son’s wife.” |
| — Ну, и кончено, мой милый. Очень рад тебя видеть, очень рад тебя видеть. Поди к себе, княжна, поди, — говорил старый князь. — Очень, очень рад тебя видеть, — повторял он, обнимая князя Василья. | “Well, so that’s finished, my dear fellow! I am very glad to have seen you. Very glad! Go back to your rooms, Princess. Go!” said the old prince. “Very, very glad to glad to have seen you,” repeated he, embracing Prince Vasili. |
| «Мое призвание другое, — думала про себя княжна Марья, — мое призвание — быть счастливой другим счастием, счастьем любви и самопожертвования. И чего бы мне это ни стоило, я сделаю счастие бедной Amélie. Она так страстно его любит. Она так страстно раскаивается. Я все сделаю, чтоб устроить ее брак с ним. Ежели он не богат, я дам ей средства, я попрошу отца, попрошу Андрея. Я так буду счастлива, когда она будет его женою. Она так несчастлива, чужая, одинокая, без помощи! И Боже мой, как страстно она его любит, ежели она так могла забыть себя. Может быть, и я сделала бы то же!..» — думала княжна Марья. | “My vocation is a different one,” thought Princess Mary. “My vocation is to be happy with another kind of happiness, the happiness of love and self-sacrifice. And cost what it may, I will arrange poor Amelie’s happiness, she loves him so passionately, and so passionately repents. I will do all I can to arrange the match between them. If he is not rich I will give her the means; I will ask my father and Andrew. I shall be so happy when she is his wife. She is so unfortunate, a stranger, alone, helpless! And, oh God, how passionately she must love him if she could so far forget herself! Perhaps I might have done the same!…” thought Princess Mary. |
| VI | CHAPTER VI |
| Долго Ростовы не имели известий о Николушке; только в середине зимы графу было передано письмо, на адресе которого он узнал руку сына. Получив письмо, граф испуганно и поспешно, стараясь не быть замеченным, наe цыпочках пробежал в свой кабинет, заперся и стал читать. Анна Михайловна, узнав (как она и все знала, что делалось в доме) о получении письма, тихими шагами вошла к графу и застала его с письмом в руках рыдающим и вместе смеющимся. | It was long since the Rostovs had news of Nicholas. Not till midwinter was the count at last handed a letter addressed in his son’s handwriting. On receiving it, he ran on tiptoe to his study in alarm and haste, trying to escape notice, closed the door, and began to read the letter. Anna Mikhaylovna, who always knew everything that passed in the house, on hearing of the arrival of the letter went softly into the room and found the count with it in his hand, sobbing and laughing at the same time. |
| Анна Михайловна, несмотря на поправившиеся дела, продолжала жить у Ростовых.— Mon bon ami? 1 — вопросительно-грустно и с готовность всякого участия произнесла Анна Михайловна. | Anna Mikhaylovna, though her circumstances had improved, was still living with the Rostovs. “My dear friend?” said she, in a tone of pathetic inquiry, prepared to sympathize in any way. |
| Граф зарыдал еще больше. | The count sobbed yet more. |
| — Николушка… письмо… ранен… бы… был… ma chère… ранен… голубчик мой… графинюшка… в офицеры произведен… слава Богу… Графинюшке как сказать?..Анна Михайловна подсела к нему, отерла своим платком слезы с его глаз, с письма, закапанного ими, и свои слезы, прочла письмо, успокоила графа и решила, что за обедом и до чая она приготовит графиню, а после чаю объявит все, коли Бог ей поможет. | “Nikolenka… a letter… wa… a… s… wounded… my darling boy… the countess… promoted to be an officer… thanke God… How tell the little countess!” Anna Mikhaylovna sat down beside him, with her own handkerchief wiped the tears from his eyes and from the letter, then having dried her own eyes she comforted the count, and decided that at dinner and till teatime she would prepare the countess, and after tea, with God’s help, would inform her. |
| Все время обеда Анна Михайловна говорила о слухах войны, о Николушке; спросила два раза, когда получено было последнее письмо от него, хотя знала это и прежде, и заметила, что очень легко, может быть, и нынче получится письмо. Всякий раз, как при этих намеках графиня начинала беспокоиться и тревожно взглядывать то на графа, то на Анну Михайловну, Анна Михайловна самым незаметным образом сводила разговор на незначительные предметы. Наташа, из всего семейства более всех одаренная способностью чувствовать оттенки интонаций, взглядов и выражений лиц, с начала обеда насторожила уши и знала, что что-нибудь есть между ее отцом и Анной Михайловной и что-нибудь касающееся брата и что Анна Михайловна приготавливает. Несмотря на всю свою смелость (Наташа знала, как чувствительна была ее мать ко всему, что касалось известий о Николушке), она не решилась за обедом сделать вопрос и от беспокойства за обедом ничего не ела и вертелась на стуле, не слушая замечаний своей гувернантки. После обеда она стремглав бросилась догонять Анну Михайловну и в диванной с разбега бросилась ей на шею. | At dinner Anna Mikhaylovna talked the whole time about the war news and about Nikolenka, twice asked when the last letter had been received from him, though she knew that already, and remarked that they might very likely be getting a letter from him that day. Each time that these hints began to make the countess anxious and she glanced uneasily at the count and at Anna Mikhaylovna, the latter very adroitly turned the conversation to insignificant matters. Natasha, who, of the whole family, was the most gifted with a capacity to feel any shades of intonation, look, and expression, pricked up her ears from the beginning of the meal and was certain that there was some secret between her father and Anna Mikhaylovna, that it had something to do with her brother, and that Anna Mikhaylovna was preparing them for it. Bold as she was, Natasha, who knew how sensitive her mother was to anything relating to Nikolenka, did not venture to ask any questions at dinner, but she was too excited to eat anything and kept wriggling about on her chair regardlesse of her governess’ remarks. After dinner, she rushed head long after Anna Mikhaylovna and, dashing at her, flung herself on her neck as soon as she overtook her in the sitting room. |
| — Тетенька, голубушка, скажите, что такое? | “Auntie, darling, do tell me what it is!” |
| — Ничего, мой друг. | “Nothing, my dear.” |
| — Нет, душенька, голубчик, милая, персик, я не отстану, я знаю, что вы знаете.Анна Михайловна покачала головой. | “No, dearest, sweet one, honey, I won’t give up – I know you know something.” Anna Mikhaylovna shook her head. |
| — Vous êtes une fine mouche, mon enfant 2, — сказала она. | “You are a little slyboots,” she said. |
| — От Николеньки письмо? Наверно! — вскрикнула Наташа, прочтя утвердительный ответ в лице Анны Михайловны. | “A letter from Nikolenka! I’m sure of it!” exclaimed Natasha, reading confirmation in Anna Mikhaylovna’s face. |
| — Но ради Бога, будь осторожнее: ты знаешь, как это может поразить твою maman.— Буду, буду, но расскажите. Не расскажете? Ну, так я сейчас пойду скажу. | “But for God’s sake, be careful, you know how it may affect your mamma.” “I will, I will, only tell me! You won’t? Then I will go and tell at once.” |
| Анна Михайловна в коротких словах рассказала Наташе содержание письма, с условием не говорить никому. | Anna Mikhaylovna, in a few words, told her the contents of the letter, on condition that she should tell no one. |
| — Честное, благородное слово, — крестясь, говорила Наташа, — никому не скажу, — и тотчас же побежала к Соне.
Akirill.com | “No, on my true word of honor,” said Natasha,crossing herself, “I won’t tell anyone!” and she ran off at once to Sonya. |
| — Николенька… ранен… письмо… — проговорила она торжественно и радостно.— Nicolas! — только выговорила Соня, мгновенно бледнея. | “Nikolenka… wounded… a letter,” she announced in gleeful triumph. “Nicholas!” was all Sonya said, instantly turning white. |
| Наташа, увидав впечатление, произведенноеe на Соню известием о ране брата, в первый раз почувствовала всю горестную сторону этого известия. | Natasha, seeing the impression the of her brother’s wound produced on Sonya, felt for the first time the sorrowful side of the news. |
| Она бросилась к Соне, обняла ее и заплакала. | She rushed to Sonya, hugged her, and began to cry. |
| — Немножко ранен, но произведен в офицеры; он теперь здоров, он сам пишет, — говорила она сквозь слезы. | “A little wound, but he has been made an officer; he is well now, he wrote himself,” said she through her tears. |
| — Вот видно, что все вы, женщины, — плаксы, — сказал Петя, решительными большими шагами прохаживаясь по комнате. — Я так очень рад и, право, очень рад, что брат так отличился. Все вы нюни! Ничего не понимаете. | “There now! It’s true that all you women are crybabies,” remarked Petya, pacing the room with large, resolute strides. “Now I’m very glad, very glad indeed, that my brother has distinguished himself so. You are all blubberers and understand nothing.” |
| Наташа улыбнулась сквозь слезы. | Natasha smiled through her tears. |
| — Ты не читала письма? — спрашивала Соня. | “You haven’t read the letter?” asked Sonya. |
| — Не читала, но она сказала, что все прошло и что он уже офицер… | “No, but she said that it was all over and that he’s now an officer.” |
| — Слава Богу, — сказала Соня, крестясь. — Но, может быть, она обманула тебя? | “Thank God!” said Sonya, crossing herself. “But perhaps she deceived you. |
| Пойдем к maman. | Let us go to Mamma.” |
| Петя молча ходил по комнате. | Petya paced the room in silence for a time. |
| — Кабы я был на месте Николушки, я бы еще больше этих французов убил, — сказал он, — такие они мерзкие! Я бы их побил столько, что кучу из них сделали бы, — продолжал Петя. | “If I’d been in Nikolenka’s place I would have killed even more of those Frenchmen,” he said. “What nasty brutes they are! I’d have killed so many that there’d have been a heap of them.” |
| — Молчи, Петя, какой ты дурак!.. | “Hold your tongue, Petya, what a goose you are!” |
| — Не я дурак, а дуры те, кто от пустяков плачут, — сказал Петя. | “I’m not a goose, but they are who cry about trifles,” said Petya. |
| — Ты его помнишь? — после минутного молчания вдруг спросила Наташа. Соня улыбнулась. | “Do you remember him?” Natasha suddenly asked, after a moment’s silence. Sonya smiled. |
| — Помню ли Nicolas? | “Do I remember Nicholas?” |
| — Нет, Соня, ты помнишь ли его так, чтобы хорошо помнить, чтобы все помнить, — с старательным жестом сказала Наташа, видимо, желая придать своим словам самое серьезное значение. — И я помню Николеньку, я помню, — сказала она. — А Бориса не помню. Совсем не помню… | “No, Sonya, but do you remember so that you remember him perfectly, remember everything?” said Natasha, with an expressive gesture, evidently wishing to give her words a very definite meaning. “I remember Nikolenka too, I remember him well,” she said. “But I don’t remember Boris. I don’t remember him a bit.” |
| — Как? Не помнишь Бориса? — спросила Соня с удивлением. | “What! You don’t remember Boris?” asked Sonya in surprise. |
| — Не то что не помню, — я знаю, какой он, но не так помню, как Николеньку. Его, я закрою глаза и помню, а Бориса нет (она закрыла глаза), так, нет — ничего! | “It’s not that I don’t remember – I know what he is like, but not as I remember Nikolenka. Him – I just shut my eyes and remember, but Boris… No!” (She shut her eyes.)”No! there’s nothing at all.” |
| — Ах, Наташа! — сказала Соня восторженно и серьезно, не глядя на свою подругу, как будто она считала ее недостойною слышать то, что она намерена была сказать, и как будто она говорила это кому-то другому, с кем нельзя шутить. — Я полюбила раз твоего брата, и, что бы ни случилось с ним, со мной, я никогда не перестану любить его — во всю жизнь. | “Oh, Natasha!” said Sonya, looking ecstatically and earnestly at her friend as if she did not consider her worthy to hear what she meant to say and as if she were saying it to someone else, with whom joking was out of the question, “I am in love with your brother once for all and, whatever may happen to him or to me, shall never cease to love him as long as I live.” |
| Наташа удивленно, любопытными глазами смотрела на Соню и молчала. Она чувствовала, что то, что говорила Соня, была правда, что была такая любовь, про которую говорила Соня; но Наташа ничего подобного еще не испытывала. Она верила, что это могло быть, но не понимала. | Natasha looked at Sonya with wondering and inquisitive eyes, and said nothing. She felt that Sonya was speaking the truth, that there was such love as Sonya was speaking of. But Natasha had not yet felt anything like it. She believed it could be, but did not understand it. |
| — Ты напишешь ему? — спросила она. | “Shall you write to him?” she asked. |
| Соня задумалась. Вопрос о том, как писать к Nicolas и нужно ли писать, был вопрос, мучивший ее. Теперь, когда он был уже офицер и раненый герой, хорошо ли было с ее стороны напоминать ему о себе и как будто о том обязательстве, которое он взял на себя в отношении ее. | Sonya became thoughtful. The question of how to write to Nicholas, and whether she ought to write, tormented her. Now that he was already an officer and a wounded hero, would it be right to remind him of herself and, as it might seem, of the obligations to her he had taken on himself? |
| — Не знаю; я думаю, коли он пишет, — и я напишу, — краснея, сказала она. | “I don’t know. I think if he writes, I will write too,” she said, blushing. |
| — И тебе не стыдно будет писать ему? | “And you won’t feel ashamed to write to him?” |
| Соня улыбнулась. | Sonya smiled. |
| — Нет. | “No.” |
| — А мне стыдно будет писать Борису, я не буду писать. | “And I should be ashamed to write to Boris. I’m not going to.” |
| — Да отчего же стыдно? | “Why should you be ashamed?” |
| — Да так, я не знаю. Неловко, стыдно. | “Well, I don’t know. It’s awkward and would make me ashamed.” |
| — А я знаю, отчего ей стыдно будет, — сказал Петя, обиженный первым замечанием Наташи, — оттого, что она была влюблена в этого толстого с очками (так называл Петя своего тезку, нового графа Безухова); теперь влюблена в певца в этого (Петя говорил об итальянце, Наташином учителе пенья): вот ей и стыдно. | “And I know why she’d be ashamed,” said Petya, offended by Natasha’s previous remark. “It’s because she was in love with that fat one in spectacles” (that was how Petya described his namesake, the new Count Bezukhov) “and now she’s in love with that singer” (he meant Natasha’s Italian singing master), “that’s why she’s ashamed!” |
| — Петя, ты глуп, — сказала Наташа. | “Petya, you’re a stupid!” said Natasha. |
| — Не глупее тебя, матушка, — сказал девятилетний Петя, точно как будто он был старый бригадир. | “Not more stupid than you, madam,” said the nine-year-old Petya, with the air of an old brigadier. |
| Графиня была приготовлена намекамиe Анны Михайловны во время обеда. Уйдя к себе, она, сидя на кресле, не спускала глаз с миниатюрного портрета сына, вделанного в табакерке, и слезы навертывались ей на глаза. Анна Михайловна с письмом, на цыпочках, подошла к комнате графини и остановилась. | The countess had been prepared by Anna Mikhaylovna’s hints at dinner. On retiring to her own room, she sat in an armchair, her eyes fixed on a miniature portrait of her son on the lid of a snuffbox, while the tears kept coming into her eyes. Anna Mikhaylovna, with the letter, came on tiptoe to the countess’ door and paused. |
| — Не входите, — сказала она старому графу, шедшему за ней, — после, — и затворила за собой дверь. | “Don’t come in,” she said to the old count who was following her. “Come later.” And she went in, closing the door behind her. |
| Граф приложил ухо к замку и стал слушать. | The count put his ear to the keyhole and listened. |
| Сначала он слышал звуки равнодушных речей, потом один звук голоса Анны Михайловны, говорившей длинную речь, потом вскрик, потом молчание, потом опять оба голоса вместе говорили с радостными интонациями, и потом шаги, и Анна Михайловна отворила ему дверь. На лице Анны Михайловны было гордое выражение оператора, окончившего трудную ампутацию и вводящего публику для того, чтоб она могла оценить его искусство. | At first he heard the sound of indifferent voices, then Anna Mikhaylovna’s voice alone in a long speech, then a cry, then silence, then both voices together with glad intonations, and then footsteps. Anna Mikhaylovna opened the door. Her face wore the proud expression of a surgeon who has just performed a difficult operation and admits the public to appreciate his skill. |
| — C’est fait! 3 — сказала она графу, торжественным жестом указывая на графиню, которая держала в одной руке табакерку с портретом, в другой — письмо и прижимала губы то к тому, то к другому. | “It is done!” she said to the count, pointing triumphantly to the countess, who sat holding in one hand the snuffbox with its portrait and in the other the letter, and pressing them alternately to her lips. |
| Увидав графа, она протянула к нему руки, обняла его лысую голову и через лысую голову опять посмотрела на письмо и портрет и опять, для того чтобы прижать их к губам, слегка оттолкнула лысую голову. Вера, Наташа, Соня и Петя вошли в комнату, и началось чтение. В письме был кратко описан поход и два сражения, в которых участвовал Николушка, производство в офицеры и сказано, что он целует руки maman и papa, прося их благословения, и целует Веру, Наташу, Петю. Кроме того, он кланяется m-r Шелингу и m-me Шосс, и няне, и, кроме того, просит поцеловать дорогую Соню, которую он все так же любит и о которой все так же вспоминает. Услыхав это, Соня покраснела так, что слезы выступили ей на глаза. И, не в силах выдержать обратившиеся на нее взгляды, она побежала в залу, разбежалась, закружилась и, раздув баллоном платье, вся раскрасневшаяся и улыбающаяся, села на пол. Графиня плакала. | When she saw the count, she stretched out her arms to him, embraced his bald head, over which she again looked at the letter and the portrait, and in order to press them again to her lips, she slightly pushed away the bald head. Vera, Natasha, Sonya, and Petya now entered the room, and the reading of the letter began. After a brief description of the campaign and the two battles in which he had taken part, and his promotion, Nicholas said that he kissed his father’s and mother’s hands asking for their blessing, and that he kissed Vera, Natasha, and Petya. Besides that, he sent greetings to Monsieur Schelling, Madame Schoss, and his old nurse, and asked them to kiss for him “dear Sonya, whom he loved and thought of just the same as ever.” When she heard this Sonya blushed so that tears came into her eyes and, unable to bear the looks turned upon her, ran away into the dancing hall, whirled round it at full speed with her dress puffed out like a balloon, and, flushed and smiling, plumped down on the floor. The countess was crying. |
| — О чем же вы плачете, maman? — сказала Вера. — По всему, что он пишет, надо радоваться, а не плакать. | “Why are you crying, Mamma?” asked Vera. “From all he says one should be glad and not cry.” |
| Это было совершенно справедливо, но и граф, и графиня, и Наташа — все с упреком посмотрели на нее. «И в кого она такая вышла!» — подумала графиня.Письмо Николушки было прочитано сотни раз, и те, которые считались достойными его слушать, должны были приходить к графине, которая не выпускала его из рук. Приходили гувернеры, няни, Митенька, некоторые знакомые, и графиня перечитывала письмо всякий раз с новым наслаждением и всякий раз открывала по этому письму новые добродетели в своем Николушке. Как странно, необычайно, радостно ей было, что сын ее — тот сын, который чуть заметно крошечными членами шевелился в ней самой двадцать лет тому назад, тот сын, за которого она ссорилась с баловником-графом, тот сын, который выучился говорить прежде: «груша», а потом «баба», что этот сын теперь там, в чужой земле, в чужой среде, мужественный воин, один, без помощи и руководства, делает там какое-то свое мужское дело. Весь всемирный вековой опыт, указывающий на то, что дети незаметным путем от колыбели делаются мужами, не существовал для графини. Возмужание ее сына в каждой поре возмужания было для нее так же необычайно, как бы и не было никогда миллионов-миллионов людей, точно так же возмужавших. Как не верилось двадцать лет тому назад, чтобы то маленькое существо, которое жило где-то там у ней под сердцем, закричало бы и стало сосать грудь и стало бы говорить, так и теперь не верилось ей, что это же существо могло быть тем сильным, храбрым мужчиной, образцом сыновей и людей, которым он был теперь, судя по этому письму. | This was quite true, but the count, the countess, and Natasha looked at her reproachfully. “And who is it she takes after?” thought the countess. Nicholas’ letter was read over hundreds of times, and those who were considered worthy to hear it had to come to the countess, for she did not let it out of her hands. The tutors came, and the nurses, and Dmitri, and several acquaintances, and the countess reread the letter each time with fresh pleasure and each time discovered in it fresh proofs of Nikolenka’s virtues. How strange, how extraordinary, how joyful it seemed, that her son, the scarcely perceptible motion of whose tiny limbs she had felt twenty years ago within her, that son about whom she used to have quarrels with the too indulgent count, that son who had first learned to say “pear” and then “granny,” that this son should now be away in a foreign land amid strange surroundings, a manly warrior doing some kind of man’s work of his own, without help or guidance. The universal experience of ages, showing that children do grow imperceptibly from the cradle to manhood, did not exist for the countess. Her son’s growth toward manhood, at each of its stages, had seemed as extraordinary to her as if there had never existed the millions of human beings who grew up in the same way. As twenty years before, it seemed impossible that the little creature who lived somewhere under her heart would ever cry, suck her breast, and begin to speak, so now she could not believe that that little creature could be this strong, brave man, this model son and officer that, judging by this letter, he now was. |
| — Что за штиль, как он описывает мило! — говорила она, читая описательную часть письма. — И что за душа! О себе ничего… ничего! О каком-то Денисове, а сам, верно, храбрее их всех. Ничего не пишет о своих страданиях. Что за сердце! Как я узнаю его! И как вспомнил всех! Никого не забыл. Я всегда, всегда говорила, еще когда он вот какой был, я всегда говорила… | “What a style! How charmingly he describes!” said she, reading the descriptive part of the letter. “And what a soul! Not a word about himself…. Not a word! About some Denisov or other, though he himself, I dare say, is braver than any of them. He says nothing about his sufferings. What a heart! How like him it is! And how he has remembered everybody! Not forgetting anyone. I always said when he was only so high – I always said….” |
| Более недели готовились, писались брульоны и переписывались набело письма к Николушке от всего дома; под наблюдением графини и заботливостью графа собирались нужные вещицы и деньги для обмундирования и обзаведения вновь произведенного офицера. Анна Михайловна, практическая женщина, сумела устроить себе и своему сыну протекцию в армии даже и для переписки. Она имела случай посылать свои письма к великому князю Константину Павловичу, который командовал гвардией. Ростовы предполагали, что русская гвардия за границей — есть совершенно определительный адрес и что ежели письмо дойдет до великого князя, командовавшего гвардией, то нет причины, чтоб оно не дошло до Павлоградского полка, который должен быть там же поблизости; и потому решено было отослать письма и деньги через курьера великого князя к Борису, и Борис уже должен был доставить их к Николушке. Письма были от старого графа, от графини, от Пети, от Веры, от Наташи, от Сони, и, наконец, 6000 денег на обмундировку и различные вещи, которые граф посылал сыну. | For more than a week preparations were being made, rough drafts of letters to Nicholas from all the household were written and copied out, while under the supervision of the countess and the solicitude of the count, money and all things necessary for the uniform and equipment of the newly commissioned officer were collected. Anna Mikhaylovna, practical woman that she was, had even managed by favor with army authorities to secure advantageous means of communication for herself and her son. She had opportunities of sending her letters to the Grand Duke Constantine Pavlovich, who commanded the Guards. The Rostovs supposed that The Russian Guards, Abroad, was quite a definite address, and that if a letter reached the Grand Duke in command of the Guards there was no reason why it should not reach the Pavlograd regiment, which was presumably somewhere in the same neighborhood. And so it was decided to send the letters and money by the Grand Duke’s courier to Boris and Boris was to forward them to Nicholas. The letters were from the olde count, the countess, Petya, Vera, Natasha, and Sonya, and finally there were six thousand rubles for his outfit and various other things the old count sent to his son.
Akirill.com |
| VII | CHAPTER VII |
| 12-го ноября кутузовская боевая армия, стоявшая лагерем около Ольмюца, готовилась к следующему дню на смотр двух императоров — русского и австрийского. Гвардия, только что подошедшая из России, ночевала в пятнадцати верстах от Ольмюца и на другой день прямо на смотр, к десяти часам утра, вступила на ольмюцкое поле. | On the twelfth of November, Kutuzov’s active army, in camp before Olmutz, was preparing to be reviewed next day by the two Emperors – the Russian and the Austrian. The Guards, just arrived from Russia, spent the night ten miles from Olmutz and next morning were to come straight to the review, reaching the field at Olmutz by ten o’clock. |
| Николай Ростов в этот день получил от Бориса записку, извещавшую его, что Измайловский полк ночует в пятнадцати верстах не доходя Ольмюца и что Борис ждет его, чтобы передать письмо и деньги. Деньги были особенно нужны Ростову теперь, когда, вернувшись из похода, войска остановились под Ольмюцем и хорошо снабженные маркитанты и австрийские жиды, предлагая всякого рода соблазны, наполняли лагерь. У павлоградцев шли пиры за пирами, празднования полученных за поход наград и поездки в Ольмюц к вновь прибывшей туда Каролине Венгерке, открывшей там трактир с женской прислугой. Ростов недавно отпраздновал свое вышедшее производство в корнеты, купил Бедуина, лошадь Денисова, и был кругом должен товарищам и маркитантам. Получив записку Бориса, Ростов с товарищами поехал до Ольмюца, там пообедал, выпил бутылку вина и один поехал в гвардейский лагерь отыскать своего товарища детства. Ростов еще не успел обмундироваться. На нем была затасканная юнкерская куртка с солдатским крестом, такие же, подбитые затертой кожей, рейтузы и офицерская с темляком сабля; лошадь, на которой он ехал, была донская, купленная походом у казака; гусарская измятая шапочка была ухарски надета назад и набок. Подъезжая к лагерю Измайловского полка, он думал о том, как он поразит Бориса и всех его товарищей-гвардейцев своим обстрелянным боевым гусарским видом. | That day Nicholas Rostov received a letter from Boris, telling him that the Ismaylov regiment was quartered for the night ten miles from Olmutz and that he wanted to see him as he had a letter and money for him. Rostov was particularly in need of money now that the troops, after their active service, were stationed near Olmutz and the camp swarmed with well-provisioned sutlers and Austrian Jews offering all sorts of tempting wares. The Pavlograds held feast after feast, celebrating awards they had received for the campaign, and made expeditions to Olmutz to visit a certain Caroline the Hungarian, who had recently opened a restaurant there with girls as waitresses. Rostov, who had just celebrated his promotion to a cornetcy and bought Denisov’s horse, Bedouin, was in debt all round, to his comrades and the sutlers. On receiving Boris’ letter he rode with a fellow officer to Olmutz, dined there, drank a bottle of wine, and then set off alone to the Guards’ camp to find his old playmate. Rostov had not yet had time to get his uniform. He had on a shabby cadet jacket, decorated with a soldier’s cross, equally shabby cadet’s riding breeches lined with worn leather, and an officer’s saber with a sword knot. The Don horse he was riding was one he had bought from a Cossack during the campaign, and he wore a crumpled hussar cap stuck jauntily back on one side of his head. As he rode up to the camp he thought how he would impress Boris and all his comrades of the Guards by his appearance – that of a fighting hussar who had been under fire. |
| Гвардия весь поход прошла, как на гулянье, щеголяя своею чистотой и дисциплиной. Переходы были малые, ранцы везли на подводах, офицерам австрийское начальство готовило на всех переходах прекрасные обеды. Полки вступали и выступали из городов с музыкой, и весь поход (чем гордились гвардейцы), по приказанию великого князя, люди шли в ногу, а офицеры пешком на своих местах. Борис все время похода шел и стоял с Бергом, теперь уже ротным командиром. Берг, во время похода получив роту, успел своей исполнительностью и аккуратностью заслужить доверие начальства и устроил весьма выгодно свои экономические дела; Борис во время похода сделал много знакомств с людьми, которые могли быть ему полезными, и через рекомендательное письмо, привезенное им от Пьера, познакомился с князем Андреем Болконским, через которого он надеялся получить место в штабе главнокомандующего. Берг и Борис, чисто и аккуратно одетые, отдохнув после последнего дневного перехода, сидели в чистой отведенной им квартире перед круглым столом и играли в шахматы. Берг держал между колен курящуюся трубочку. Борис с свойственной ему аккуратностью белыми тонкими руками пирамидкой уставлял шашки, ожидая хода Берга, и глядел на лицо своего партнера, видимо, думая об игре, как он и всегда думал только о том, чем он был занят. | The Guards had made their whole march as if on a pleasure trip, parading their cleanliness and discipline. They had come by easy stages, their knapsacks conveyed on carts, and the Austrian authorities had provided excellent dinners for the officers at every halting place. The regiments had entered and left the town with their bands playing, and by the Grand Duke’s orders the men had marched all the way in step (a practice on which the Guards prided themselves), the officers on foot and at their proper posts. Boris had been quartered, and had marched all the way, with Berg who was already in command of a company. Berg, who had obtained his captaincy during the campaign, had gained the confidence of his superiors by his promptitude and accuracy and had arranged his money matters very satisfactorily. Boris, during the campaign, had made the acquaintance of many persons who might prove useful to him, and by a letter of recommendation he had brought from Pierre had become acquainted with Prince Andrew Bolkonski, through whom he hoped to obtain a post on the commander in chief’s staff. Berg and Boris, having rested after yesterday’s march, were sitting, clean and neatly dressed, at a round table in the clean quarters allotted to them, playing chess. Berg held a smoking pipe between his knees. Boris, in the accurate way characteristic of him, was building a little pyramid of chessmen with his delicate white fingers while awaiting Berg’s move, and watched his opponent’s face, evidently thinking about the game as he always thought only of whatever he was engaged on. |
| — Ну-ка, как вы из этого выйдете? — сказал он. | “Well, how are you going to get out of that?” he remarked. |
| — Будем стараться, — отвечал Берг, дотрогиваясь до пешки и опять опуская руку.В это время дверь отворилась. | “We’ll try to,” replied Berg, touching a pawn and then removing his hand. At that moment the door opened. |
| — Вот он наконец! — закричал Ростов. — И Берг тут! Ах ты, петизанфан, але куше дормир! 1 — закричал он, повторяя слова няньки, над которыми они смеивались когда-то вместе с Борисом. | “Here he is at last!” shouted Rostov. “And Berg too! Oh, you petisenfans, allay cushay dormir!” he exclaimed, imitating his Russian nurse’s French, at which he and Boris used to laugh long ago. |
| — Батюшки! как ты переменился! — Борис встал навстречу Ростову, но, вставая, не забыл поддержать и поставить на место падавшие шахматы и хотел обнять своего друга, но Николай отстранился от него. С тем особенным чувством молодости, которая боится битых Хорог, хочет, не подражая другим, по-новому, по-своему выражать свои чувства, только бы не так, как выражают это, часто притворно, старшие, Николай хотел что-нибудь особенное сделать при свидании с другом: он хотел как-нибудь ущипнуть, толкнуть Бориса, но только никак не поцеловаться, как это делали все. Борис же, напротив, спокойно и дружелюбно обнял и три раза поцеловал Ростова. | “Dear me, how you have changed!” Boris rose to meet Rostov, but in doing so did not omit to steady and replace some chessmen that were falling. He was about to embrace his friend, but Nicholas avoided him. With that peculiar feeling of youth, that dread of beaten tracks, and wish to express itself in a manner different from that of its elders which is often insincere, Nicholas wished to do something special on meeting his friend. He wanted to pinch him, push him, do anything but kiss him – a thing everybody did. But notwithstanding this, Boris embraced him in a quiet, friendly way and kissed him three times. |
| Они полгода не видались почти; и в том возрасте, когда молодые люди делают первые шаги на пути жизни, оба нашли друг в друге огромные перемены, совершенно новые отражения тех обществ, в которых они сделали свои первые шаги жизни. Оба много переменились с своего последнего свидания, и оба хотели поскорее выказать друг другу происшедшие в них перемены. | They had not met for nearly half a year and, being at the age when young men take their first steps on life’s road, each saw immense changes in the other, quite a new reflection of the society in which they had taken those first steps. Both had changed greatly since they last met and both were in a hurry to show the changes that had taken place in them. |
| — Ах вы, полотеры проклятые! Чистенькие, свеженькие, точно с гулянья, не то, что мы грешные, армейщина, — говорил Ростов с новыми для Бориса баритонными звуками в голосе и армейскими ухватками, указывая на свои забрызганные грязью рейтузы. | “Oh, you damned dandies! Clean and fresh as if you’d been to a fete, not like us sinners of the line,” cried Rostov, with martial swagger and with baritone notes in his voice, new to Boris, pointing to his own mud-bespattered breeches. |
| Хозяйка-немка высунулась из двери на громкий голос Ростова. | The German landlady, hearing Rostov’s loud voice, popped her head in at the door. |
| — Что, хорошенькая? — сказал он, подмигнув. | “Eh, is she pretty?” he asked with a wink. |
| — Что ты так кричишь? Ты их напугаешь, — сказал Борис. — А я тебя не ждал нынче, — прибавил он. — Я вчера только отдал тебе записку через одного знакомого адъютанта кутузовского — Болконского. Я не думал, что он так скоро тебе доставит… Ну, что ты, как? Уже обстрелян? — спросил Борис. | “Why do you shout so? You’ll frighten them!” said Boris. “I did not expect you today,” he added. “I only sent you the note yesterday by Bolkonski – an adjutant of Kutuzov’s, who’s a friend of mine. I did not think he would get it to you so quickly…. Well, how are you? Been under fire already?” asked Boris. |
| Ростов, не отвечая, тряхнул по солдатскому Георгиевскому кресту, висевшему на снурках мундира и, указывая на свою подвязанную руку, улыбаясь, взглянул на Берга. | Without answering, Rostov shook the soldier’s Cross of St. George fastened to the cording of his uniform and, indicating a bandaged arm, glanced at Berg with a smile. |
| — Как видишь, — сказал он. | “As you see,” he said. |
| — Вот как, да, да! — улыбаясь, сказал Борис. — А мы тоже славный поход сделали. Ведь ты знаешь, цесаревич постоянно ехал при нашем полку, так что у нас были все удобства и все выгоды. В Польше что за приемы были, что за обеды, балы — я не могу тебе рассказать! И цесаревич очень милостив был ко всем нашим офицерам. | “Indeed? Yes, yes!” said Boris, with a smile. “And we too have had a splendid march. You know, of course, that His Imperial Highness rode with our regiment all the time, so that we had every comfort and every advantage. What receptions we had in Poland! What dinners and balls! I can’t tell you. And the Tsarevich was very gracious to all our officers.” |
| И оба приятеля рассказывали друг другу — один о своих гусарских кутежах и боевой жизни, другой о приятности и выгодах службы под командою высокопоставленных лиц и т. п. | And the two friends told each other of their doings, the one of his hussar revels and life in the fighting line, the other of the pleasures and advantages of service under members of the Imperial family. |
| — О гвардия! — сказал Ростов. — А вот что, пошли-ка за вином.Борис поморщился. | “Oh, you Guards!” said Rostov. “I say, send for some wine.” Boris made a grimace. |
| — Ежели непременно хочешь, — сказал он. | “If you really want it,” said he. |
| И, подойдя к кровати, из-под чистых подушек достал кошелек и велел принести вина. | He went to his bed, drew a purse from under the clean pillow, and sent for wine. |
| — Да, и тебе отдать твои деньги и письмо, — прибавил он. | “Yes, and I have some money and a letter to give you,” he added. |
| Ростов взял письмо и, бросив на диван деньги, облокотился обеими руками на стол и стал читать. Он прочел несколько строк и злобно взглянул на Берга. Встретив его взгляд, Ростов закрыл лицо письмом. | Rostov took the letter and, throwing the money on the sofa, put both arms on the table and began to read. After reading a few lines, he glanced angrily at Berg, then, meeting his eyes, hid his face behind the letter. |
| — Однако денег вам порядочно прислали, — сказал Берг, глядя на тяжелый, вдавившийся в диван кошелек. — Вот мы так и жалованьем, граф, пробиваемся. Я вам скажу про себя… | “Well, they’ve sent you a tidy sum,” said Berg, eying the heavy purse that sank into the sofa. “As for us, Count, we get along on our pay. I can tell you for myself…” |
| — Вот что, Берг, милый мой, — сказал Ростов. — Когда вы получите из дома письмо и встретитесь с своим человеком, у которого вам захочется расспросить про все, и я буду тут, — я сейчас уйду, чтобы не мешать вам. Послушайте, уйдите, пожалуйста, куда-нибудь, куда-нибудь… к черту! — крикнул он и тотчас же, схватив его за плечо и ласково глядя в его лицо, видимо, стараясь смягчить грубость своих слов, прибавил: — Вы знаете, не сердитесь; милый, голубчик, я от души говорю, как нашему старому знакомому. | “I say, Berg, my dear fellow,” said Rostov, “when you get a letter from home and meet one of your own people whom you want to talk everything over with, and I happen to be there, I’ll go at once, to be out of your way! Do go somewhere, anywhere… to the devil!” he exclaimed, and immediately seizing him by the shoulder and looking amiably into his face, evidently wishing to soften the rudeness of his words, he added, “Don’t be hurt, my dear fellow; you know I speak from my heart as to an old acquaintance.” |
| — Ах, помилуйте, граф, я очень понимаю, — сказал Берг, вставая и говоря в себя, горловым голосом. | “Oh, don’t mention it, Count! I quite understand,” said Berg, getting up and speaking in a muffled and guttural voice. |
| — Вы к хозяевам пойдите: они вас звали, — прибавил Борис. | “Go across to our hosts: they invited you,” added Boris. |
| Берг надел чистейший, без пятнышка и соринки, сюртучок, взбил перед зеркалом височки кверху, как носил Александр Павлович, и, убедившись по взгляду Ростова, что его сюртучок был замечен, с приятной улыбкой вышел из комнаты. | Berg put on the cleanest of coats, without a spot or speck of dust, stood before a looking glass and brushed the hair on his temples upwards, in the way affected by the Emperor Alexander, and, having assured himself from the way Rostov looked at it that his coat had been noticed, left the room with a pleasant smile. |
| — Ах, какая я скотина, однако! — проговорил Ростов, читая письмо. | “Oh dear, what a beast I am!” muttered Rostov, as he read the letter. |
| — А что? | “Why?” |
| — Ах, какая я свинья, однако, что я ни разу не писал и так напугал их. Ах, какая я свинья! — повторил он, вдруг покраснев. — Что же, пошли за вином Гаврилу! Ну, ладно, хватим!.. — сказал он. | “Oh, what a pig I am, not to have written and to have given them such a fright! Oh, what a pig I am!” he repeated, flushing suddenly. “Well, have you sent Gabriel for some wine? All right let’s have some!” |
| В письмах родных было вложено еще рекомендательное письмо к князю Багратиону, которое, по совету Анны Михайловны, через знакомых достала старая графиня и посылала сыну, прося его снести по назначению и им воспользоваться.— Вот глупости! Очень мне нужно, — сказал Ростов, бросая письмо под стол. | In the letter from his parents was enclosed a letter of recommendation to Bagration which the old countess at Anna Mikhaylovna’s advice had obtained through an acquaintance and sent to her son, asking him to take it to its destination and make use of it. “What nonsense! Much I need it!” said Rostov, throwing the letter under the table. |
| — Зачем ты это бросил? — спросил Борис. | “Why have you thrown that away?” asked Boris. |
| — Письмо какое-то рекомендательное, черта ли мне в письме! | “It is some letter of recommendation… what the devil do I want it for!” |
| — Как, черта ли в письме? — поднимая и читая надпись, сказал Борис. — Письмо это очень нужное для тебя. | “Why ‘What the devil’?” said Boris, picking it up and reading the address. “This letter would be of great use to you.” |
| — Мне ничего не нужно, и я в адъютанты ни к кому не пойду. | “I want nothing, and I won’t be anyone’s adjutant.” |
| — Отчего же? — спросил Борис. | “Why not?” inquired Boris. |
| — Лакейская должность! | “It’s a lackey’s job!” |
| — Ты все такой же мечтатель, я вижу, — покачивая головою, сказал Борис. | “You are still the same dreamer, I see,” remarked Boris, shaking his head. |
| — А ты все такой же дипломат. Ну, да не в том дело… Ну, ты что? — спросил Ростов. | “And you’re still the same diplomatist! But that’s not the point… Come, how are you?” asked Rostov. |
| — Да вот, как видишь. До сих пор все хорошо; но признаюсь, желал бы, и очень, попасть в адъютанты, а не оставаться во фронте. | “Well, as you see. So far everything’s all right, but I confess I should much like to be an adjutant and not remain at the front.” |
| — Зачем? | “Why?” |
| — Затем, что, уже раз пойдя по карьере военной службы, надо стараться сделать, коль возможно, блестящую карьеру. | “Because when once a man starts on military service, he should try to make as successful a career of it as possible.” |
| — Да, вот как! — сказал Ростов, видимо, думая о другом. | “Oh, that’s it!” said Rostov, evidently thinking of something else. |
| Он пристально и вопросительно смотрел в глаза своему другу, видимо, тщетно отыскивая разрешения какого-то вопроса. | He looked intently and inquiringly into his friend’s eyes, evidently trying in vain to find the answer to some question. |
| Старик Гаврило принес вино. | Old Gabriel brought in the wine. |
| — Не послать ли теперь за Альфонс Карлычем? — сказал Борис. — Он выпьет с тобой, а я не могу. | “Shouldn’t we now send for Berg?” asked Boris. “He would drink with you. I can’t.” |
| — Пошли, пошли! Ну, что эта немчура? — сказал Ростов с презрительной улыбкой. | “Well, send for him… and how do you get on with that German?” asked Rostov, with a contemptuous smile. |
| — Он очень, очень хороший, честный и приятный человек, — сказал Борис. | “He is a very, very nice, honest, and pleasant fellow,” answered Boris. |
| Ростов пристально еще раз посмотрел в глаза Борису и вздохнул. Берг вернулся, и за бутылкой вина разговор между тремя офицерами оживился. Гвардейцы рассказывали Ростову о своем походе, о том, как их чествовали в России, Польше и за границей. Рассказывали о словах и поступках их командира, великого князя, анекдоты о его доброте и вспыльчивости. Берг, как и обыкновенно, молчал, когда дело касалось не лично его, но по случаю анекдотов о вспыльчивости великого князя с наслаждением рассказал, как в Галиции ему удалось говорить с великим князем, когда он объезжал полки и гневался за неправильность движения. С приятной улыбкой на лице он рассказал, как великий князь, очень разгневанный, подъехав к нему, закричал: «Арнауты!» (Арнауты — была любимая поговорка цесаревича, когда он был в гневе), и потребовал ротного командира. | Again Rostov looked intently into Boris’ eyes and sighed. Berg returned, and over the bottle of wine conversation between the three officers became animated. The Guardsmen told Rostov of their march and how they had been made much of in Russia, Poland, and abroad. They spoke of the sayings and doings of their commander, the Grand Duke, and told stories of his kindness and irascibility. Berg, as usual, kept silent when the subject did not relate to himself, but in connection with the stories of the Grand Duke’s quick temper he related with gusto how in Galicia he had managed to deal with the Grand Duke when the latter made a tour of the regiments and was annoyed at the irregularity of a movement. With a pleasant smile Berg related how the Grand Duke had ridden up to him in a violent passion, shouting: “Arnauts!” (“Arnauts” was the Tsarevich’s favorite expression when he was in a rage) and called for the company commander. |
| — Поверите ли, граф, я ничего не испугался, потому что я знал, что я прав. Я, знаете, граф, не хвалясь, могу сказать, что я приказы по полку наизусть знаю и устав тоже знаю, как Отче наш на небесех. Поэтому, граф, у меня по роте упущений не бывает. Вот моя совесть и спокойна. Я явился. (Берг привстал и представил в лицах, как он с рукой к козырьку явился. Действительно, трудно было изобразить в лице более почтительности и самодовольства.) Уж он меня пушил, как это говорится, пушил, пушил; пушил не на живот, а на смерть, как говорится: и «арнауты» и «черти», и «в Сибирь», — говорил Берг, проницательно улыбаясь. — Я знаю, что я прав, и потому молчу, не так ли, граф? «Что, ты немой, что ли?» — он закричал. Я все молчу. Что же вы думаете, граф? На другой день и в приказе не было; вот что значит не потеряться! Так-то, граф, — говорил Берг, закуривая трубку и пуская колечки. | “Would you believe it, Count, I was not at all alarmed, because I knew I was right. Without boasting, you know, I may say that I know the Army Orders by heart and know the Regulations as well as I do the Lord’s Prayer. So, Count, there never is any negligence in my company, and so my conscience was at ease. I came forward….” (Berg stood up and showed how he presented himself, with his hand to his cap, and really it would have been difficult for a face to express greater respect and self-complacency than his did.) “Well, he stormed at me, as the saying is, stormed and stormed and stormed! It was not a matter of life but rather of death, as the saying is. ‘Albanians!’ and ‘devils!’ and ‘To Siberia!’” said Berg with a sagacious smile. “I knew I was in the right so I kept silent; was not that best, Count?… ‘Hey, are you dumb?’ he shouted. Still I remained silent. And what do you think, Count? The next day it was not even mentioned in the Orders of the Day. That’s what keeping one’s head means. That’s the way, Count,” said Berg, lighting his pipe and emitting rings of smoke. |
| — Да, это славно, — улыбаясь, сказал Ростов. | “Yes, that was fine,” said Rostov, smiling. |
| Но Борис, заметив, что Ростов сбирался посмеяться над Бергом, искусно отклонил разговор. Он попросил Ростова рассказать о том, как и где он получил рану. Ростову это было приятно, и он начал рассказывать, во время рассказа все более и более одушевляясь. Он рассказал им свое Шенграбенское дело совершенно так, как обыкновенно рассказывают про сражения участвовавшие в них, то есть так, как им хотелось бы, чтоб оно было, так, как они слыхали от других рассказчиков, так, как красивее было рассказывать, но совершенно не так, как оно было. Ростов был правдивый молодой человек, он ни за что умышленно не сказал бы неправды. Он начал рассказывать с намерением рассказать все, как оно точно было, но незаметно, невольно и неизбежно для себя перешел в неправду. Ежели бы он рассказал правду этим слушателям, которые, как и он сам, слышали уже множество раз рассказы об атаках и составили себе определенное понятие о том, что такое была атака, и ожидали точно такого же рассказа, — или бы они не поверили ему, или, что еще хуже, подумали бы, что Ростов был сам виноват в том, что с ним не случилось того, что случается обыкновенно с рассказчиками кавалерийских атак. Не мог он им рассказать так просто, что поехали все рысью, он упал с лошади, свихнул руку и изо всех сил побежал в лес от француза. Кроме того, для того чтобы рассказать все, как было, надо было сделать усилие над собой, чтобы рассказывать только то, что было. Рассказать правду очень трудно, и молодые люди редко на это способны. Они ждали рассказа о том, как горел он весь в огне, сам себя не помня, как бурею налетал на каре; как врубался в него, рубил направо и налево; как сабля отведала мяса и как он падал в изнеможении, и тому подобное. И он рассказал им все это. | But Boris noticed that he was preparing to make fun of Berg, and skillfully changed the subject. He asked him to tell them how and where he got his wound. This pleased Rostov and he began talking about it, and as he went on became more and more animated. He told them of his Schon Grabern affair, just as those who have taken part in a battle generally do describe it, that is, as they would like it to have been, as they have heard it described by others, and as sounds well, but not at all as it really was. Rostov was a truthful young man and would on no account have told a deliberate lie. He began his story meaning to tell everything just as it happened, but imperceptibly, involuntarily, and inevitably he lapsed into falsehood. If he had told the truth to his hearers – who like himself had often heard stories of attacks and had formed a definite idea of what an attack was and were expecting to hear just such a story – they would either not have believed him or, still worse, would have thought that Rostov was himself to blame since what generally happens to the narrators of cavalry attacks had not happened to him. He could not tell them simply that everyone went at a trot and that he fell off his horse and sprained his arm and then ran as hard as he could from a Frenchman into the wood. Besides, to tell everything as it really happened, it would have been necessary to make an effort of will to tell only what happened. It is very difficult to tell the truth, and young people are rarely capable of it. His hearers expected a story of how beside himself and all aflame with excitement, he had flown like a storm at the square, cut his way in, slashed right and left, how his saber had tasted flesh and he had fallen exhausted, and so on. And so he told them all that. |
| В середине его рассказа, в то время как он говорил: «Ты не можешь представить, какое странное чувство бешенства испытываешь во время атаки», в комнату вошел князь Андрей Болконский, которого ждал Борис. Князь Андрей, любивший покровительственные отношения к молодым людям, польщенный тем, что к нему обращались за протекцией, и хорошо расположенный к Борису, который умел ему понравиться накануне, желал исполнить желание молодого человека. Присланный с бумагами от Кутузова к цесаревичу, он зашел к молодому человеку, надеясь застать его одного. Войдя в комнату и увидав рассказывающего военные похождения армейского гусара (сорт людей, которых терпеть не мог князь Андрей), он ласково улыбнулся Борису, поморщился, прищурился на Ростова и, слегка поклонившись, устало и лениво сел на диван. Ему неприятно было, что он попал в дурное общество. Ростов вспыхнул, поняв это. Но это было ему все равно: это был чужой человек. Но, взглянув на Бориса, он увидал, что и ему как будто стыдно за армейского гусара. Несмотря на неприятный, насмешливый тон князя Андрея, несмотря на общее презрение, которое с своей армейской боевой точки зрения имел Ростов ко всем этим штабным адъютантикам, к которым, очевидно, причислялся и вошедший, Ростов почувствовал себя сконфуженным, покраснел и замолчал. Борис спросил, какие новости в штабе и что, без нескромности, слышно о наших предположениях? | In the middle of his story, just as he was saying: “You cannot imagine what a strange frenzy one experiences during an attack,” Prince Andrew, whom Boris was expecting, entered the room. Prince Andrew, who liked to help young men, was flattered by being asked for his assistance and being well disposed toward Boris, who had managed to please him the day before, he wished to do what the young man wanted. Having been sent with papers from Kutuzov to the Tsarevich, he looked in on Boris, hoping to find him alone. When he came in and saw an hussar of the line recounting his military exploits (Prince Andrew could not endure that sort of man), he gave Boris a pleasant smile, frowned as with half-closed eyes he looked at Rostov, bowed slightly and wearily, and sat down languidly on the sofa: he felt it unpleasant to have dropped in on bad company. Rostov flushed up on noticing this, but he did not care, this was a mere stranger. Glancing, however, at Boris, he saw that he too seemed ashamed of the hussar of the line. In spite of Prince Andrew’s disagreeable, ironical tone, in spite of the contempt with which Rostov, from his fighting army point of view, regarded all these little adjutants on the staff of whom the newcomer was evidently one, Rostov felt confused, blushed, and became silent. Boris inquired what news there might be on the staff, and what, without indiscretion, one might ask about our plans. |
| — Вероятно, пойдут вперед, — видимо, не желая при посторонних говорить более, отвечал Болконский. | “We shall probably advance,” replied Bolkonski, evidently reluctant to say more in the presence of a stranger. |
| Берг воспользовался случаем спросить с особенною учтивостию, будут ли выдавать теперь, как слышно было, удвоенное фуражное армейским ротным командирам? На это князь Андрей с улыбкой отвечал, что он не может судить о столь важных государственных распоряжениях, и Берг радостно рассмеялся. | Berg took the opportunity to ask, with great politeness, whether, as was rumored, the allowance of forage money to captains of companies would be doubled. To this Prince Andrew answered with a smile that he could give no opinion on such an important government order, and Berg laughed gaily. |
| — О вашем деле, — обратился князь Андрей опять к Борису, — мы поговорим после, — и он оглянулся на Ростова. — Вы приходите ко мне после смотра, мы все сделаем, что можно будет. | “As to your business,” Prince Andrew continued, addressing Boris, “we will talk of it later” (and he looked round at Rostov). “Come to me after the review and we will do what is possible.” |
| И, оглянув комнату, он обратился к Ростову, которого положение детского непреодолимого конфуза, переходящего в озлобление, он и не удостоивал заметить, и сказал: | And, having glanced round the room, Prince Andrew turned to Rostov, whose state of unconquerable childish embarrassment now changing to anger he did not condescend to notice, and said: |
| — Вы, кажется, про Шенграбенское дело рассказывали? Вы были там? | “I think you were talking of the Schon Grabern affair? Were you there?” |
| — Я был там, — с озлоблением сказал Ростов, как будто бы этим желая оскорбить адъютанта. | “I was there,” said Rostov angrily, as if intending to insult the aide-de-camp. |
| Болконский заметил состояние гусара, и оно ему показалось забавно. Он слегка презрительно улыбнулся. | Bolkonski noticed the hussar’s state of mind, and it amused him. With a slightly contemptuous smile, he said: |
| — Да! много теперь рассказов про это дело. | “Yes, there are many stories now told about that affair!” |
| — Да, рассказов!! — громко заговорил Ростов, вдруг сделавшимися бешеными глазами глядя то на Берга, то на Болконского. — Да, рассказов много, но наши рассказы — рассказы тех, которые были в самом огне неприятеля, наши рассказы имеют вес, а не рассказы тех штабных молодчиков, которые получают награды, ничего не делая. | “Yes, stories!” repeated Rostov loudly, looking with eyes suddenly grown furious, now at Boris, now at Bolkonski. “Yes, many stories! But our stories are the stories of men who have been under the enemy’s fire! Our stories have some weight, not like the stories of those fellows on the staff who get rewards without doing anything!” |
| — К которым, вы предполагаете, что я принадлежу? — спокойно и особенно приятно улыбаясь, проговорил князь Андрей. | “Of whom you imagine me to be one?” said Prince Andrew, with a quiet and particularly amiable smile. |
| Странное чувство озлобления и вместе с тем уважения к спокойствию этой фигуры соединилось в это время в душе Ростова. | A strange feeling of exasperation and yet of respect for this man’s self-possession mingled at that moment in Rostov’s soul. |
| — Я говорю не про вас, — сказал он, — я вас не знаю и, признаюсь, не желаю знать. Я говорю вообще про штабных. | “I am not talking about you,” he said, “I don’t know you and, frankly, I don’t want to. I am speaking of the staff in general.” |
| — А я вам вот что скажу, — с спокойною властию в голосе перебил его князь Андрей. — Вы хотите оскорбить меня, и я готов согласиться с вами, что это очень легко сделать, ежели вы не будете иметь достаточного уважения к самому себе; но согласитесь, что и время и место весьма дурно для этого выбраны. На днях всем нам придется быть на большой, более серьезной дуэли, а кроме того, Друбецкой, который говорит, что он ваш старый приятель, нисколько не виноват в том, что моя физиономия имела несчастие вам не понравиться. Впрочем, — сказал он, вставая, — вы знаете мою фамилию и знаете, где найти меня; но не забудьте, — прибавил он, — что я не считаю нисколько ни себя, ни вас оскорбленным, и мой совет, как человека старше вас, оставить это дело без последствий. Так в пятницу, после смотра, я жду вас, Друбецкой; до свидания, — заключил князь Андрей и вышел, поклонившись обоим. | “And I will tell you this,” Prince Andrew interrupted in a tone of quiet authority, “you wish to insult me, and I am ready to agree with you that it would be very easy to do so if you haven’t sufficient self-respect, but admit that the time and place are very badly chosen. In a day or two we shall all have to take part in a greater and more serious duel, and besides, Drubetskoy, who says he is an old friend of yours, is not at all to blame that my face has the misfortune to displease you. However,” he added rising, “you know my name and where to find me, but don’t forget that I do not regard either myself or you as having been at all insulted, and as a man older than you, my advice is to let the matter drop. Well then, on Friday after the review I shall expect you, Drubetskoy. Au revoir!” exclaimed Prince Andrew, and with a bow to them both he went out. |
| Ростов вспомнил то, что ему надо было ответить, только тогда, когда он уже вышел. И еще более был он сердит за то, что забыл сказать это. Ростов сейчас же велел подать свою лошадь и, сухо простившись с Борисом, поехал к себе. Ехать ли ему завтра в главную квартиру и вызвать этого ломающегося адъютанта или в самом деле оставить это дело так? — был вопрос, который мучил его всю дорогу. То он с злобой думал о том, с каким бы удовольствием он увидал испуг этого маленького, слабого и гордого человечка под его пистолетом, то он с удивлением чувствовал, что из всех людей, которых он знал, никого бы он столько не желал иметь своим другом, как этого ненавидимого им адъютантика. | Only when Prince Andrew was gone did Rostov think of what he ought to have said. And he was still more angry at having omitted to say it. He ordered his horse at once and, coldly taking leave of Boris, rode home. Should he go to headquarters next day and challenge that affected adjutant, or really let the matter drop, was the question that worried him all the way. He thought angrily of the pleasure he would have at seeing the fright of that small and frail but proud man when covered by his pistol, and then he felt with surprise that of all the men he knew there was none he would so much like to have for a friend as that very adjutant whom he so hated. |
| VIII | CHAPTER VIII |
| На другой день свидания Бориса с Ростовым был смотр австрийских и русских войск, как свежих, пришедших из России, так и тех, которые вернулись из похода с Кутузовым. Оба императора, русский с наследником цесаревичем и австрийский с эрцгерцогом, делали этот смотр союзной восьмидесятитысячной армии. | The day after Rostov had been to see Boris, a review was held of the Austrian and Russian troops, both those freshly arrived from Russia and those who had been campaigning under Kutuzov. The two Emperors, the Russian with his heir the Tsarevich, and the Austrian with the Archduke, inspected the allied army of eighty thousand men. |
| С раннего утра начали двигаться щегольски вычищенные и убранные войска, выстраиваясь на поле перед крепостью. То двигались тысячи ног и штыков с развевавшимися знаменами и по команде офицеров останавливались, заворачивались и строились в интервалах, обходя другие такие же массы пехоты в других мундирах; то мерным топотом и бряцанием звучала нарядная кавалерия в синих, красных, зеленых шитых мундирах с расшитыми музыкантами впереди, на вороных, рыжих, серых лошадях; то, растягиваясь с своим медным звуком подрагивающих на лафетах, вычищенных, блестящих пушек и с своим запахом пальников, ползла между пехотой и кавалерией артиллерия и расставлялась на назначенных местах. Не только генералы в полной парадной форме, с перетянутыми донельзя толстыми и тонкими талиями и красневшими, подпертыми воротниками, шеями, в шарфах и всех орденах; не только припомаженные, расфранченные офицеры, но каждый солдат — с свежевыбритым и вымытым лицом и до последней возможности блеска вычищенной амуницией, каждая лошадь, выхоленная так, что, как атлас, светилась на ней шерсть и волосок к волоску лежала примоченная гривка, — все чувствовали, что совершается что-то нешуточное, значительное и торжественное. Каждый генерал и солдат чувствовали свое ничтожество, сознавая себя песчинкой в этом море людей, и вместе чувствовали свое могущество, сознавая себя частью этого огромного целого. | From early morning the smart clean troops were on the move, forming up on the field before the fortress. Now thousands of feet and bayonets moved and halted at the officers’ command, turned with banners flying, formed up at intervals, and wheeled round other similar masses of infantry in different uniforms; now was heard the rhythmic beat of hoofs and the jingling of showy cavalry in blue, red, and green braided uniforms, with smartly dressed bandsmen in front mounted on black, roan, or gray horses; then again, spreading out with the brazen clatter of the polished shining cannon that quivered on the gun carriages and with the smell of linstocks, came the artillery which crawled between the infantry and cavalry and took up its appointed position. Not only the generals in full parade uniforms, with their thin or thick waists drawn in to the utmost, their red necks squeezed into their stiff collars, and wearing scarves and all their decorations, not only the elegant, pomaded officers, but every soldier with his freshly washed and shaven face and his weapons clean and polished to the utmost, and every horse groomed till its coat shone like satin and every hair of its wetted mane lay smooth – felt that no small matter was happening, but an important and solemn affair. Every general and every soldier was conscious of his own insignificance, aware of being but a drop in that ocean of men, and yet at the same time was conscious of his strength as a part of that enormous whole. |
| С раннего утра начались напряженные хлопоты и усилия, и в десять часов все пришло в требуемый порядок. На огромном поле стали ряды. Армия вся была вытянула в три линии. Спереди кавалерия, сзади артиллерия, еще сзади пехота. | From early morning strenuous activities and efforts had begun and by ten o’clock all had been brought into due order. The ranks were drown up on the vast field. The whole army was extended in three lines: the cavalry in front, behind it the artillery, and behind that again the infantry. |
| Между каждым родом войск была как бы улица. Резко отделялись одна от другой три части этой армии: боевая кутузовская (в которой на правом фланге в передней линии стояли павлоградцы), пришедшие из России армейские и гвардейские полки и австрийское войско. Но все стояли под одну линию, под одним начальством и в одинаковом порядке. | A space like a street was left between each two lines of troops. The three parts of that army were sharply distinguished: Kutuzov’s fighting army (with the Pavlograds on the right flank of the front); those recently arrived from Russia, both Guards and regiments of the line; and the Austrian troops. But they all stood in the same lines, under one command, and in a like order. |
| Как ветер по листьям, пронесся взволнованный шепот: «Едут! едут!» Послышались испуганные голоса, и по всем войскам пробежала волна суеты последних приготовлений. | Like wind over leaves ran an excited whisper: “They’re coming! They’re coming!” Alarmed voices were heard, and a stir of final preparation swept over all the troops. |
| Впереди от Ольмюца показалась подвигавшаяся группа. И в это же время, хотя день был безветренный, легкая струя ветра пробежала по армии и чуть заколебала флюгера пик и распущенные знамена, затрепавшиеся о свои древки. Казалось, сама армия этим легким движением выражала свою радость при приближении государей. Послышался один голос: «Смирно!» Потом, как петухи на заре, повторились голоса в разных концах. И все затихло. | From the direction of Olmutz in front of them, a group was seen approaching. And at that moment, though the day was still, a light gust of wind blowing over the army slightly stirred the streamers on the lances and the unfolded standards fluttered against their staffs. It looked as if by that slight motion the army itself was expressing its joy at the approach of the Emperors. One voice was heard shouting: “Eyes front!” Then, like the crowing of cocks at sunrise, this was repeated by others from various sides and all became silent. |
| В мертвой тишине слышался только топот лошадей. То была свита императоров. Государи подъехали к флангу, и раздались звуки трубачей первого кавалерийского полка, заигравшие генерал-марш. Казалось, не трубачи это играли, а сама армия, радуясь приближению государя, естественно издавала эти звуки. Из-за этих звуков отчетливо послышался один молодой, ласковый голос императора Александра. Он сказал приветствие, и первый полк гаркнул: «Урра!» — так оглушительно, продолжительно, радостно, что сами люди ужаснулись численности и силе той громады, которую они составляли. | In the deathlike stillness only the tramp of horses was heard. This was the Emperors’ suites. The Emperors rode up to the flank, and the trumpets of the first cavalry regiment played the general march. It seemed as though not the trumpeters were playing, but as if the army itself, rejoicing at the Emperors’ approach, had naturally burst into music. Amid these sounds, only the youthful kindly voice of the Emperor Alexander was clearly heard. He gave the words of greeting, and the first regiment roared “Hurrah!” so deafeningly, continuously, and joyfully that the men themselves were awed by their multitude and the immensity of the power they constituted. |
| Ростов, стоя в первых рядах кутузовской армии, к которой к первой подъехал государь, испытывал то же чувство, какое испытывал каждый человек этой армии, — чувство самозабвения, гордого сознания могущества и страстного влечения к тому, кто был причиной этого торжества. | Rostov, standing in the front lines of Kutuzov’s army which the Tsar approached first, experienced the same feeling as every other man in that army: a feeling of self-forgetfulness, a proud consciousness of might, and a passionate attraction to him who was the cause of this triumph. |
| Он чувствовал, что от одного слова этого человека зависело то, чтобы вся громада эта (и он, связанный с ней, — ничтожная песчинка) пошла бы в огонь и в воду, на преступление, на смерть или на величайшее геройство, и потому-то он не мог не трепетать и не замирать при виде этого приближающегося слова. | He felt that at a single word from that man all this vast mass (and he himself an insignificant atom in it) would go through fire and water, commit crime, die, or perform deeds of highest heroism, and so he could not but tremble and his heart stand still at the imminence of that word. |
| — Урра! Урра! Урра! — гремело со всех сторон, и один полк за другим принимал государя звуками генерал-марша; потом «урра!», генерал-марш и опять «урра!» и «урра!!», которые, все усиливаясь и прибывая, сливались в оглушительный гул. | “Hurrah! Hurrah! Hurrah!” thundered from all sides, one regiment after another greeting the Tsar with the strains of the march, and then “Hurrah!”… Then the general march, and again “Hurrah! Hurrah!” growing ever stronger and fuller and merging into a deafening roar. |
| Пока не подъезжал еще государь, каждый полк в своей безмолвности и неподвижности казался безжизненным телом; только сравнивался с ним государь, полк оживлялся и гремел, присоединяясь к реву всей той линии, которую уже проехал государь. При страшном, оглушительном звуке этих голосов, посреди масс войска, неподвижных, как бы окаменевших в своих четвероугольниках, небрежно, несимметрично и, главное, свободно двигались сотни всадников свиты и впереди их два человека — императоры. На них-то безраздельно было сосредоточено сдержанно-страстное внимание всей этой массы людей. | Till the Tsar reached it, each regiment in its silence and immobility seemed like a lifeless body, but as soon as he came up it became alive, its thunder joining the roar of the whole line along which he had already passed. Through the terrible and deafening roar of those voices, amid the square masses of troops standing motionless as if turned to stone, hundreds of riders composing the suites moved carelessly but symmetrically and above all freely, and in front of them two men – the Emperors. Upon them the undivided, tensely passionate attention of that whole mass of men was concentrated. |
| Красивый, молодой император Александр, в конногвардейском мундире, в треугольной шляпе, надетой с поля, своим приятным лицом и звучным негромким голосом привлекал всю силу внимания. | The handsome young Emperor Alexander, in the uniform of the Horse Guards, wearing a cocked hat with its peaks front and back, with his pleasant face and resonant though not loud voice, attracted everyone’s attention. |
| Ростов стоял недалеко от трубачей и издалека своими зоркими глазами узнал государя и следил за его приближением. Когда государь приблизился на расстояние двадцати шагов и Николай ясно, до всех подробностей, рассмотрел прекрасное, молодое и счастливое лицо императора, он испытал чувство нежности и восторга, подобного которому он еще не испытывал. Все — всякая черта, всякое движение — казалось ему прелестно в государе. | Rostov was not far from the trumpeters, and with his keen sight had recognized the Tsar and watched his approach. When he was within twenty paces, and Nicholas could clearly distinguish every detail of his handsome, happy young face, he experienced a feeling tenderness and ecstasy such as he had never before known. Every trait and every movement of the Tsar’s seemed to him enchanting. |
| Остановившись против Павлоградского полка, государь сказал что-то по-французски австрийскому императору и улыбнулся. | Stopping in front of the Pavlograds, the Tsar said something in French to the Austrian Emperor and smiled. |
| Увидав эту улыбку, Ростов сам невольно начал улыбаться и почувствовал еще сильнейший прилив любви к своему государю. Ему хотелось выказать чем-нибудь свою любовь к государю. Он знал, что это невозможно, и ему хотелось плакать. Государь вызвал полкового командира и сказал ему несколько слов. | Seeing that smile, Rostov involuntarily smiled himself and felt a still stronger flow of love for his sovereign. He longed to show that love in some way and knowing that this was impossible was ready to cry. The Tsar called the colonel of the regiment and said a few words to him. |
| «Боже мой! что бы со мной было, ежели бы ко мне обратился государь! — думал Ростов. — Я бы умер от счастия». | “Oh God, what would happen to me if the Emperor spoke to me?” thought Rostov. “I should die of happiness!” |
| Государь обратился и к офицерам: | The Tsar addressed the officers also: |
| — Всех, господа (каждое слово слышалось Ростову, как звук с неба), благодарю от всей души. | “I thank you all, gentlemen, I thank you with my whole heart.” |
| Как бы счастлив был Ростов, ежели бы мог теперь умереть за своего царя! | To Rostov every word sounded like a voice from heaven. How gladly would he have died at once for his Tsar! |
| — Вы заслужили георгиевские знамена и будете их достойны. | “You have earned the St. George’s standards and will be worthy of them.” |
| «Только умереть, умереть за него!» — думал Ростов. | “Oh, to die, to die for him ” thought Rostov. |
| Государь еще сказал что-то, чего не расслышал Ростов, и солдаты, надсаживая свои груди, закричали «урра!». | The Tsar said something more which Rostov did not hear, and the soldiers, straining their lungs, shouted “Hurrah!” |
| Ростов закричал тоже, пригнувшись к седлу, что было его сил, желая повредить себе этим криком, только чтобы выразить вполне свой восторг к государю. | Rostov too, bending over his saddle, shouted “Hurrah!” with all his might, feeling that he would like to injure himself by that shout, if only to express his rapture fully. |
| Государь постоял несколько секунд против гусар, как будто он был в нерешимости. | The Tsar stopped a few minutes in front of the hussars as if undecided. |
| «Как мог быть в нерешимости государь?» — подумал Ростов, а потом даже и эта нерешимость показалась Ростову величественной и обворожительной, как и все, что делал государь. | “How can the Emperor be undecided?” thought Rostov, but then even this indecision appeared to him majestic and enchanting, like everything else the Tsar did. |
| Нерешительность государя продолжалась одно мгновение. Нога государя, с узким острым носком сапога, как носили в то время, дотронулась до паха энглизированной гнедой кобылы, на которой он ехал; рука государя в белой перчатке подобрала поводья, и он тронулся, сопутствуемый беспорядочно заколыхавшимся морем адъютантов. Дальше и дальше отъезжал он, останавливаясь у других полков, и, наконец, только белый плюмаж его виднелся Ростову из-за свиты, окружавшей императора. | That hesitation lasted only an instant. The Tsar’s foot, in the narrow pointed boot then fashionable, touched the groin of the bobtailed bay mare he rode, his hand in a white glove gathered up the reins, and he moved off accompanied by an irregularly swaying sea of aides-de-camp. Farther and farther he rode away, stopping at other regiments, till at last only his white plumes were visible to Rostov from amid the suites that surrounded the Emperors. |
| В числе господ свиты Ростов заметил и Болконского, лениво и распущенно сидящего на лошади. Ростову вспомнилась его вчерашняя ссора с ним и представился вопрос, следует — или не следует вызывать его. «Разумеется, не следует, — подумал теперь Ростов… — И стоит ли думать и говорить про это в такую минуту, как теперь? В минуту такого чувства любви, восторга и самоотвержения, что значат все наши ссоры и обиды?! Я всех люблю, всем прощаю теперь», — думал Ростов. | Among the gentlemen of the suite, Rostov noticed Bolkonski, sitting his horse indolently and carelessly. Rostov recalled their quarrel of yesterday and the question presented itself whether he ought or ought not to challenge Bolkonski. “Of course not!” he now thought. “Is it worth thinking or speaking of it at such a moment? At a time of such love, such rapture, and such self-sacrifice, what do any of our quarrels and affronts matter? I love and forgive everybody now.” |
| Когда государь объехал почти все полки, войска стали проходить мимо его церемониальным маршем, и Ростов на вновь купленном у Денисова Бедуине проехал в замке́ своего эскадрона, то есть один и совершенно на виду перед государем. | When the Emperor had passed nearly all the regiments, the troops began a ceremonial march past him, and Rostov on Bedouin, recently purchased from Denisov, rode past too, at the rear of his squadron – that is, alone and in full view of the Emperor. |
| Не доезжая государя, Ростов, отличный ездок, два раза всадил шпоры своему Бедуину и довел его счастливо до того бешеного аллюра рыси, которою хаживал разгоряченный Бедуин. Подогнув пенящуюся морду к груди, отделив хвост и как будто летя на воздухе и не касаясь до земли, грациозно и высоко вскидывая и переменяя ноги, Бедуин, тоже чувствовавший на себе взгляд государя, прошел превосходно. | Before he reached him, Rostov, who was a splendid horseman, spurred Bedouin twice and successfully put him to the showy trot in which the animal went when excited. Bending his foaming muzzle to his chest, his tail extended, Bedouin, as if also conscious of the Emperor’s eye upon him, passed splendidly, lifting his feet with a high and graceful action, as if flying through the air without touching the ground. |
| Сам Ростов, завалив назад ноги и подобрав живот и чувствуя себя одним куском с лошадью, с нахмуренным, но блаженным лицом, чег’том, как говорил Денисов, проехал мимо государя. | Rostov himself, his legs well back and his stomach drawn in and feeling himself one with his horse, rode past the Emperor with a frowning but blissful face “like a vewy devil,” as Denisov expressed it. |
| — Молодцы павлоградцы! — проговорил государь. | “Fine fellows, the Pavlograds!” remarked the Emperor. |
| «Боже мой! Как бы я счастлив был, если б он велел мне сейчас броситься в огонь», — подумал Ростов. | “My God, how happy I should be if he ordered me to leap into the fire this instant!” thought Rostov. |
| Когда смотр кончился, офицеры, вновь пришедшие и кутузовские, стали сходиться группами, и начались разговоры о наградах, об австрийцах и их мундирах, об их фронте, о Бонапарте и о том, как ему плохо придется теперь, особенно когда подойдет еще корпус Эссена и Пруссия примет нашу сторону. | When the review was over, the newly arrived officers, and also Kutuzov’s, collected in groups and began to talk about the awards, about the Austrians and their uniforms, about their lines, about Bonaparte, and how badly the latter would fare now, especially if the Essen corps arrived and Prussia took our side. |
| Но более всего во всех кружках говорили о государе Александре, передавали каждое его слово, движение и восторгались им. | But the talk in every group was chiefly about the Emperor Alexander. His every word and movement was described with ecstasy. |
| Все только одного желали: под предводительством государя скорее идти против неприятеля. Под командою самого государя нельзя было не победить кого бы то ни было, так думали после смотра Ростов и большинство офицеров. | They all had but one wish: to advance as soon as possible against the enemy under the Emperor’s command. Commanded by the Emperor himself they could not fail to vanquish anyone, be it whom it might: so thought Rostov and most of the officers after the review. |
| Все после смотра были уверены в победе больше, чем бы могли быть после двух выигранных сражений. | All were then more confident of victory than the winning of two battles would have made them. |
| IX | CHAPTER IX |
| На другой день после смотра Борис, одевшись в лучший мундир и напутствуемый пожеланиями успеха от своего товарища Берга, поехал в Ольмюц к Болконскому, желая воспользоваться его лаской и устроить себе наилучшее положение, в особенности положение адъютанта при важном лице, казавшееся ему особенно заманчивым в армии. «Хорошо Ростову, которому отец присылает по десяти тысяч, рассуждать о том, как он никому не хочет кланяться и ни к кому не пойдет в лакеи; но мне, ничего не имеющему, кроме своей головы, надо делать свою карьеру и не упускать случаев, а пользоваться ими». | The day after the review, Boris, in his best uniform and with his comrade Berg’s best wishes for success, rode to Olmutz to see Bolkonski, wishing to profit by his friendliness and obtain for himself the best post he could – preferably that of adjutant to some important personage, a position in the army which seemed to him most attractive. “It is all very well for Rostov, whose father sends him ten thousand rubles at a time, to talk about not wishing to cringe to anybody and not be anyone’s lackey, but I who have nothing but my brains have to make a career and must not miss opportunities, but must avail myself of them!” he reflected. |
| В Ольмюце он не застал в этот день князя Андрея. Но вид Ольмюца, где стояла главная квартира, дипломатический корпус и жили оба императора с своими свитами — придворных, приближенных, только больше усилил его желание принадлежать к этому верховному миру. | He did not find Prince Andrew in Olmutz that day, but the appearance of the town where the headquarters and the diplomatic corps were stationed and the two Emperors were living with their suites, households, and courts only strengthened his desire to belong to that higher world. |
| Он никого не знал, и, несмотря на его щегольской гвардейский мундир, все эти высшие люди, сновавшие по улицам, в щегольских экипажах, плюмажах, лентах и орденах, придворные и военные, казалось, стояли так неизмеримо выше его, гвардейского офицерика, что не только не хотели, но и не могли признать его существование. В помещении главнокомандующего Кутузова, где он спросил Болконского, все эти адъютанты и даже денщики смотрели на него так, как будто желали внушить ему, что таких, как он, офицеров очень много сюда шляется и что они все уже очень надоели. Несмотря на это, или скорее вследствие этого, на другой день, пятнадцатого числа, он после обеда опять поехал в Ольмюц и, войдя в дом, занимаемый Кутузовым, спросил Болконского. Князь Андрей был дома, и Бориса провели в большую залу, в которой, вероятно, прежде танцевали, а теперь стояли пять кроватей, разнородная мебель: столы, стулья и клавикорды. Один адъютант, ближе к двери, в персидском халате, сидел за столом и писал. Другой, красный, толстый Несвицкий, лежал на постели, подложив руки под голову, и смеялся с присевшим к нему офицером. Третий играл на клавикордах венский вальс, четвертый лежал на этих клавикордах и подпевал ему. Болконского не было. Никто из этих господ, заметив Бориса, не изменил своего положения. Тот, который писал и к которому обратился Борис, досадливо обернулся и сказал ему, что Болконский дежурный и чтоб он шел налево в дверь, в приемную, коли ему нужно видеть его. Борис поблагодарил и пошел в приемную. В приемной было человек десять офицеров и генералов. | He knew no one, and despite his smart Guardsman’s uniform, all these exalted personages passing in the streets in their elegant carriages with their plumes, ribbons, and medals, both courtiers and military men, seemed so immeasurably above him, an insignificant officer of the Guards, that they not only did not wish to, but simply could not, be aware of his existence. At the quarters of the commander in chief, Kutuzov, where he inquired for Bolkonski, all the adjutants and even the orderlies looked at him as if they wished to impress on him that a great many officers like him were always coming there and that everybody was heartily sick of them. In spite of this, or rather because of it, next day, November 15, after dinner he again went to Olmutz and, entering the house occupied by Kutuzov, asked for Bolkonski. Prince Andrew was in and Boris was shown into a large hall probably formerly used for dancing, but in which five beds now stood, and furniture of various kinds: a table, chairs, and a clavichord. One adjutant, nearest the door, was sitting at the table in a Persian dressing gown, writing. Another, the red, stout Nesvitski, lay on a bed with his arms under his head, laughing with an officer who had sat down beside him. A third was playing a Viennese waltz on the clavichord, while a fourth, lying on the clavichord, sang the tune. Bolkonski was not there. None of these gentlemen changed his position on seeing Boris. The one who was writing and whom Boris addressed turned round crossly and told him Bolkonski was on duty and that he should go through the door on the left into the reception room if he wished to see him. Boris thanked him and went to the reception room, where he found some ten officers and generals. |
| В то время как взошел Борис, князь Андрей, презрительно прищурившись (с тем особенным видом учтивой усталости, которая ясно говорит, что, коли бы не моя обязанность, я бы минуты с вами не стал разговаривать), выслушивал старого русского генерала в орденах, который почти на цыпочках, навытяжке, с солдатским подобострастным выражением багрового лица что-то докладывал князю Андрею. | When he entered, Prince Andrew, his eyes drooping contemptuously (with that peculiar expression of polite weariness which plainly says, “If it were not my duty I would not talk to you for a moment”), was listening to an old Russian general with decorations, who stood very erect, almost on tiptoe, with a soldier’s obsequious expression on his purple face, reporting something. |
| — Очень хорошо, извольте подождать, — сказал он генералу по-русски, тем французским выговором, которым он говорил, когда хотел говорить презрительно, и, заметив Бориса, не обращаясь более к генералу (который с мольбою бегал за ним, прося еще что-то выслушать), князь Андрей с веселой улыбкой, кивая ему, обратился к Борису. | “Very well, then, be so good as to wait,” said Prince Andrew to the general, in Russian, speaking with the French intonation he affected when he wished to speak contemptuously, and noticing Boris, Prince Andrew, paying no more heed to the general who ran after him imploring him to hear something more, nodded and turned to him with a cheerful smile. |
| Борис в эту минуту уже ясно понял то, что он предвидел прежде, именно то, что в армии, кроме той субординации и дисциплины, которая была написана в уставе и которую знали в полку и он знал, была другая, более существенная субординация, та, которая заставляла этого затянутого с багровым лицом генерала почтительно дожидаться, в то время как капитан князь Андрей для своего удовольствия находил более удобным разговаривать с прапорщиком Друбецким. Больше чем когда-нибудь Борис решился служить впредь не по той писанной в уставе, а по этой неписаной субординации. Он теперь чувствовал, что только вследствие того, что он был рекомендован князю Андрею, он уже стал сразу выше генерала, который в других случаях, во фронте, мог уничтожить его, гвардейского прапорщика. Князь Андрей подошел к нему и взял за руку. | At that moment Boris clearly realized what he had before surmised, that in the army, besides the subordination and discipline prescribed in the military code, which he and the others knew in the regiment, there was another, more important, subordination, which made this tight-laced, purple-faced general wait respectfully while Captain Prince Andrew, for his own pleasure, chose to chat with Lieutenant Drubetskoy. More than ever was Boris resolved to serve in future not according to the written code, but under this unwritten law. He felt now that merely by having been recommended to Prince Andrew he had already risen above the general who at the front had the power to annihilate him, a lieutenant of the Guards. Prince Andrew came up to him and took his hand. |
| — Очень жаль, что вчера вы не застали меня. Я целый день провозился с немцами. Ездили с Вейротером поверять диспозицию. Как немцы возьмутся за аккуратность — конца нет! | “I am very sorry you did not find me in yesterday. I was fussing about with Germans all day. We went with Weyrother to survey the dispositions. When Germans start being accurate, there’s no end to it!” |
| Борис улыбнулся, как будто он понимал то, о чем, как об общеизвестном, намекал князь Андрей. Но он в первый раз слышал и фамилию Вейротера, и даже слово диспозиция. | Boris smiled, as if he understood what Prince Andrew was alluding to as something generally known. But it the first time he had heard Weyrother’s name, or even the term “dispositions.” |
| — Ну, что, мой милый, всё в адъютанты хотите? Я об вас подумал за это время. | “Well, my dear fellow, so you still want to be an adjutant? I have been thinking about you.” |
| — Да, я думал, — невольно отчего-то краснея, сказал Борис, — просить главнокомандующего; к нему было письмо обо мне от князя Курагина; я хотел просить только потому, — прибавил он, как бы извиняясь, — что, боюсь, гвардия не будет в деле. | “Yes, I was thinking” – for some reason Boris could not help blushing – “of asking the commander in chief. He has had a letter from Prince Kuragin about me. I only wanted to ask because I fear the Guards won’t be in action,” he added as if in apology. |
| — Хорошо! хорошо! мы обо всем переговорим, — сказал князь Андрей, — только дайте доложить про этого господина, и я принадлежу вам. | “All right, all right. We’ll talk it over,” replied Prince Andrew. “Only let me report this gentleman’s business, and I shall be at your disposal.” |
| В то время как князь Андрей ходил докладывать про багрового генерала, генерал этот, видимо, не разделявший понятий Бориса о выгодах неписанной субординации, так уперся глазами в дерзкого прапорщика, помешавшего ему договорить с адъютантом, что Борису стало неловко. Он отвернулся и с нетерпением ожидал, когда возвратится князь Андрей из кабинета главнокомандующего. | While Prince Andrew went to report about the purple-faced general, that gentleman – evidently not sharing Boris’ conception of the advantages of the unwritten code of subordination – looked so fixedly at the presumptuous lieutenant who had prevented his finishing what he had to say to the adjutant that Boris felt uncomfortable. He turned away and waited impatiently for Prince Andrew’s return from the commander in chief’s room. |
| — Вот что, мой милый, я думал о вас, — сказал князь Андрей, когда они прошли в большую залу с клавикордами. — К главнокомандующему вам ходить нечего, — говорил князь Андрей, — он наговорит вам кучу любезностей, скажет, чтобы приходили к нему обедать («это было бы еще не так плохо для службы по той субординации», — подумал Борис), но из этого дальше ничего не выйдет; нас, адъютантов и ординарцев, скоро будет батальон. Но вот что мы сделаем: у меня есть хороший приятель, генерал-адъютант и прекрасный человек, князь Долгоруков; и хотя вы этого можете не знать, но дело в том, что теперь Кутузов с его штабом и мы все ровно ничего не значим: все теперь сосредоточивается у государя; так вот мы пойдемте-ка к Долгорукову, мне и надо сходить к нему, я уж ему говорил про вас; так мы и посмотрим, не найдет ли он возможным пристроить вас при себе или где-нибудь там, поближе к солнцу. | “You see, my dear fellow, I have been thinking about you,” said Prince Andrew when they had gone into the large room where the clavichord was. “It’s no use your going to the commander in chief. He would say a lot of pleasant things, ask you to dinner” (“That would not be bad as regards the unwritten code,” thought Boris), “but nothing more would come of it. There will soon be a battalion of us aides-de-camp and adjutants! But this is what we’ll do: I have a good friend, an adjutant general and an excellent fellow, Prince Dolgorukov; and though you may not know it, the fact is that now Kutuzov with his staff and all of us count for nothing. Everything is now centered round the Emperor. So we will go to Dolgorukov; I have to go there anyhow and I have already spoken to him about you. We shall see whether he cannot attach you to himself or find a place for you somewhere nearer the sun.” |
| Князь Андрей всегда особенно оживлялся, когда ему приходилось руководить молодого человека и помогать ему в светском успехе. Под предлогом этой помощи другому, которую он по гордости никогда бы не принял для себя, он находился вблизи той среды, которая давала успех и которая притягивала его к себе. Он весьма охотно взялся за Бориса и пошел с ним к князю Долгорукову. | Prince Andrew always became specially keen when he had to guide a young man and help him to worldly success. Under cover of obtaining help of this kind for another, which from pride he would never accept for himself, he kept in touch with the circle which confers success and which attracted him. He very readily took up Boris’ cause and went with him to Dolgorukov. |
| Было уже поздно вечером, когда они взошли в Ольмюцкий дворец, занимаемый императорами и их приближенными. | It was late in the evening when they entered the palace at Olmutz occupied by the Emperors and their retinues. |
| В этот самый день был военный совет, на котором участвовали все члены гофкригсрата и оба императора. На совете, в противность мнению стариков — Кутузова и князя Шварценберга, было решено немедленно наступать и дать генеральное сражение Бонапарту. Военный совет только что кончился, когда князь Андрей, сопутствуемый Борисом, пришел во дворец отыскивать князя Долгорукова. Еще все лица главной квартиры находились под обаянием сегодняшнего, победоносного для партии молодых, военного совета. Голоса медлителей, советовавших ожидать еще чего-то, не наступая, так единодушно были заглушены и доводы их опровергнуты несомненными доказательствами выгод наступления, что то, о чем толковалось в совете, будущее сражение и, без сомнения, победа казались уже не будущим, а прошедшим. Все выгоды были на нашей стороне. Огромные силы, без сомнения превосходившие силы Наполеона, были стянуты в одно место; войска были одушевлены присутствием императоров и рвались в дело; стратегический пункт, на котором приходилось действовать, был до малейших подробностей известен австрийскому генералу Вейротеру, руководившему войска (как бы счастливая случайность сделала то, что австрийские войска в прошлом году были на маневрах именно на тех полях, на которых теперь предстояло сразиться с французом); до малейших подробностей была известна и передана на картах предлежащая местность, и Бонапарте, видимо, ослабленный, ничего не предпринимал. | That same day a council of war had been held in which all the members of the Hofkriegsrath and both Emperors took part. At that council, contrary to the views of the old generals Kutuzov and Prince Schwartzenberg, it had been decided to advance immediately and give battle to Bonaparte. The council of war was just over when Prince Andrew accompanied by Boris arrived at the palace to find Dolgorukov. Everyone at headquarters was still under the spell of the day’s council, at which the party of the young had triumphed. The voices of those who counseled delay and advised waiting for something else before advancing had been so completely silenced and their arguments confuted by such conclusive evidence of the advantages of attacking that what had been discussed at the council – the coming battle and the victory that would certainly result from it – no longer seemed to be in the future but in the past. All the advantages were on our side. Our enormous forces, undoubtedly superior to Napoleon’s, were concentrated in one place, the troops inspired by the Emperors’ presence were eager for action. The strategic position where the operations would take place was familiar in all its details to the Austrian General Weyrother: a lucky accident had ordained that the Austrian army should maneuver the previous year on the very fields where the French had now to be fought; the adjacent locality was known and shown in every detail on the maps, and Bonaparte, evidently weakened, was undertaking nothing. |
| Долгоруков, один из самых горячих сторонников наступления, только что вернулся из совета, усталый, измученный, но оживленный и гордый одержанной победой. Князь Андрей представил покровительствуемого им офицера, но князь Долгоруков, учтиво и крепко пожав ему руку, ничего не сказал Борису и, очевидно, не в силах удержаться от высказывания тех мыслей, которые сильнее всего занимали его в эту минуту, по-французски обратился к князю Андрею. | Dolgorukov, one of the warmest advocates of an attack, had just returned from the council, tired and exhausted but eager and proud of the victory that had been gained. Prince Andrew introduced his protege, but Prince Dolgorukov politely and firmly pressing his hand said nothing to Boris and, evidently unable to suppress the thoughts which were uppermost in his mind at that moment, addressed Prince Andrew in French. |
| — Ну, мой милый, какое мы выдержали сражение! Дай Бог только, чтобы то, которое будет следствием его, было бы столь же победоносно. Однако, мой милый, — говорил он отрывочно и оживленно, — я должен признать свою вину перед австрийцами и в особенности перед Вейротером. Что за точность, что за подробность, что за знание местности, что за предвидение всех возможностей, всех условий, всех малейших подробностей! Нет, мой милый, выгодней тех условий, в которых мы находимся, нельзя ничего нарочно выдумать. Соединение австрийской отчетливости с русской храбростию — чего ж вы хотите еще? | “Ah, my dear fellow, what a battle we have gained! God grant that the one that will result from it will be as victorious! However, dear fellow,” he said abruptly and eagerly, “I must confess to having been unjust to the Austrians and especially to Weyrother. What exactitude, what minuteness, what knowledge of the locality, what foresight for every eventuality, every possibility even to the smallest detail! No, my dear fellow, no conditions better than our present ones could have been devised. This combination of Austrian precision with Russian valor – what more could be wished for?” |
| — Так наступление окончательно решено? — сказал Болконский. | “So the attack is definitely resolved on?” asked Bolkonski. |
| — И знаете ли, мой милый, мне кажется, что решительно Буонапарте потерял свою латынь. Вы знаете, что нынче получено от него письмо к императору. — Долгоруков улыбнулся значительно. | “And do you know, my dear fellow, it seems to me that Bonaparte has decidedly lost bearings, you know that a letter was received from him today for the Emperor.” Dolgorukov smiled significantly. |
| — Вот как! Что ж он пишет? — спросил Болконский. | “Is that so? And what did he say?” inquired Bolkonski. |
| — Что он может писать? Традиридира и тому подобное, всё только с целью выиграть время. Я вам говорю, что он у нас в руках, это верно! Но что забавнее всего, — сказал он, вдруг добродушно засмеявшись, — это то, что никак не могли придумать, как ему адресовать ответ? Ежели не консулу, само собою разумеется, не императору, то генералу Буонапарту, как мне казалось. | “What can he say? Tra-di-ri-di-ra and so on… merely to gain time. I tell you he is in our hands, that’s certain! But what was most amusing,” he continued, with a sudden, good-natured laugh, “was that we could not think how to address the reply! If not as ‘Consul’ and of course not as ‘Emperor,’ it seemed to me it should be to ‘General Bonaparte.’” |
| — Но между тем, чтобы не признавать императором, и тем, чтобы называть генералом Буонапарте, есть разница, — сказал Болконский. | “But between not recognizing him as Emperor and calling him General Bonaparte, there is a difference,” remarked Bolkonski. |
| — В том-то и дело, — смеясь и перебивая, быстро говорил Долгоруков. — Вы знаете Билибина, он очень умный человек, он предлагал адресовать: «узурпатору и врагу человеческого рода». | “That’s just it,” interrupted Dolgorukov quickly, laughing. “You know Bilibin – he’s a very clever fellow. He suggested addressing him as ‘Usurper and Enemy of Mankind.’” |
| Долгоруков весело захохотал. | Dolgorukov laughed merrily. |
| — Не более того? — заметил Болконский. | “Only that?” said Bolkonski. |
| — Но все-таки Билибин нашел серьезный титул адреса. И остроумный и умный человек… | “All the same, it was Bilibin who found a suitable form for the address. He is a wise and clever fellow.” |
| — Как же? | “What was it?” |
| — Главе французского правительства. Au chef du gouvernement français, — серьезно и с удовольствием сказал князь Долгоруков. — Не правда ли, что хорошо? | “To the Head of the French Government… Au chef du gouvernement francais,” said Dolgorukov, with grave satisfaction. “Good, wasn’t it?” |
| — Хорошо, но очень не понравится ему, — заметил Болконский. | “Yes, but he will dislike it extremely,” said Bolkonski. |
| — О, и очень! Мой брат знает его: он не раз обедал у него, у теперешнего императора, в Париже и говорил мне, что он не видал более утонченного и хитрого дипломата: знаете, соединение французской ловкости и итальянского актерства. Вы знаете его анекдоты с графом Марко́вым? Только один граф Марко́в умел с ним обращаться. Вы знаете историю платка? Это прелесть. | “Oh yes, very much! My brother knows him, he’s dined with him – the present Emperor – more than once in Paris, and tells me he never met a more cunning or subtle diplomatist – you know, a combination of French adroitness and Italian play-acting! Do you know the tale about him and Count Markov? Count Markov was the only man who knew how to handle him. You know the story of the handkerchief? It is delightful!” |
| И словоохотливый Долгоруков, обращаясь то к Борису, то к князю Андрею, рассказал, как Бонапарт, желая испытать Марко́ва, нашего посланника, нарочно уронил перед ним платок и остановился, глядя на него, ожидая, вероятно, услуги от Марко́ва, и как Марко́в тотчас же уронил рядом свой платок и поднял свой, не поднимая платка Бонапарта. | And the talkative Dolgorukov, turning now to Boris, now to Prince Andrew, told how Bonaparte wishing to test Markov, our ambassador, purposely dropped a handkerchief in front of him and stood looking at Markov, probably expecting Markov to pick it up for him, and how Markov immediately dropped his own beside it and picked it up without touching Bonaparte’s. |
| — Charmant 1, — сказал Болконский. — Но вот что, князь, я пришел к вам просителем за этого молодого человека. Видите ли что… | “Delightful!” said Bolkonski. “But I have come to you, Prince, as a petitioner on behalf of this young man. You see…” |
| Но князь Андрей не успел докончить, как в комнату вошел адъютант, который звал князя Долгорукова к императору. | but before Prince Andrew could finish, an aide-de-camp came in to summon Dolgorukov to the Emperor. |
| — Ах, какая досада! — сказал Долгоруков, поспешно вставая и пожимая руки князя Андрея и Бориса. — Вы знаете, я очень рад сделать все, что от меня зависит, и для вас, и для этого милого молодого человека. — Он еще раз пожал руку Бориса с выражением добродушного, искреннего и оживленного легкомыслия. — Но вы видите… до другого раза! | “Oh, what a nuisance,” said Dolgorukov, getting up hurriedly and pressing the hands of Prince Andrew and Boris. “You know I should be very glad to do all in my power both for you and for this dear young man.” Again he pressed the hand of the latter with an expression of good-natured, sincere, and animated levity. “But you see… another time!” |
| Бориса волновала мысль о той близости к высшей власти, в которой он в эту минуту чувствовал себя. Он сознавал себя здесь в соприкосновении с теми пружинами, которые руководили всеми теми громадными движениями масс, которых он в своем полку чувствовал себя маленькою, покорною и ничтожною частью. Они вышли в коридор вслед за князем Долгоруковым и встретили выходившего (из той двери комнаты государя, в которую вошел Долгоруков) невысокого человека в штатском платье, с умным лицом и резкой чертой выставленной вперед челюсти, которая, не портя его, придавала ему особенную живость и изворотливость выражения. Этот невысокий человек кивнул, как своему, Долгорукову и пристально-холодным взглядом стал вглядываться в князя Андрея, идя прямо на него и, видимо, ожидая, чтобы князь Андрей поклонился ему или дал дорогу. Князь Андрей не сделал ни того, ни другого; в лице его выразилась злоба, и молодой человек, отвернувшись, прошел стороной коридора. | Boris was excited by the thought of being so close to the higher powers as he felt himself to be at that moment. He was conscious that here he was in contact with the springs that set in motion the enormous movements of the mass of which in his regiment he felt himself a tiny, obedient, and insignificant atom. They followed Prince Dolgorukov out into the corridor and met – coming out of the door of the Emperor’s room by which Dolgorukov had entered – a short man in civilian clothes with a clever face and sharply projecting jaw which, without spoiling his face, gave him a peculiar vivacity and shiftiness of expression. This short man nodded to Dolgorukov as to an intimate friend and stared at Prince Andrew with cool intensity, walking straight toward him and evidently expecting him to bow or to step out of his way. Prince Andrew did neither: a look of animosity appeared on his face and the other turned away and went down the side of the corridor. |
| — Кто это? — спросил Борис. | “Who was that?” asked Boris. |
| — Это один из самых замечательнейших, но неприятнейших мне людей. Это министр иностранных дел, князь Адам Чарторижский. | “He is one of the most remarkable, but to me most unpleasant of men – the Minister of Foreign Affairs, Prince Adam Czartoryski…. |
| — Вот эти люди, — сказал Болконский со вздохом, который он не мог подавить, в то время как они выходили из дворца, — вот эти-то люди решают судьбы народов.На другой день войска выступили в поход, и Борис не успел до самого Аустерлицкого сражения побывать ни у Болконского, ни у Долгорукова и остался еще на время в Измайловском полку. | It is such men as he who decide the fate of nations,” added Bolkonski with a sigh he could not suppress, as they passed out of the palace. Next day, the army began its campaign, and up to the very battle of Austerlitz, Boris was unable to see either Prince Andrew or Dolgorukov again and remained for a while with the Ismaylov regiment. |
| X | CHAPTER X |
| На заре 16-го числа эскадрон Денисова, в котором служил Николай Ростов и который был в отряде князя Багратиона, двинулся с ночлега в дело, как говорили, и, пройдя около версты позади других колонн, был остановлен на большой дороге. Ростов видел, как мимо его прошли вперед казаки, 1-й и 2-й эскадрон гусар, пехотные батальоны с артиллерией и проехали генералы Багратион и Долгоруков с адъютантами. Весь страх, который он, как и прежде, испытывал перед делом, вся внутренняя борьба, посредством которой он преодолевал этот страх, все его мечтания о том, как он по-гусарски отличится в этом деле, — пропали даром. Эскадрон их был оставлен в резерве, и Николай Ростов скучно и тоскливо провел этот день. В девятом часу утра он услыхал пальбу впереди себя, крики «ура», видел привозимых назад раненых (их было немного) и, наконец, видел, как в середине сотни казаков провели целый отряд французских кавалеристов. Очевидно, дело было кончено, и дело было, очевидно, небольшое, но счастливое. Проходившие назад солдаты и офицеры рассказывали о блестящей победе, о занятии города Вишау и взятии в плен целого французского эскадрона. День был ясный, солнечный, после сильного ночного заморозка, и веселый блеск осеннего дня совпадал с известием о победе, которое передавали не только рассказы участвовавших в нем, но и радостное выражение лиц солдат, офицеров, генералов и адъютантов, ехавших туда и оттуда мимо Ростова. Тем больнее щемило сердце Николая, напрасно перестрадавшего весь страх, предшествующий сражению, и пробывшего этот веселый день в бездействии. | At dawn on the sixteenth of November, Denisov’s squadron, in which Nicholas Rostov served and which was in Prince Bagration’s detachment, moved from the place where it had spent the night, advancing into action as arranged, and after going behind other columns for about two thirds of a mile was stopped on the highroad. Rostov saw the Cossacks and then the first and second squadrons of hussars and infantry battalions and artillery pass by and go forward and then Generals Bagration and Dolgorukov ride past with their adjutants. All the fear before action which he had experienced as previously, all the inner struggle to conquer that fear, all his dreams of distinguishing himself as a true hussar in this battle, had been wasted. Their squadron remained in reserve and Nicholas Rostov spent that day in a dull and wretched mood. At nine in the morning, he heard firing in front and shouts of hurrah, and saw wounded being brought back (there were not many of them), and at last he saw how a whole detachment of French cavalry was brought in, convoyed by a sontnya of Cossacks. Evidently the affair was over and, though not big, had been a successful engagement. The men and officers returning spoke of a brilliant victory, of the occupation of the town of Wischau and the capture of a whole French squadron. The day was bright and sunny after a sharp night frost, and the cheerful glitter of that autumn day was in keeping with the news of victory which was conveyed, not only by the tales of those who had taken part in it, but also by the joyful expression on the faces of soldiers, officers, generals, and adjutants, as they passed Rostov going or coming. And Nicholas, who had vainly suffered all the dread that precedes a battle and had spent that happy day in inactivity, was all the more depressed. |
| — Г’остов, иди сюда, выпьем с го’я! — крикнул Денисов, усевшись на краю дороги перед фляжкой и закуской. | “Come here, Wostov. Let’s dwink to dwown our gwief!” shouted Denisov, who had settled down by the roadside with a flask and some food. |
| Офицеры собрались кружком, закусывая и разговаривая, около погребца Денисова. | The officers gathered round Denisov’s canteen, eating and talking. |
| — Вот еще одного ведут! — сказал один из офицеров, указывая на французского пленного драгуна, которого вели пешком два казака. | “There! They are bringing another!” cried one of the officers, indicating a captive French dragoon who was being brought in on foot by two Cossacks. |
| Один из них вел в поводу взятую у пленного рослую и красивую французскую лошадь. | One of them was leading by the bridle a fine large French horse he had taken from the prisoner. |
| — Пг’одай лошадь! — крикнул Денисов казаку. | “Sell us that horse!” Denisov called out to the Cossacks. |
| — Изволь, ваше благородие… | “If you like, your honor!” |
| Офицеры встали и окружили казаков и пленного француза. Французский драгун был молодой малый, альзасец, говоривший по-французски с немецким акцентом. Он задыхался от волнения, лицо его было красно, и, услыхав французский язык, он быстро заговорил с офицерами, обращаясь то к тому, то к другому. Он говорил, что его бы не взяли; что он не виноват в том, что его взяли, а виноват le caporal, который послал его захватить попоны, что он ему говорил, что уже русские там. И ко всякому слову он прибавлял: mais qu’on ne fasse pas de mal à mon petit cheval 1, и ласкал свою лошадь. Видно было, что он не понимал хорошенько, где он находится. Он то извинялся, что его взяли, то, предполагая перед собою свое начальство, выказывал свою солдатскую исправность и заботливость о службе. Он донес с собой в наш ариергард во всей свежести атмосферу французского войска, которое так чуждо было для нас. | The officers got up and stood round the Cossacks and their prisoner. The French dragoon was a young Alsatian who spoke French with a German accent. He was breathless with agitation, his face was red, and when he heard some French spoken he at once began speaking to the officers, addressing first one, then another. He said he would not have been taken, it was not his fault but the corporal’s who had sent him to seize some horsecloths, though he had told him the Russians were there. And at every word he added: “But don’t hurt my little horse!” and stroked the animal. It was plain that he did not quite grasp where he was. Now he excused himself for having been taken prisoner and now, imagining himself before his own officers, insisted on his soldierly discipline and zeal in the service. He brought with him into our rearguard all the freshness of atmosphere of the French army, which was so alien to us. |
| Казаки отдали лошадь за два червонца, и Ростов, теперь, получив деньги, самый богатый из офицеров, купил ее. | The Cossacks sold the horse for two gold pieces, and Rostov, being the richest of the officers now that he had received his money, bought it. |
| — Mais qu’on ne fasse pas de mal à mon petit cheval 2, — добродушно сказал альзасец Ростову, когда лошадь передана была гусару. | “But don’t hurt my little horse!” said the Alsatian good-naturedly to Rostov when the animal was handed over to the hussar. |
| Ростов, улыбаясь, успокоил драгуна и дал ему денег. | Rostov smilingly reassured the dragoon and gave him money. |
| — Алё, алё! — сказал казак, трогая за руку пленного, чтобы он шел дальше. | “Alley! Alley!” said the Cossack, touching the prisoner’s arm to make him go on. |
| — Государь! Государь! — вдруг послышалось между гусарами. | “The Emperor! The Emperor!” was suddenly heard among the hussars. |
| Все побежало, заторопилось, и Ростов увидал сзади по дороге несколько подъезжающих всадников с белыми султанами на шляпах. В одну минуту все были на местах и ждали. | All began to run and bustle, and Rostov saw coming up the road behind him several riders with white plumes in their hats. In a moment everyone was in his place, waiting. |
| Ростов не помнил и не чувствовал, как он добежал до своего места и сел на лошадь. Мгновенно прошло его сожаление о неучастии в деле, его будничное расположение духа в кругу приглядевшихся лиц, мгновенно исчезла всякая мысль о себе: он весь поглощен был чувством счастия, происходящего от близости государя. Он чувствовал себя одною этою близостью вознагражденным за потерю нынешнего дня. Он был счастлив, как любовник, дождавшийся ожидаемого свидания. Не смея оглядываться во фронте и не оглядываясь, он чувствовал восторженным чутьем его приближение. И он чувствовал это не по одному звуку копыт лошадей приближавшейся кавалькады, но он чувствовал это потому, что по мере приближения все светлее, радостнее и значительнее и праздничнее делалось вокруг него. Все ближе и ближе подвигалось это солнце для Ростова, распространяя вокруг себя лучи кроткого и величественного света, и вот он уже чувствует себя захваченным этими лучами, он слышит его голос — этот ласковый, спокойный, величественный и вместе с тем столь простой голос. Как и должно было быть по чувству Ростова, наступила мертвая тишина, и в этой тишине раздались звуки голоса государя. | Rostov did not know or remember how he ran to his place and mounted. Instantly his regret at not having been in action and his dejected mood amid people of whom he was weary had gone, instantly every thought of himself had vanished. He was filled with happiness at his nearness to the Emperor. He felt that this nearness by itself made up to him for the day he had lost. He was happy as a lover when the longed-for moment of meeting arrives. Not daring to look round and without looking round, he was ecstatically conscious of his approach. He felt it not only from the sound of the hoofs of the approaching cavalcade, but because as he drew near everything grew brighter, more joyful, more significant, and more festive around him. Nearer and nearer to Rostov came that sun shedding beams of mild and majestic light around, and already he felt himself enveloped in those beams, he heard his voice, that kindly, calm, and majestic voice that was yet so simple! And as if in accord with Rostov’s feeling, there was a deathly stillness amid which was heard the Emperor’s voice. |
| — Les huzards de Pavlograd? 3 — вопросительно сказал он. | “The Pavlograd hussars?” he inquired. |
| — La réserve, sire! 4 — отвечал чей-то голос, столь человеческий после того нечеловеческого голоса, который сказал: «Les huzards de Pavlograd?» | “The reserves, sire!” replied a voice, a very human one compared to that which had said: “The Pavlograd hussars?” |
| Государь поравнялся с Ростовым и остановился. Лицо Александра было еще прекраснее, чем на смотру три дня тому назад. Оно сияло такою веселостью и молодостью, такою невинною молодостью, что напоминало ребяческую четырнадцатилетнюю резвость, и вместе с тем это было все-таки лицо величественного императора. Случайно оглядывая эскадрон, глаза государя встретились с глазами Ростова и не более как на две секунды остановились на них. Понял ли государь все, что делалось в душе Ростова (Ростову казалось, что он все понял), но он посмотрел секунды две своими голубыми глазами в лицо Ростова. (Мягко и кротко лился из них свет.) Потом вдруг он приподнял брови, резким движением ударил левой ногой лошадь и галопом поехал вперед. | The Emperor drew level with Rostov and halted. Alexander’s face was even more beautiful than it had been three days before at the review. It shone with such gaiety and youth, such innocent youth, that it suggested the liveliness of a fourteen-year-old boy, and yet it was the face of the majestic Emperor. Casually, while surveying the squadron, the Emperor’s eyes met Rostov’s and rested on them for not more than two seconds. Whether or no the Emperor understood what was going on in Rostov’s soul (it seemed to Rostov that he understood everything), at any rate his light-blue eyes gazed for about two seconds into Rostov’s face. A gentle, mild light poured from them. Then all at once he raised his eyebrows, abruptly touched his horse with his left foot, and galloped on. |
| Услыхав пальбу в авангарде, молодой император не мог воздержаться от желания присутствовать при сражении и, несмотря на все представления придворных, в двенадцать часов, отделившись от третьей колонны, при которой он следовал, поскакал к авангарду. Еще не доезжая до гусар, несколько адъютантов встретили его с известием о счастливом исходе дела. | The younger Emperor could not restrain his wish to be present at the battle and, in spite of the remonstrances of his courtiers, at twelve o’clock left the third column with which he had been and galloped toward the vanguard. Before he came up with the hussars, several adjutants met him with news of the successful result of the action. |
| Сражение, состоявшее только в том, что захвачен эскадрон французов, было представлено как блестящая победа над французами, и потому государь и вся армия, особенно пока не разошелся еще пороховой дым на поле сражения, верили, что французы побеждены и отступают против своей воли. Несколько минут после того, как проехал государь, дивизион павлоградцев потребовали вперед. В самом Вишау, маленьком немецком городке, Ростов еще раз увидал государя. На площади города, на которой была до приезда государя довольно сильная перестрелка, лежало несколько человек убитых и раненых, которых не успели подобрать. Государь, окруженный свитою военных и невоенных, был на рыжей, уже другой, чем на смотру, энглизированной кобыле и, склонившись набок, грациозным жестом держа золотой лорнет у глаза, смотрел в него на лежащего ничком, без кивера, с окровавленною головою солдата. Солдат раненый был так нечист, груб и гадок, что Ростова оскорбила близость его к государю. Ростов видел, как содрогнулись, как бы от пробежавшего мороза, сутулые плечи государя, как левая нога его судорожно стала бить шпорой бок лошади. Приученная лошадь равнодушно оглядывалась и не трогалась с места. Слезшие с лошади адъютанты взяли под руки солдата и стали класть на появившиеся носилки. Солдат застонал. | This battle, which consisted in the capture of a French squadron, was represented as a brilliant victory over the French, and so the Emperor and the whole army, especially while the smoke hung over the battlefield, believed that the French had been defeated and were retreating against their will. A few minutes after the Emperor had passed, the Pavlograd division was ordered to advance. In Wischau itself, a petty German town, Rostov saw the Emperor again. In the market place, where there had been some rather heavy firing before the Emperor’s arrival, lay several killed and wounded soldiers whom there had not been time to move. The Emperor, surrounded by his suite of officers and courtiers, was riding a bobtailed chestnut mare, a different one from that which he had ridden at the review, and bending to one side he gracefully held a gold lorgnette to his eyes and looked at a soldier who lay prone, with blood on his uncovered head. The wounded soldier was so dirty, coarse, and revolting that his proximity to the Emperor shocked Rostov. Rostov saw how the Emperor’s rather round shoulders shuddered as if a cold shiver had run down them, how his left foot began convulsively tapping the horse’s side with the spur, and how the well-trained horse looked round unconcerned and did not stir. An adjutant, dismounting, lifted the soldier under the arms to place him on a stretcher that had been brought. The soldier groaned. |
| — Тише, тише, разве нельзя тише? — видимо, более страдая, чем умирающий солдат, проговорил государь и отъехал прочь. | “Gently, gently! Can’t you do it more gently?” said the Emperor apparently suffering more than the dying soldier, and he rode away. |
| Ростов видел слезы, наполнившие глаза государя, и слышал, как он, отъезжая, по-французски сказал Чарторижскому: | Rostov saw tears filling the Emperor’s eyes and heard him, as he was riding away, say to Czartoryski: |
| — Какая ужасная вещь война, какая ужасная вещь! Quelle terrible chose que la guerre! | “What a terrible thing war is: what a terrible thing! Quelle terrible chose que la guerre!” |
| Войска авангарда расположились впереди Вишау, в виду цепи неприятельской, уступавшей нам место при малейшей перестрелке в продолжение всего дня. Авангарду объявлена была благодарность государя, обещаны награды и людям роздана двойная порция водки. Еще веселее, чем в прошлую ночь, трещали бивачные костры и раздавались солдатские песни. Денисов в эту ночь праздновал производство свое в майоры, и Ростов, уже довольно выпивший, в конце пирушки предложил тост за здоровье государя, но «не государя императора, как говорят на официальных обедах, — сказал он, — а за здоровье государя, доброго, обворожительного и великого человека; пьем за его здоровье и за верную победу над французами!» | The troops of the vanguard were stationed before Wischau, within sight of the enemy’s lines, which all day long had yielded ground to us at the least firing. The Emperor’s gratitude was announced to the vanguard, rewards were promised, and the men received a double ration of vodka. The campfires crackled and the soldiers’ songs resounded even more merrily than on the previous night. Denisov celebrated his promotion to the rank of major, and Rostov, who had already drunk enough, at the end of the feast proposed the Emperor’s health. “Not ‘our Sovereign, the Emperor,’ as they say at official dinners,” said he, “but the health of our Sovereign, that good, enchanting, and great man! Let us drink to his health and to the certain defeat of the French!” |
| — Коли мы прежде дрались, — сказал он, — и не давали спуску французам, как под Шенграбеном, что же теперь будет, когда сам он впереди? Мы все умрем, с наслаждением умрем за него. Так, господа? Может быть, я не так говорю, я много выпил; да я так чувствую, и вы тоже. За здоровье Александра Первого! Ура! | “If we fought before,” he said, “not letting the French pass, as at Schon Grabern, what shall we not do now when he is at the front? We will all die for him gladly! Is it not so, gentlemen? Perhaps I am not saying it right, I have drunk a good deal – but that is how I feel, and so do you too! To the health of Alexander the First! Hurrah!” |
| — Урра! — зазвучали воодушевленные голоса офицеров. | “Hurrah!” rang the enthusiastic voices of the officers. |
| И старый ротмистр Кирстен кричал воодушевленно и не менее искренно, чем двадцатилетний Ростов. | And the old cavalry captain, Kirsten, shouted enthusiastically and no less sincerely than the twenty-year-old Rostov. |
| Когда офицеры выпили и разбили свои стаканы, Кирстен налил другие и, в одной рубашке и рейтузах, с стаканом в руке подошел к солдатским кострам и в величественной позе, взмахнув кверху рукой, с своими длинными седыми усами, белой грудью, видневшейся из-за распахнувшейся рубашки, остановился в свете костра. | When the officers had emptied and smashed their glasses, Kirsten filled others and, in shirt sleeves and breeches, went glass in hand to the soldiers’ bonfires and with his long gray mustache, his white chest showing under his open shirt, he stood in a majestic pose in the light of the campfire, waving his uplifted arm. |
| — Ребята, за здоровье государя императора, за победу над врагами, урра! — крикнул он своим молодецким, старогусарским баритоном. | “Lads! here’s to our Sovereign, the Emperor, and victory over our enemies! Hurrah!” he exclaimed in his dashing, old, hussar’s baritone. |
| Гусары столпились и дружно отвечали громким криком. | The hussars crowded round and responded heartily with loud shouts. |
| Поздно ночью, когда все разошлись, Денисов потрепал своей коротенькой рукой по плечу своего любимца Ростова. | Late that night, when all had separated, Denisov with his short hand patted his favorite, Rostov, on the shoulder. |
| — Вот на походе не в кого влюбиться, так он в ца’я влюбился, — сказал он.— Денисов, ты этим не шути, — крикнул Ростов, — это такое высокое, такое прекрасное чувство, такое… | “As there’s no one to fall in love with on campaign, he’s fallen in love with the Tsar,” he said. “Denisov, don’t make fun of it!” cried Rostov. “It is such a lofty, beautiful feeling, such a…” |
| — Ве’ю, ве’ю, дг’ужок, и г’азделяю и одоб’яю… | “I believe it, I believe it, fwiend, and I share and appwove…” |
| — Нет, не понимаешь! | “No, you don’t understand!” |
| И Ростов встал и пошел бродить между костров, мечтая о том, какое было бы счастье умереть, не спасая жизнь (об этом он и не смел мечтать), а просто умереть в глазах государя. Он действительно был влюблен и в царя, и в славу русского оружия, и в надежду будущего торжества. И не он один испытывал это чувство в те памятные дни, предшествующие Аустерлицкому сражению: девять десятых людей русской армии в то время были влюблены, хотя и менее восторженно, в своего царя и в славу русского оружия. | And Rostov got up and went wandering among the campfires, dreaming of what happiness it would be to die – not in saving the Emperor’s life (he did not even dare to dream of that), but simply to die before his eyes. He really was in love with the Tsar and the glory of the Russian arms and the hope of future triumph. And he was not the only man to experience that feeling during those memorable days preceding the battle of Austerlitz: nine tenths of the men in the Russian army were then in love, though less ecstatically, with their Tsar and the glory of the Russian arms. |
| XI | CHAPTER XI |
| На следующий день государь остановился в Вишау. Лейб-медик Вилье несколько раз был призываем к нему. В главной квартире и в ближайших войсках распространилось известие, что государь был нездоров. Он ничего не ел и дурно спал эту ночь, как говорили приближенные. Причина этого нездоровья заключалась в сильном впечатлении, произведенном на чувствительную душу государя видом раненых и убитых. | The next day the Emperor stopped at Wischau, and Villier, his physician, was repeatedly summoned to see him. At headquarters and among the troops near by the news spread that the Emperor was unwell. He ate nothing and had slept badly that night, those around him reported. The cause of this indisposition was the strong impression made on his sensitive mind by the sight of the killed and wounded. |
| На заре 17-го числа в Вишау был препровожден с аванпостов французский офицер, приехавший под парламентерским флагом, требуя свидания с русским императором. Офицер этот был Савари. Государь только что заснул, и потому Савари должен был дожидаться. В полдень он был допущен к государю и через час поехал вместе с князем Долгоруковым на аванпосты французской армии. | At daybreak on the seventeenth, a French officer who had come with a flag of truce, demanding an audience with the Russian Emperor, was brought into Wischau from our outposts. This officer was Savary. The Emperor had only just fallen asleep and so Savary had to wait. At midday he was admitted to the Emperor, and an hour later he rode off with Prince Dolgorukov to the advanced post of the French army. |
| Как слышно было, цель присылки Савари состояла в предложении мира и в предложении свидания императора Александра с Наполеоном. В личном свидании, к радости и гордости всей армии, было отказано, и вместо государя князь Долгоруков, победитель при Вишау, был отправлен вместе с Савари для переговоров с Наполеоном, ежели переговоры эти, против чаяния, имели целью действительное желание мира. | It was rumored that Savary had been sent to propose to Alexander a meeting with Napoleon. To the joy and pride of the whole army, a personal interview was refused, and instead of the Sovereign, Prince Dolgorukov, the victor at Wischau, was sent with Savary to negotiate with Napoleon if, contrary to expectations, these negotiations were actuated by a real desire for peace. |
| Ввечеру вернулся Долгоруков, прошел прямо с государю и долго пробыл у него наедине. | Toward evening Dolgorukov came back, went straight to the Tsar, and remained alone with him for a long time. |
| 18-го и 19-го ноября войска прошли еще два перехода вперед, и неприятельские аванпосты после коротких перестрелок отступали. В высших сферах армии с полдня 19-го числа началось сильное хлопотливо-возбужденное движение, продолжавшееся до утра следующего дня, 20 ноября, в который дано было столь памятное Аустерлицкое сражение. | On the eighteenth and nineteenth of November, the army advanced two days’ march and the enemy’s outposts after a brief interchange of shots retreated. In the highest army circles from midday on the nineteenth, a great, excitedly bustling activity began which lasted till the morning of the twentieth, when the memorable battle of Austerlitz was fought. |
| До полудня 19-го числа движение, оживленные разговоры, беготня, посылки адъютантов ограничивались одной главной квартирой императоров; после полудня того же дня движение передалось в главную квартиру Кутузова и в штабы колонных начальников. Вечером через адъютантов разнеслось это движение по всем концам и частям армии, и в ночь с 19-го на 20-е поднялась с ночлегов, загудела говором и заколыхалась и тронулась громадным девятиверстным холстом восьмидесятитысячная масса союзного войска. | Till midday on the nineteenth, the activity – the eager talk, running to and fro, and dispatching of adjutants – was confined to the Emperor’s headquarters. But on the afternoon of that day, this activity reached Kutiizov’s headquarters and the staffs of the commanders of columns. By evening, the adjutants had spread it to all ends and parts of the army, and in the night from the nineteenth to the twentieth, the whole eighty thousand allied troops rose from their bivouacs to the hum of voices, and the army swayed and started in one enormous mass six miles long. |
| Сосредоточенное движение, начавшееся поутру в главной квартире императоров и давшее толчок всему дальнейшему движению, было похоже на первое движение серединного колеса больших башенных часов. Медленно двинулось одно колесо, повернулось другое, третье и все быстрее и быстрее пошли вертеться колеса, блоки, шестерни, начали играть куранты, выскакивать фигуры, и мерно стали подвигаться стре́лки, показывая результат движения. | The concentrated activity which had begun at the Emperor’s headquarters in the morning and had started the whole movement that followed was like the first movement of the main wheel of a large tower clock. One wheel slowly moved, another was set in motion, and a third, and wheels began to revolve faster and faster, levers and cogwheels to work, chimes to play, figures to pop out, and the hands to advance with regular motion as a result of all that activity. |
| Как в механизме часов, так и в механизме военного дела, так же неудержимо до последнего результата раз данное движение, и так же безучастно неподвижны, за момент до передачи движения, части механизма, до которых еще не дошло дело. Свистят на осях колеса, цепляясь зубьями, шипят от быстроты вертящиеся блоки, а соседнее колесо так же спокойно и неподвижно, как будто оно сотни лет готово простоять этою неподвижностью; но пришел момент — зацепил рычаг, и, покоряясь движению, трещит, поворачиваясь, колесо и сливается в одно действие, результат и цель которого ему не понятны. | Just as in the mechanism of a clock, so in the mechanism of the military machine, an impulse once given leads to the final result; and just as indifferently quiescent till the moment when motion is transmitted to them are the parts of the mechanism which the impulse has not yet reached. Wheels creak on their axles as the cogs engage one another and the revolving pulleys whirr with the rapidity of their movement, but a neighboring wheel is as quiet and motionless as though it were prepared to remain so for a hundred years; but the moment comes when the lever catches it and obeying the impulse that wheel begins to creak and joins in the common motion the result and aim of which are beyond its ken. |
| Как в часах результат сложного движения бесчисленных различных колес и блоков есть только медленное и уравномеренное движение стрелки, указывающей время, так и результатом всех сложных человеческих движений этих ста шестидесяти тысяч русских и французов — всех страстей, желаний, раскаяний, унижений, страданий, порывов гордости, страха, восторга этих людей — был только проигрыш Аустелицкого сражения, так называемого сражения трех императоров, то есть медленное передвижение всемирно-исторической стрелки на циферблате истории человечества. | Just as in a clock, the result of the complicated motion of innumerable wheels and pulleys is merely a slow and regular movement of the hands which show the time, so the result of all the complicated human activities of 160,000 Russians and French – all their passions, desires, remorse, humiliations, sufferings, outbursts of pride, fear, and enthusiasm – was only the loss of the battle of Austerlitz, the so-called battle of the three Emperors – that is to say, a slow movement of the hand on the dial of human history. |
| Князь Андрей был в этот день дежурным и неотлучно при главнокомандующем. | Prince Andrew was on duty that day and in constant attendance on the commander in chief. |
| В шестом часу вечера Кутузов приехал в главную квартиру императоров и, недолго пробыв у государя, зашел к обер-гофмаршалу графу Толстому. | At six in the evening, Kutuzov went to the Emperor’s headquarters and after staying but a short time with the Tsar went to see the grand marshal of the court, Count Tolstoy. |
| Болконский воспользовался этим временем, чтобы зайти к Долгорукову узнать о подробностях дела. Князь Андрей чувствовал, что Кутузов чем-то расстроен и недоволен, и что им недовольны в главной квартире, и что все лица императорской главной квартиры имеют с ним тон людей, знающих что-то такое, чего другие не знают, и поэтому ему хотелось поговорить с Долгоруковым. | Bolkonski took the opportunity to go in to get some details of the coming action from Dolgorukov. He felt that Kutuzov was upset and dissatisfied about something and that at headquarters they were dissatisfied with him, and also that at the Emperor’s headquarters everyone adopted toward him the tone of men who know something others do not know: he therefore wished to speak to Dolgorukov. |
| — Ну, здравствуйте, mon cher, — сказал Долгоруков, сидевший с Билибиным за чаем. — Праздник на завтра. Что ваш старик? не в духе? | “Well, how d’you do, my dear fellow?” said Dolgorukov, who was sitting at tea with Bilibin. “The fete is for tomorrow. How is your old fellow? Out of sorts?” |
| — Не скажу, чтобы был не в духе, но ему, кажется, хотелось бы, чтоб его выслушали. | “I won’t say he is out of sorts, but I fancy he would like to be heard.” |
| — Да его слушали на военном совете и будут слушать, когда он будет говорить дело; но медлить и ждать чего-то теперь, когда Бонапарт боится более всего генерального сражения — невозможно. | “But they heard him at the council of war and will hear him when he talks sense, but to temporize and wait for something now when Bonaparte fears nothing so much as a general battle is impossible.” |
| — Да, вы его видели? — сказал князь Андрей. — Ну, что Бонапарт? Какое впечатление он произвел на вас? | “Yes, you have seen him?” said Prince Andrew. “Well, what is Bonaparte like? How did he impress you?” |
| — Да, видел и убедился, что он боится генерального сражения более всего на свете, — повторил Долгоруков, видимо, дорожа этим общим выводом, сделанным им из его свидания с Наполеоном. — Ежели бы он не боялся сражения, для чего бы ему было требовать этого свидания, вести переговоры и, главное, отступать, тогда как отступление так противно всей его методе ведения войны? Поверьте мне: он боится, боится генерального сражения, его час настал. Это я вам говорю. | “Yes, I saw him, and am convinced that he fears nothing so much as a general engagement,” repeated Dolgorukov, evidently prizing this general conclusion which he had arrived at from his interview with Napoleon. “If he weren’t afraid of a battle why did he ask for that interview? Why negotiate, and above all why retreat, when to retreat is so contrary to his method of conducting war? Believe me, he is afraid, afraid of a general battle. His hour has come! Mark my words!” |
| — Но расскажите, как он, что? — еще спросил князь Андрей. | “But tell me, what is he like, eh?” said Prince Andrew again. |
| — Он человек в сером сюртуке, очень желавший, чтоб я ему говорил «ваше величество», но, к огорчению своему, не получивший от меня никакого титула. Вот это какой человек, и больше ничего, — отвечал Долгоруков, оглядываясь с улыбкой на Билибина. | “He is a man in a gray overcoat, very anxious that I should call him ‘Your Majesty,’ but who, to his chagrin, got no title from me! That’s the sort of man he is, and nothing more,” replied Dolgorukov, looking round at Bilibin with a smile. |
| — Несмотря на мое полное уважение к старому Кутузову, — продолжал он, — хороши мы были бы все, ожидая чего-то и тем давая ему случай уйти или обмануть нас, тогда как теперь он верно в наших руках. Нет, не надобно забывать Суворова и его правила: не ставить себя в положение атакованного, а атаковать самому. Поверьте, на войне энергия молодых людей часто вернее указывает путь, чем вся опытность старых кунктаторов. | “Despite my great respect for old Kutuzov,” he continued, “we should be a nice set of fellows if we were to wait about and so give him a chance to escape, or to trick us, now that we certainly have him in our hands! No, we mustn’t forget Suvorov and his rule – not to put yourself in a position to be attacked, but yourself to attack. Believe me in war the energy of young men often shows the way better than all the experience of old Cunctators.” |
| — Но в какой же позиции мы атакуем его? Я был на аванпостах нынче, и нельзя решить, где он именно стоит с главными силами, — сказал князь Андрей. | “But in what position are we going to attack him? I have been at the outposts today and it is impossible to say where his chief forces are situated,” said Prince Andrew. |
| Ему хотелось высказать Долгорукову свой, составленный им, план атаки. | He wished to explain to Dolgorukov a plan of attack he had himself formed. |
| — Ах, это совершенно все равно, — быстро заговорил Долгоруков, вставая и раскрывая карту на столе. — Все случаи предвидены: ежели он стоит у Брюнна…И князь Долгоруков быстро и неясно рассказал план флангового движения Вейротера. | “Oh, that is all the same,” Dolgorukov said quickly, and getting up he spread a map on the table. “All eventualities have been foreseen. If he is standing before Brunn…” And Prince Dolgorukov rapidly but indistinctly explained Weyrother’s plan of a flanking movement. |
| Князь Андрей стал возражать и доказывать свой план, который мог быть одинаково хорош с планом Вейротера, но имел тот недостаток, что план Вейротера уже был одобрен. Как только князь Андрей стал доказывать невыгоды того и выгоды своего, князь Долгоруков перестал его слушать и рассеянно смотрел не на карту, а на лицо князя Андрея. | Prince Andrew began to reply and to state his own plan, which might have been as good as Weyrother’s, but for the disadvantage that Weyrother’s had already been approved. As soon as Prince Andrew began to demonstrate the defects of the latter and the merits of his own plan, Prince Dolgorukov ceased to listen to him and gazed absent-mindedly not at the map, but at Prince Andrew’s face. |
| — Впрочем, у Кутузова будет нынче военный совет: вы там можете все это высказать, — сказал Долгоруков. | “There will be a council of war at Kutuzov’s tonight, though; you can say all this there,” remarked Dolgorukov. |
| — Я это и сделаю, — сказал князь Андрей, отходя от карты. | “I will do so,” said Prince Andrew, moving away from the map. |
| — И о чем вы заботитесь, господа? — сказал Билибин, до сих пор с веселой улыбкой слушавший их разговор и теперь, видимо, собираясь пошутить. — Будет ли завтра победа или поражение, слава русского оружия застрахована. Кроме вашего Кутузова, нет ни одного русского начальника колонн. Начальники: Herr general Wimpfen, le comte de Langeron, le prince de Lichtenstein, le prince de Hohenloe et enfin Prsch… prsch… et ainsi de suite, comme tous les noms polonais 1. | “Whatever are you bothering about, gentlemen?” said Bilibin, who, till then, had listened with an amused smile to their conversation and now was evidently ready with a joke. “Whether tomorrow brings victory or defeat, the glory of our Russian arms is secure. Except your Kutuzov, there is not a single Russian in command of a column! The commanders are: Herr General Wimpfen, le Comte de Langeron, le Prince de Lichtenstein, le Prince, de Hohenlohe, and finally Prishprish, and so on like all those Polish names.” |
| — Taisez-vous, mauvaise langue 2, — сказал Долгоруков. — Неправда, теперь уже два русских: Милорадович и Дохтуров, и был бы третий, граф Аракчеев, но у него нервы слабы. | “Be quiet, backbiter!” said Dolgorukov. “It is not true; there are now two Russians, Miloradovich, and Dokhturov, and there would be a third, Count Arakcheev, if his nerves were not too weak.” |
| — Однако Михаил Иларионович, я думаю, вышел, — сказал князь Андрей. — Желаю счастия и успеха, господа, — прибавил он и вышел, пожав руки Долгорукову и Билибину. | “However, I think General Kutuzov has come out,” said Prince Andrew. “I wish you good luck and success, gentlemen!” he added and went out after shaking hands with Dolgorukov and Bilibin. |
| Возвращаясь домой, князь Андрей не мог удержаться, чтобы не спросить молчаливо сидевшего подле него Кутузова о том, что он думает о завтрашнем сражении? | On the way home, Prince Andrew could not refrain from asking Kutuzov, who was sitting silently beside him, what he thought of tomorrow’s battle. |
| Кутузов строго посмотрел на своего адъютанта и, помолчав, ответил:— Я думаю, что сражение будет проиграно, и я так сказал графу Толстому и просил его передать это государю. Что же, ты думаешь, он мне ответил? Eh, mon cher général, je me mêle de riz et des côtelettes, mêlez-vous des affaires de la guerre 3. Да… Вот что мне отвечали! | Kutuzov looked sternly at his adjutant and, after a pause, replied: “I think the battle will be lost, and so I told Count Tolstoy and asked him to tell the Emperor. What do you think he replied? ‘But, my dear general, I am engaged with rice and cutlets, look after military matters yourself!’ Yes… That was the answer I got!” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 