Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| XII | CHAPTER XII |
| В десятом часу вечера Вейротер с своими планами переехал на квартиру Кутузова, где и был назначен военный совет. Все начальники колонн были потребованы к главнокомандующему, и, за исключением князя Багратиона, который отказался приехать, все явились к назначенному часу. | Shortly after nine o’clock that evening, Weyrother drove with his plans to Kutuzov’s quarters where the council of war was to be held. All the commanders of columns were summoned to the commander in chief’s and with the exception of Prince Bagration, who declined to come, were all there at the appointed time. |
| Вейротер, бывший полным распорядителем предполагаемого сражения, представлял своею оживленностью и торопливостью резкую противоположность с недовольным и сонным Кутузовым, неохотно игравшим роль председателя и руководителя военного совета. Вейротер, очевидно, чувствовал себя во главе движения, которое стало уже неудержимо. Он был как запряженная лошадь, разбежавшаяся с возом под гору. Он ли вез или его гнало, он не знал; но он несся во всю возможную быстроту, не имея времени уже обсуждать того, к чему поведет это движение. Вейротер в этот вечер был два раза для личного осмотра в цепи неприятеля и два раза у государей, русского и австрийского, для доклада и объяснений, и в своей канцелярии, где он диктовал немецкую диспозицию. Он, измученный, приехал теперь к Кутузову. | Weyrother, who was in full control of the proposed battle, by his eagerness and briskness presented a marked contrast to the dissatisfied and drowsy Kutuzov, who reluctantly played the part of chairman and president of the council of war. Weyrother evidently felt himself to be at the head of a movement that had alreadye become unrestrainable. He was like a horse running downhill harnessed to a heavy cart. Whether he was pulling it or being pushed by it he did not know, but rushed along at headlong speed with no time to consider what this movement might lead to. Weyrother had been twice that evening to the enemy’s picket line to reconnoiter personally, and twice to the Emperors, Russian and Austrian, to report and explain, and to his headquarters where he had dictated the dispositions in German, and now, much exhausted, he arrived at Kutuzov’s. |
| Он, видимо, так был занят, что забывал даже быть почтительным с главнокомандующим: он перебивал его, говорил быстро, неясно, не глядя в лицо собеседника, не отвечая на делаемые ему вопросы, был испачкан грязью и имел вид жалкий, измученный, растерянный и вместе с тем самонадеянный и гордый. | He was evidently so busy that he even forgot to be polite to the commander in chief. He interrupted him, talked rapidly and indistinctly, without looking at the man he was addressing, and did not reply to questions put to him. He was bespattered with mud and had a pitiful, weary, and distracted air, though at the same time he was haughty and self-confident. |
| Кутузов занимал небольшой дворянский за́мок около Остралиц. В большой гостиной, сделавшейся кабинетом главнокомандующего, собрались: сам Кутузов, Вейротер и члены военного совета. Они пили чай. Ожидали только князя Багратиона, чтобы приступить к военному совету. В восьмом часу приехал ординарец Багратиона с известием, что князь быть не может. Князь Андрей пришел доложить о том главнокомандующему и, пользуясь прежде данным ему Кутузовым позволением присутствовать при совете, остался в комнате. | Kutuzov was occupying a nobleman’s castle of modest dimensions near Ostralitz. In the large drawing room which had become the commander in chief’s office were gathered Kutuzov himself, Weyrother, and the members of the council of war. They were drinking tea, and only awaited Prince Bagration to begin the council. At last Bagration’s orderly came with the news that the prince could not attend. Prince Andrew came in to inform the commander in chief of this and, availing himself of permission previously given him by Kutuzov to be present at the council, he remained in the room. |
| — Так как князь Багратион не будет, то мы можем начинать, — сказал Вейротер, поспешно вставая с своего места и приближаясь к столу, на котором была разложена огромная карта окрестностей Брюнна. | “Since Prince Bagration is not coming, we may begin,” said Weyrother, hurriedly rising from his seat and going up to the table on which an enormous map of the environs of Brunn was spread out. |
| Кутузов, в расстегнутом мундире, из которого, как бы освободившись, выплыла на воротник его жирная шея, сидел в вольтеровском кресле, положив симметрично пухлые старческие руки на подлокотники, и почти спал. На звук голоса Вейротера он с усилием открыл единственный глаз. | Kutuzov, with his uniform unbuttoned so that his fat neck bulged over his collar as if escaping, was sitting almost asleep in a low chair, with his podgy old hands resting symmetrically on its arms. At the sound of Weyrother’s voice, he opened his one eye with an effort. |
| — Да, да, пожалуйста, а то поздно, — проговорил он и, кивнув головой, опустил ее и опять закрыл глаза. | “Yes, yes, if you please! It is already late,” said he, and nodding his head he let it droop and again closed his eye. |
| Ежели первое время члены совета думали, что Кутузов притворялся спящим, то звуки, которые он издавал носом во время последующего чтения, доказывали, что в эту минуту для главнокомандующего дело шло о гораздо важнейшем, чем о желании выказать свое презрение к диспозиции или к чему бы то ни было: дело шло для него о неудержимом удовлетворении человеческой потребности — сна. Он действительно спал. Вейротер с движением человека, слишком занятого для того, чтобы терять хоть одну минуту времени, взглянул на Кутузова и, убедившись, что он спит, взял бумагу и громким однообразным тоном начал читать диспозицию будущего сражения под заглавием, которое он тоже прочел: | If at first the members of the council thought that Kutuzov was pretending to sleep, the sounds his nose emitted during the reading that followed proved that the commander in chief at that moment was absorbed by a far more serious matter than a desire to show his contempt for the dispositions or anything else – he was engaged in satisfying the irresistible human need for sleep. He really was asleep. Weyrother, with the gesture of a man too busy to lose a moment, glanced at Kutuzov and, having convinced himself that he was asleep, took up a paper and in a loud, monotonous voice began to read out the dispositions for the impending battle, under a heading which he also read out: |
| «Диспозиция к атаке неприятельской позиции позади Кобельница и Сокольница, 20 ноября 1805 года». | “Dispositions for an attack on the enemy position behind Kobelnitz and Sokolnitz, November 30, 1805.” |
| Диспозиция была очень сложная и трудная. В оригинальной диспозиции значилось:Da der Feind mit seinem linken Flügel an die mit Wald bedeckten Berge lehnt und sich mit seinem rechten Flügel längs Kobelnitz und Sokolnitz hinter die dort befindlichen Teiche zieht, wir im Gegenteil mit unserem linken Flügel seinen rechten sehr debordieren, so ist es vorteilhaft letzteren Flügel des Feindes zu attackieren, besonders wenn wir die Dörfer Sokolnitz und Kobelnitz im Besitze haben, wodurch wir dem Feind zugleich in die Flanke fallen und ihn auf der Fläche zwischen Schlapanitz und dem Thuerassa-Walde verfolgen können, indem wir dem Defileen von Schlapanitz und Bellowitz ausweichen, welche die feindliche Front decken. Zu diesem Endzwecke ist es nötig… Die erste Kolonne marschiert… die zweite Kolonne marschiert… die dritte Kolonne marschiert… 1 и т. д., — читал Вейротер. Генералы, казалось, неохотно слушали трудную диспозицию. Белокурый высокий генерал Буксгевден стоял, прислонившись спиною к стене, и, остановив свои глаза на горевшей свече, казалось, не слушал и даже не хотел, чтобы думали, что он слушает. Прямо против Вейротера, устремив на него свои блестящие открытые глаза, в воинственной позе, оперев руки с выгнутыми наружу локтями на колени, сидел румяный Милорадович, с приподнятыми усами и плечами. Он упорно молчал, глядя в лицо Вейротера, и спускал с него глаза только в то время, когда австрийский начальник штаба замолкал. В это время Милорадович значительно оглядывался на других генералов. Но по значению этого значительного взгляда нельзя было понять, был ли он согласен или не согласен, доволен или не доволен диспозицией. Ближе всех к Вейротеру сидел граф Ланжерон и с топкой улыбкой южного французского лица, не покидавшей его во все время чтения, глядел на свои тонкие пальцы, быстро перевертывавшие за углы золотую табакерку с портретом. В середине одного из длиннейших периодов он остановил вращательное движение табакерки, поднял голову и с неприятной учтивостью на самых концах тонких губ перебил Вейротера и хотел сказать что-то; но австрийский генерал, не прерывая чтения, сердито нахмурился и замахал локтями, как бы говоря: потом, потом вы мне скажете свои мысли, теперь извольте смотреть на карту и слушать. Ланжерон поднял глаза кверху с выражением недоумения, оглянулся на Милорадовича, как бы ища объяснения, но, встретив значительный, ничего не значащий взгляд Милорадовича, грустно опустил глаза и опять принялся вертеть табакерку. | The dispositions were very complicated and difficult. They began as follows: “As the enemy’s left wing rests on wooded hills and his righte extends along Kobelnitz and Sokolnitz behind the ponds that are there, while we, on the other hand, with our left wing by far outflank his right, it is advantageous to attack the enemy’s latter wing especially if we occupy the villages of Sokolnitz and Kobelnitz, whereby we can both fall on his flank and pursue him over the plain between Schlappanitz and the Thuerassa forest, avoiding the defiles of Schlappanitz and Bellowitz which cover the enemy’s front. For this object it is necessary that… The first column marches… The second column marches… The third column marches…” and so on, read Weyrother. The generals seemed to listen reluctantly to the difficult dispositions. The tall, fair-haired General Buxhowden stood, leaning his back against the wall, his eyes fixed on a burning candle, and seemed not to listen or even to wish to be thought to listen. Exactly opposite Weyrother, with his glistening wide-open eyes fixed upon him and his mustache twisted upwards, sat the ruddy Miloradovich in a military pose, his elbows turned outwards, his hands on his knees, and his shoulders raised. He remained stubbornly silent, gazing at Weyrother’s face, and only turned away his eyes when the Austrian chief of staff finished reading. Then Miloradovich looked round significantly at the other generals. But one could not tell from that significant look whether he agreed or disagreed and was satisfied or not with the arrangements. Next to Weyrother sat Count Langeron who, with a subtle smile that never left his typically southern French face during the whole time of the reading, gazed at his delicate fingers which rapidly twirled by its corners a gold snuffbox on which was a portrait. In the middle of one of the longest sentences, he stopped the rotary motion of the snuffbox, raised his head, and with inimical politeness lurking in the corners of his thin lips interrupted Weyrother, wishing to say something. But the Austrian general, continuing to read, frowned angrily and jerked his elbows, as if to say: “You can tell me your views later, but now be so good as to look at the map and listen.” Langeron lifted his eyes with an expression of perplexity, turned round to Miloradovich as if seeking an explanation, but meeting the latter’s impressive but meaningless gaze drooped his eyes sadly and again took to twirling his snuffbox. |
| — Une leçon de géographie 2, — проговорил он как бы про себя, но довольно громко, чтоб его слышали. | “A geography lesson!” he muttered as if to himself, but loud enough to be heard. |
| Пржебышевский с почтительной, но достойной учтивостью пригнул рукою ухо к Вейротеру, имея вид человека, поглощенного вниманием. Маленький ростом Дохтуров сидел прямо против Вейротера с старательным и скромным видом и, нагнувшись над разложенною картой, добросовестно изучал диспозицию и неизвестную ему местность. Он несколько раз просил Вейротера повторять нехорошо расслышанные им слова и трудные наименования деревень. Вейротер исполнял его желание, и Дохтуров записывал. | Przebyszewski, with respectful but dignified politeness, held his hand to his ear toward Weyrother, with the air of a man absorbed in attention. Dohkturov, a little man, sat opposite Weyrother, with an assiduous and modest mien, and stooping over the outspread map conscientiously studied the dispositions and the unfamiliar locality. He asked Weyrother several times to repeat words he had not clearly heard and the difficult names of villages. Weyrother complied and Dohkturov noted them down. |
| Когда чтение, продолжавшееся более часу, было кончено, Ланжерон, опять оставив табакерку и не глядя на Вейротера и ни на кого особенно, начал говорить о том, как трудно было исполнить такую диспозицию, где положение неприятеля предполагается известным, тогда как положение неприятеля предполагается известным, тогда как положение это может быть нам неизвестно, так как неприятель находится в движении. Возражения Ланжерона были основательны, но было очевидно, что цель этих возражений состояла преимущественно в желании дать почувствовать генералу Вейротеру, столь самоуверенно, как школьникам-ученикам, читавшему свою диспозицию, что он имел дело не с одними дураками, а с людьми, которые могли и его поучить в военном деле. Когда замолк однообразный звук голоса Вейротера, Кутузов открыл глаза, как мельник, который просыпается при перерыве усыпительного звука мельничных колес, прислушался к тому, что говорил Ланжерон, и, как будто говоря: «А вы всё еще про эти глупости!», поспешно закрыл глаза и еще ниже опустил голову. | When the reading which lasted more than an hour was over, Langeron again brought his snuffbox to rest and, without looking at Weyrother or at anyone in particular, began to say how difficult it was to carry out such a plan in which the enemy’s position was assumed to be known, whereas it was perhaps not known, since the enemy was in movement. Langeron’s objections were valid but it was obvious that their chief aim was to show General Weyrother – who had read his dispositions with as much self-confidence as if he were addressing school children – that he had to do, not with fools, but with men who could teach him something in military matters. When the monotonous sound of Weyrother’s voice ceased, Kutuzov opened his eye as a miller wakes up when the soporific drone of the mill wheel is interrupted. |
| Стараясь как можно язвительнее оскорбить Вейротера в его авторском военном самолюбии, Ланжерон доказывал, что Бонапарте легко может атаковать, вместо того чтобы быть атакованным, и вследствие того сделает всю эту диспозицию совершенно бесполезною. Вейротер на все возражения отвечал твердой презрительной улыбкой, очевидно, вперед приготовленною для всякого возражения, независимо от того, что бы ему ни говорили. | He listened to what Langeron said, as if remarking, “So you are still at that silly business!” quickly closed his eye again, and let his head sink still lower. Langeron, trying as virulently as possible to sting Weyrother’s vanity as author of the military plan, argued that Bonaparte might easily attack instead of being attacked, and so render the whole of this plan perfectly worthless. Weyrother met all objections with a firm and contemptuous smile, evidently prepared beforehand to meet all objections be they what they might. |
| — Ежели бы он мог атаковать нас, то он нынче бы это сделал, — сказал он. | “If he could attack us, he would have done so today,” said he. |
| — Вы, стало быть, думаете, что он бессилен? — сказал Ланжерон. | “So you think he is powerless?” said Langeron. |
| — Много, если у него сорок тысяч войска, — отвечал Вейротер с улыбкой доктора, которому лекарка хочет указать средства лечения. | “He has forty thousand men at most,” replied Weyrother, with the smile of a doctor to whom an old wife wishes to explain the treatment of a case. |
| — В таком случае он идет на свою погибель, ожидая нашей атаки, — с тонкой иронической улыбкой сказал Ланжерон, за подтверждением оглядываясь опять на ближайшего Милорадовича. | “In that case he is inviting his doom by awaiting our attack,” said Langeron, with a subtly ironical smile, again glancing round for support to Miloradovich who was near him. |
| Но Милорадович, очевидно, в эту минуту думал менее всего о том, о чем спорили генералы. | But Miloradovich was at that moment evidently thinking of anything rather than of what the generals were disputing about. |
| — Ma foi 3, — сказал он, — завтра всё увидим на поле сражения. | “Ma foi!” said he, “tomorrow we shall see all that on the battlefield.” |
| Вейротер усмехнулся опять тою улыбкой, которая говорила, что ему смешно и странно встречать возражения от русских генералов и доказывать то, в чем не только он сам слишком хорошо был уверен, но в чем уверены были им государи императоры. | Weyrother again gave that smile which seemed to say that to him it was strange and ridiculous to meet objections from Russian generals and to have to prove to them what he had not merely convinced himself of, but had also convinced the sovereign Emperors of. |
| — Неприятель потушил огни, и слышен непрерывный шум в его лагере, — сказал он. — Что это значит? Или он удаляется, чего одного мы должны бояться, или он переменяет позицию (он усмехнулся). Но даже ежели бы он и занял позицию в Тюрасе, он только избавляет нас от больших хлопот, и распоряжения все, до малейших подробностей, остаются те же. | “The enemy has quenched his fires and a continual noise is heard from his camp,” said he. “What does that mean? Either he is retreating, which is the only thing we need fear, or he is changing his position.” (He smiled ironically.) “But even if he also took up a position in the Thuerassa, he merely saves us a great deal of trouble and all our arrangements to the minutest detail remain the same.” |
| — Каким же образом?.. — сказал князь Андрей, уже давно выжидавший случая выразить свои сомнения. | “How is that?…” began Prince Andrew, who had for long been waiting an opportunity to express his doubts. |
| Кутузов проснулся, тяжело откашлялся и оглянул генералов. | Kutuzov here woke up, coughed heavily, and looked round at the generals. |
| — Господа, диспозиция на завтра, даже на нынче (потому что уже первый час), не может быть изменена, — сказал он. — Вы ее слышали, и все мы исполним наш долг. А перед сражением нет ничего важнее… (он помолчал) как выспаться хорошенько. | “Gentlemen, the dispositions for tomorrow – or rather for today, for it is past midnight – cannot now be altered,” said he. “You have heard them, and we shall all do our duty. But before a battle, there is nothing more important…” he paused, “than to have a good sleep.” |
| Он сделал вид, что привстает. Генералы откланялись и удалились. Было уже за полночь. Князь Андрей вышел. | He moved as if to rise. The generals bowed and retired. It was past midnight. Prince Andrew went out. |
| Военный совет, на котором князю Андрею не удалось высказать своего мнения, как он надеялся, оставил в нем неясное и тревожное впечатление. Кто был прав: Долгоруков с Вейротером или Кутузов с Ланжероном и другими, не одобрявшими план атаки, он не знал. «Но неужели нельзя было Кутузову прямо высказать государю свои мысли? Неужели это не может иначе делаться? Неужели из-за придворных и личных соображений должно рисковать десятками тысяч и моей, моей жизнью?» — думал он. | The council of war, at which Prince Andrew had not been able to express his opinion as he had hoped to, left on him a vague and uneasy impression. Whether Dolgorukov and Weyrother, or Kutuzov, Langeron, and the others who did not approve of the plan of attack, were right – he did not know. “But was it really not possible for Kutuzov to state his views plainly to the Emperor? Is it possible that on account of court and personal considerations tens of thousands of lives, and my life, my life,” he thought, “must be risked?” |
| «Да, очень может быть, завтра убьют», — подумал он. И вдруг, при этой мысли о смерти, целый ряд воспоминаний, самых далеких и самых задушевных, восстал в его воображении; он вспоминал последнее прощание с отцом и женою; он вспомнил первые времена своей любви к ней; вспомнил о ее беременности, и ему стало жалко и ее и себя, и он в первично-размягченном и взволнованном состоянии вышел из избы, в которой он стоял с Несвицким, и стал ходить перед домом. | “Yes, it is very likely that I shall be killed tomorrow,” he thought. And suddenly, at this thought of death, a whole series of most distant, most intimate, memories rose in his imagination: he remembered his last parting from his father and his wife; he remembered the days when he first loved her. He thought of her pregnancy and felt sorry for her and for himself, and in a nervously emotional and softened mood he went out of the hut in which he was billeted with Nesvitski and began to walk up and down before it. |
| Ночь была туманная, и сквозь туман таинственно пробивался лунный свет. «Да, завтра, завтра! — думал он. — Завтра, может быть, все будет кончено для меня, всех этих воспоминаний не будет более, все эти воспоминания не будут иметь для меня более никакого смысла. Завтра же, может быть, — даже наверное завтра, я это предчувствую, в первый раз мне придется, наконец, показать все то, что я могу сделать». И ему представилось сражение, потеря его, сосредоточение боя на одном пункте и замешательство всех начальствующих лиц. И вот та счастливая минута, тот Тулон, которого так долго ждал он, наконец представляется ему. Он твердо и ясно говорит свое мнение Кутузову, и Вейротеру, и императорам. Все поражены верностью его соображения, но никто не берется исполнить его, и вот он берет полк, дивизию, выговаривает условие, чтоб уже никто не вмешивался в его распоряжения, и ведет свою дивизию к решительному пункту и один одерживает победу. А смерть и страдания? — говорит другой голос. Но князь Андрей не отвечает этому голосу и продолжает свои успехи. Он носит звание дежурного по армии при Кутузове, но делает все он один. Следующее сражение выиграно им одним. Кутузов сменяется, назначается он… Ну, а потом? — говорит опять другой голос, — а потом, ежели ты десять раз прежде этого не будешь ранен, убит или обманут; ну, а потом что́ ж? «Ну, а потом… — отвечает сам себе князь Андрей, — я не знаю, что будет потом, не хочу и не могу знать; но ежели хочу этого, хочу славы, хочу быть известным людям, хочу быть любимым ими, то ведь я не виноват, что я хочу этого, что одного этого я хочу, для одного этого я живу. Да, для одного этого! Я никогда никому не скажу этого, но, Боже мой! что же мне делать, ежели я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую. Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно. И как ни дороги, ни милы мне многие люди — отец, сестра, жена, — самые дорогие мне люди, — но, как ни страшно и ни неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать, за любовь вот этих людей», — подумал он, прислушиваясь к говору на дворе Кутузова. На дворе Кутузова слышались голоса укладывавшихся денщиков; один голос, вероятно кучера, дразнившего старого кутузовского повара, которого знал князь Андрей и которого звали Титом, говорил: «Тит, а Тит?» | The night was foggy and through the fog the moonlight gleamed mysteriously. “Yes, tomorrow, tomorrow!” he thought. “Tomorrow everything may be over for me! All these memories will be no more, none of them will have any meaning for me. Tomorrow perhaps, even certainly, I have a presentiment that for the first time I shall have to show all I can do.” And his fancy pictured the battle, its loss, the concentration of fighting at one point, and the hesitation of all the commanders. And then that happy moment, that Toulon for which he had so long waited, presents itself to him at last. He firmly and clearly expresses his opinion to Kutuzov, to Weyrother, and to the Emperors. All are struck by the justness of his views, but no one undertakes to carry them out, so he takes a regiment, a division – stipulates that no one is to interfere with his arrangements – leads his division to the decisive point, and gains the victory alone. “But death and suffering?” suggested another voice. Prince Andrew, however, did not answer that voice and went on dreaming of his triumphs. The dispositions for the next battle are planned by him alone. Nominally he is only an adjutant on Kutuzov’s staff, but he does everything alone. The next battle is won by him alone. Kutuzov is removed and he is appointed… “Well and then?” asked the other voice. “If before that you are not ten times wounded, killed, or betrayed, well… what then?…” “Well then,” Prince Andrew answered himself, “I don’t know what will happen and don’t want to know, and can’t, but if I want this – want glory, want to be known to men, want to be loved by them, it is not my fault that I want it and want nothing but that and live only for that. Yes, for that alone! I shall never tell anyone, but, oh God! what am I to do if I love nothing but fame and men’s esteem? Death, wounds, the loss of family – I fear nothing. And precious and dear as many persons are to me – father, sister, wife – those dearest to me – yet dreadful and unnatural as it seems, I would give them all at once for a moment of glory, of triumph over men, of love from men I don’t know and never shall know, for the love of these men here,” he thought, as he listened to voices in Kutuzov’s courtyard. The voices were those of the orderlies who were packing up; one voice, probably a coachman’s, was teasing Kutuzov’s old cook whom Prince Andrew knew, and who was called Tit. He was saying, “Tit, I say, Tit!” Akirill.com |
| — Ну, — отвечал старик. | “Well?” returned the old man. |
| — Тит, ступай молотить, — говорил шутник. | “Go, Tit, thresh a bit!” said the wag. |
| — Тьфу, ну те к черту, — раздавался голос, покрываемый хохотом денщиков и слуг. | “Oh, go to the devil!” called out a voice, drowned by the laughter of the orderlies and servants. |
| «И все-таки я люблю и дорожу только торжеством над всеми ими, дорожу этой таинственной силой и славой, которая вот тут надо мной носится в этом тумане!» | “All the same, I love and value nothing but triumph over them all, I value this mystic power and glory that is floating here above me in this mist!” |
| XIII | CHAPTER XIII |
| Ростов в эту ночь был со взводом во фланкёрской цепи, впереди отряда Багратиона. Гусары его попарно были рассыпаны в цепи; сам он ездил верхом по этой линии цепи, стараясь преодолеть сон, непреодолимо клонивший его. Позади его видно было огромное пространство неясно горевших в тумане костров нашей армии; впереди его была туманная темнота. Сколько ни вглядывался Ростов в эту туманную даль, он ничего не видел: то серелось, то как будто чернелось что-то; то мелькали как будто огоньки, там, где должен быть неприятель; то ему думалось, что это только в глазах блестит у него. Глаза его закрывались, и в воображении представлялся то государь, то Денисов, то московские воспоминания, и он опять поспешно открывал глаза, и близко перед собой он видел голову и уши лошади, на которой он сидел, иногда черные фигуры гусар, когда он в шести шагах наезжал на них, а вдали все ту же туманную темноту. «Отчего же? очень может быть, — думал Ростов, — что государь, встретив меня, даст поручение, как и всякому офицеру, скажет: „Поезжай, узнай, что там“. Много рассказывали же, как совершенно случайно он узнал так какого-то офицера и приблизил к себе. Что, ежели бы он приблизил меня к себе! О, как бы я охранял его, как бы я говорил ему всю правду, как бы я изобличал его обманщиков!» И Ростов, для того чтобы живо представить себе свою любовь и преданность государю, представлял себе врага или обманщика-немца, которого он с наслаждением не только убивал, но по щекам бил в глазах государя. Вдруг дальний крик разбудил Ростова. Он вздрогнул и открыл глаза. | That same night, Rostov was with a platoon on skirmishing duty in front of Bagration’s detachment. His hussars were placed along the line in couples and he himself rode along the line trying to master the sleepiness that kept coming over him. An enormous space, with our army’s campfires dimly glowing in the fog, could be seen behind him; in front of him was misty darkness. Rostov could see nothing, peer as he would into that foggy distance: now something gleamed gray, now there was something black, now little lights seemed to glimmer where the enemy ought to be, now he fancied it was only something in his own eyes. His eyes kept closing, and in his fancy appeared – now the Emperor, now Denisov, and now Moscow memories – and he again hurriedly opened his eyes and saw close before him the head and ears of the horse he was riding, and sometimes, when he came within six paces of them, the black figures of hussars, but in the distance was still the same misty darkness. “Why not?… It might easily happen,” thought Rostov, “that the Emperor will meet me and give me an order as he would to any other officer; he’ll say: ‘Go and find out what’s there.’ There are many stories of his getting to know an officer in just such a chance way and attaching him to himself! What if he gave me a place near him? Oh, how I would guard him, how I would tell him the truth, how I would unmask his deceivers!” And in order to realize vividly his love devotion to the sovereign, Rostov pictured to himself an enemy or a deceitful German, whom he would not only kill with pleasure but whom he would slap in the face before the Emperor. Suddenly a distant shout aroused him. He started and opened his eyes. |
| «Где я? Да, в цепи; лозунг и пароль — дышло, Ольмюц. Экая досада, что завтра эскадрон наш будет в резервах… — подумал он. — Попрошусь в дело. Это, может быть, единственный случай увидать государя. Да, теперь недолго до смены. Объеду еще раз и, как вернусь, пойду к генералу и попрошу его». Он поправился на седле и тронул лошадь, чтобы еще раз объехать своих гусар. Ему показалось, что было светлей. В левой стороне виднелся пологий освещенный скат и противоположный черный бугор, казавшийся крутым, как стена. На бугре этом было белое пятно, которого никак не мог понять Ростов: поляна ли это в лесу, освещенная месяцем, или оставшийся снег, или белые дома? Ему показалось даже, что по этому белому пятну зашевелилось что-то. «Должно быть, снег — это пятно; пятно — une tache, — думал Ростов. — Вот тебе и не таш…» | “Where am I? Oh yes, in the skirmishing line… pass and watchword – shaft, Olmutz. What a nuisance that our squadron will be in reserve tomorrow,” he thought. “I’ll ask leave to go to the front, this may be my only chance of seeing the Emperor. It won’t be long now before I am off duty. I’ll take another turn and when I get back I’ll go to the general and ask him.” He readjusted himself in the saddle and touched up his horse to ride once more round his hussars. It seemed to him that it was getting lighter. To the left he saw a sloping descent lit up, and facing it a black knoll that seemed as steep as a wall. On this knoll there was a white patch that Rostov could not at all make out: was it a glade in the wood lit up by the moon, or some unmelted snow, or some white houses? He even thought something moved on that white spot. “I expect it’s snow… that spot… a spot – une tache,” he thought. “There now… it’s not a tache… |
| «Наташа, сестра, черные глаза. На…ташка… (Вот удивится, когда ей скажу, как я увидал государя!) Наташку… ташку возьми…» — «Поправей-то, ваше благородие, а то тут кусты», — сказал голос гусара, мимо которого, засыпая, проезжал Ростов. Ростов вдруг поднял голову, которая опустилась уже до гривы лошади, и остановился подле гусара. Молодой детский сон непреодолимо клонил его. «Да, бишь, что я думал? — не забыть. Как с государем говорить буду? Нет, не то — это завтра. Да, да! На ташку, наступить… тупить нас — кого? Гусаров. А гусары и усы… По Тверской ехал этот гусар с усами, еще я подумал о нем, против самого Гурьева дома… Старик Гурьев… Эх, славный малый Денисов! Да, все это пустяки. Главное теперь — государь тут. Как он на меня смотрел, и хотелось ему что-то сказать, да он не смел… Нет, это я не смел. Да это пустяки, а главное — не забывать, что я нужное-то думал, да. На — ташку, нас — тупить, да, да, да. Это хорошо». И он опять упал головой на шею лошади. Вдруг ему показалось, что в него стреляют. «Что? Что? Что!.. Руби! Что?..» — заговорил, очнувшись, Ростов. В то мгновение, как он открыл глаза, Ростов услыхал перед собой, там, где был неприятель, протяжные крики тысячи голосов. Лошади его и гусара, стоявшего подле него, насторожили уши на эти крики. На том месте, с которого слышались крики, зажегся и потух один огонек, потом другой, и по всей линии французских войск на горе зажглись огни, и крики все более и более усиливались. Ростов слышал звуки французских слов, но не мог их разобрать. Слишком много гудело голосов. Только и слышно было: аааа! и рррр! | Natasha… sister, black eyes… Na… tasha… (Won’t she be surprised when I tell her how I’ve seen the Emperor?) Natasha… take my sabretache…” – “Keep to the right, your honor, there are bushes here,” came the voice of an hussar, past whom Rostov was riding in the act of falling asleep. Rostov lifted his head that had sunk almost to his horse’s mane and pulled up beside the hussar. He was succumbing to irresistible, youthful, childish drowsiness. “But what was I thinking? I mustn’t forget. How shall I speak to the Emperor? No, that’s not it – that’s tomorrow. Oh yes! Natasha… sabretache… saber them…Whom? The hussars… Ah, the hussars with mustaches. Along the Tverskaya Street rode the hussar with mustaches… I thought about him too, just opposite Guryev’s house… Old Guryev…. Oh, but Denisov’s a fine fellow. But that’s all nonsense. The chief thing is that the Emperor is here. How he looked at me and wished to say something, but dared not…. No, it was I who dared not. But that’s nonsense, the chief thing is not to forget the important thing I was thinking of. Yes, Na-tasha, sabretache, oh, yes, yes! That’s right!” And his head once more sank to his horse’s neck. All at once it seemed to him that he was being fired at. “What? What? What?… Cut them down! What?…” said Rostov, waking up. At the moment he opened his eyes his eyes he heard in front of him, where the enemy was, the long-drawn shouts of thousands of voices. His horse and the horse of the hussar near him pricked their ears at these shouts. Over there, where the shouting came from, a fire flared up and went out again, then another, and all along the French line on the hill fires flared up and the shouting grew louder and louder. Rostov could hear the sound of French words but could not distinguish them. The din of many voices was too great; all he could hear was: “ahahah!” and “rrrr!” |
| — Что это? Ты как думаешь? — обратился Ростов к гусару, стоявшему подле него. | “What’s that? What do you make of it?” said Rostov to the hussar beside him. |
| — Ведь это у неприятеля? | “That must be the enemy’s camp!” |
| Гусар ничего не ответил. | The hussar did not reply. |
| — Что ж, ты разве не слышишь? — довольно долго подождав ответа, опять спросил Ростов. | “Why, don’t you hear it?” Rostov asked again, after waiting for a reply. |
| — А кто ё знает, ваше благородие, — неохотно отвечал гусар. | “Who can tell, your honor?” replied the hussar reluctantly. |
| — По месту, должно быть, неприятель? — опять повторил Ростов. | “From the direction, it must be the enemy,” repeated Rostov. |
| — Може, он, а може, и так, — проговорил гусар, — дело ночное. Ну! шали! — крикнул он на свою лошадь, шевелившуюся под ним. | “It may be he or it may be nothing,” muttered the hussar. “It’s dark… Steady!” he cried to his fidgeting horse. |
| Лошадь Ростова тоже торопилась, била ногой по мерзлой земле, прислушиваясь к звукам и приглядываясь к огням. Крики голосов всё усиливались и усиливались и слились в общий гул, который могла произвести только несколькотысячная армия. Огни больше и больше распространялись, вероятно, по линии французского лагеря. Ростову уже не хотелось спать. Веселые, торжествующие крики в неприятельской армии возбудительно действовали на него. «Vive l’empereur, l’empereur!» 1 — уже ясно слышалось теперь Ростову. | Rostov’s horse was also getting restive: it pawed the frozen ground, pricking its ears at the noise and looking at the lights. The shouting grew still louder and merged into a general roar that only an army of several thousand men could produce. The lights spread farther and farther, probably along the line of the French camp. Rostov no longer wanted to sleep. The gay triumphant shouting of the enemy army had a stimulating effect on him. “Vive l’Empereur! L’Empereur!” he now heard distinctly. |
| — А недалеко, — должно быть, за ручьем, — сказал он стоявшему подле него гусару. | “They can’t be far off, probably just beyond the stream,” he said to the hussar beside him. |
| Гусар только вздохнул, ничего не отвечая, и прокашлялся сердито. По линии гусар послышался топот ехавшего рысью конного, и из ночного тумана вдруг выросла, представляясь громадным слоном, фигура гусарского унтер-офицера. | The hussar only sighed without replying and coughed angrily. The sound of horse’s hoofs approaching at a trot along the line of hussars was heard, and out of the foggy darkness the figure of a sergeant of hussars suddenly appeared, looming huge as an elephant. |
| — Ваше благородие, генералы! — сказал унтер-офицер, подъезжая к Ростову. | “Your honor, the generals!” said the sergeant, riding up to Rostov. |
| Ростов, продолжая оглядываться на огни и крики, поехал с унтер-офицером навстречу нескольким верховым, ехавшим по линии. Один был на белой лошади. Князь Багратион с князем Долгоруковым и адъютантами выехали посмотреть на странное явление огней и криков в неприятельской армии. Ростов, подъехав к Багратиону, рапортовал ему и присоединился к адъютантам, прислушиваясь к тому, что говорили генералы. | Rostov, still looking round toward the fires and the shouts, rode with the sergeant to meet some mounted men who were riding along the line. One was on a white horse. Prince Bagration and Prince Dolgorukov with their adjutants had come to witness the curious phenomenon of the lights and shouts in the enemy’s camp. Rostov rode up to Bagration, reported to him, and then joined the adjutants listening to what the generals were saying. |
| — Поверьте, — говорил князь Долгоруков, обращаясь к Багратиону, — что это больше ничего как хитрость: он отступил и в ариергарде велел зажечь огни и шуметь, чтоб обмануть нас. | “Believe me,” said Prince Dolgorukov, addressing Bagration, “it is nothing but a trick! He has retreated and ordered the rearguard to kindle fires and make a noise to deceive us.” |
| — Едва ли, — сказал Багратион, — с вечера я их видел на том бугре; коли ушли, так и оттуда снялись. Господин офицер, — обратился князь Багратион к Ростову, — стоят там еще его фланкёры? | “Hardly,” said Bagration. “I saw them this evening on that knoll; if they had retreated they would have withdrawn from that too…. Officer!” said Bagration to Rostov, “are the enemy’s skirmishers still there?” |
| — С вечера стояли. А теперь не могу знать, ваше сиятельство. Прикажите, я съезжу с гусарами, — сказал Ростов. | “They were there this evening, but now I don’t know, your excellency. Shall I go with some of my hussars to see?” replied Rostov. |
| Багратион остановился и, не отвечая, в тумане старался разглядеть лицо Ростова. | Bagration stopped and, before replying, tried to see Rostov’s face in the mist. |
| — А что ж, съездите, — сказал он, помолчав немного. | “Well, go and see,” he said, after a pause. |
| — Слушаю-с. | “Yes, sir.” |
| Ростов дал шпоры лошади, окликнул унтер-офицера Федченку и еще двух гусар, приказал им ехать за собою и рысью поехал под гору по направлению к все продолжавшимся крикам. Ростову и жутко и весело было ехать одному с тремя гусарами туда, в эту таинственную и опасную туманную даль, где никто не был прежде его. Багратион закричал ему с горы, чтобы он не ездил дальше ручья, но Ростов сделал вид, как будто не слыхал его слов, и, не останавливаясь, ехал дальше и дальше, беспрестанно обманываясь, принимая кусты за деревья и рытвины за людей и беспрестанно объясняя свои обманы. Спустившись рысью под гору, он уже не видал ни наших, ни неприятельских огней, но громче, яснее слышал крики французов. В лощине он увидал перед собой что-то вроде реки, но когда он доехал до нее, он узнал проезженную дорогу. Выехав на дорогу, он придержал лошадь в нерешительности: ехать по ней или пересечь ее и ехать по черному полю в гору. Ехать по светлевшей в тумане дороге было безопаснее, потому что скорее можно было рассмотреть людей. «Пошел за мной», — проговорил он, пересек дорогу и стал подниматься галопом на гору, к тому месту, где с вечера стояли французские пикеты. | Rostov spurred his horse, called to Sergeant Fedchenko and two other hussars, told them to follow him, and trotted downhill in the direction from which the shouting came. He felt both frightened and pleased to be riding alone with three hussars into that mysterious and dangerous misty distance where no one had been before him. Bagration called to him from the hill not to go beyond the stream, but Rostov pretended not to hear him and did not stop but rode on and on, continually mistaking bushes for trees and gullies for men and continually discovering his mistakes. Having descended the hill at a trot, he no longer saw either our own or the enemy’s fires, but heard the shouting of the French more loudly and distinctly. In the valley he saw before him something like a river, but when he reached it he found it was a road. Having come out onto the road he reined in his horse, hesitating whether to ride along it or cross it and ride over the black field up the hillside. To keep to the road which gleamed white in the mist would have been safer because it would be easier to see people coming along it. “Follow me!” said he, crossed the road, and began riding up the hill at a gallop toward the point where the French pickets had been standing that evening. |
| — Ваше благородие, вот он! — проговорил сзади один из гусар. | “Your honor, there he is!” cried one of the hussars behind him. |
| И не успел еще Ростов разглядеть что-то, вдруг зачерневшееся в тумане, как блеснул огонек, щелкнул выстрел, и пуля, как будто жалуясь на что-то, зажужжала высоко в тумане и вылетела из слуха. Другое ружье не выстрелило, но блеснул огонек на полке. Ростов повернул лошадь и галопом поехал назад. Еще раздались в разных промежутках четыре выстрела, и на разные тоны запели пули где-то в тумане. Ростов придержал лошадь, повеселевшую так же, как и он, от выстрелов, и поехал шагом. «Ну-ка еще, ну-ка еще!» — говорил в его душе какой-то веселый голос. Но выстрелов больше не было. | And before Rostov had time to make out what the black thing was that had suddenly appeared in the fog, there was a flash, followed by a report, and a bullet whizzing high up in the mist with a plaintive sound passed out of hearing. Another musket missed fire but flashed in the pan. Rostov turned his horse and galloped back. Four more reports followed at intervals, and the bullets passed somewhere in the fog singing in different tones. Rostov reined in his horse, whose spirits had risen, like his own, at the firing, and went back at a footpace. “Well, some more! Some more!” a merry voice was saying in his soul. But no more shots came. |
| Только подъезжая к Багратиону, Ростов опять пустил свою лошадь в галоп и, держа руку у козырька, подъехал к нему. | Only when approaching Bagration did Rostov let his horse gallop again, and with his hand at the salute rode up to the general. |
| Долгоруков все настаивал на своем мнении, что французы отступили и только для того, чтобы обмануть нас, разложили огни. | Dolgorukov was still insisting that the French had retreated and had only lit fires to deceive us. |
| — Что же это доказывает? — говорил он в то время, как Ростов подъехал к ним. — Они могли отступить и оставить пикеты. | “What does that prove?” he was saying as Rostov rode up. “They might retreat and leave the pickets.” |
| — Видно, еще не все ушли, князь, — сказал Багратион. — До завтрашнего утра, завтра всё узнаем. | “It’s plain that they have not all gone yet, Prince,” said Bagration. “Wait till tomorrow morning, we’ll find out everything tomorrow.” |
| — На горе пикет, ваше сиятельство, все там же, где был с вечера, — доложил Ростов, нагибаясь вперед, держа руку у козырька и не в силах удержать улыбку веселья, вызванного в нем его поездкой и, главное, звуками пуль. | “The picket is still on the hill, your excellency, just where it was in the evening,” reported Rostov, stooping forward with his hand at the salute and unable to repress the smile of delight induced by his ride and especially by the sound of the bullets. |
| — Хорошо, хорошо, — сказал Багратион, — благодарю вас, господин офицер. | “Very good, very good,” said Bagration. “Thank you, officer.” |
| — Ваше сиятельство, — сказал Ростов, — позвольте вас просить. | “Your excellency,” said Rostov, “may I ask a favor?” |
| — Что такое? | “What is it?” |
| — Завтра эскадрон наш назначен в резервы; позвольте вас просить прикомандировать меня к первому эскадрону. | “Tomorrow our squadron is to be in reserve. May I ask to be attached to the first squadron?” |
| — Как фамилия? | “What’s your name?” |
| — Граф Ростов. | “Count Rostov.” |
| — А, хорошо. Оставайся при мне ординарцем. | “Oh, very well, you may stay in attendance on me.” |
| — Ильи Андреича сын? — сказал Долгоруков. | “Count Ilya Rostov’s son?” asked Dolgorukov. |
| Но Ростов не отвечал ему. | But Rostov did not reply. |
| — Так я буду надеяться, ваше сиятельство. | “Then I may reckon on it, your excellency?” |
| — Я прикажу. | “I will give the order.” |
| «Завтра, очень может быть, пошлют с каким-нибудь приказанием к государю, — подумал он. — Слава Богу!» | “Tomorrow very likely I may be sent with some message to the Emperor,” thought Rostov. “Thank God!” |
| Крики и огни в неприятельской армии происходили оттого, что в то время, как по войскам читали приказ Наполеона, сам император верхом объезжал свои бивуаки. Солдаты, увидав императора, зажигали пуки соломы и с криками «vive l’empereur!» бежали за ним. Приказ Наполеона был следующий: | The fires and shouting in the enemy’s army were occasioned by the fact that while Napoleon’s proclamation was being read to the troops the Emperor himself rode round his bivouacs. The soldiers, on seeing him, lit wisps of straw and ran after him, shouting, “Vive l’Empereur!” Napoleon’s proclamation was as follows: |
| «Солдаты! Русская армия выходит против вас, чтобы отмстить за австрийскую, ульмскую армию. Это те же батальоны, которые вы разбили при Голлабрунне и которые вы с тех пор преследовали постоянно до этого места. Позиции, которые мы занимаем, — могущественны, и пока они будут идти, чтоб обойти меня справа, они выставят мне фланг! Солдаты! Я сам буду руководить вашими батальонами. Я буду держаться далеко от огня, если вы, с вашей обычной храбростью, внесете в ряды неприятельские беспорядок и смятение; но если победа будет хоть одну минуту сомнительна, вы увидите вашего императора, подвергающегося первым ударам неприятеля, потому что не может быть колебания в победе, особенно в тот день, в который идет речь о чести французской пехоты, которая так необходима для чести своей нации. | Soldiers! The Russian army is advancing against you to avenge the Austrian army of Ulm. They are the same battalions you broke at Hollabrunn and have pursued ever since to this place. The position we occupy is a strong one, and while they are marching to go round me on the right they will expose a flank to me. Soldiers! I will myself direct your battalions. I will keep out of fire if you with your habitual valor carry disorder and confusion into the enemy’s ranks, but should victory be in doubt, even for a moment, you will see your Emperor exposing himself to the first blows of the enemy, for there must be no doubt of victory, especially on this day when what is at stake is the honor of the French infantry, so necessary to the honor of our nation. |
| Под предлогом увода раненых не расстраивать ряда! Каждый да будет вполне проникнут мыслию, что надо победить этих наемников Англии, воодушевленных такою ненавистью против нашей нации. Эта победа окончит наш поход, и мы можем возвратиться на зимние квартиры, где застанут нас новые французские войска, которые формируются во Франции; и тогда мир, который я заключу, будет достоин моего народа, вас и меня. Наполеон». | Do not break your ranks on the plea of removing the wounded! Let every man be fully imbued with the thought that we must defeat these hirelings of England, inspired by such hatred of our nation! This victory will conclude our campaign and we can return to winter quarters, where fresh French troops who are being raised in France will join us, and the peace I shall conclude will be worthy of my people, of you, and of myself. NAPOLEON |
| XIV | CHAPTER XIV |
| В пять часов утра еще было совсем темно. Войска центра, резервов и правый фланг Багратиона стояли еще неподвижно, но на левом фланге колонны пехоты, кавалерии и артиллерии, долженствовавшие первые спуститься с высот, для того чтобы атаковать французский правый фланг и отбросить его, по диспозиции, в Богемские горы, уже зашевелились и начали подниматься с своих ночлегов. Дым от костров, в которые бросали все лишнее, ел глаза. Было холодно и темно. Офицеры торопливо пили чай и завтракали, солдаты пережевывали сухари, отбивали ногами дробь, согреваясь, и стекались против огней, бросая в дрова остатки балаганов, стулья, столы, колеса, кадушки, все лишнее, что нельзя было увезти с собою. Австрийские колонновожатые сновали между русскими войсками и служили предвестниками выступления. Как только показывался австрийский офицер около стоянки полкового командира, полк начинал шевелиться: солдаты сбегались от костров, прятали в голенища трубочки, мешочки в повозки, разбирали ружья и строились. Офицеры застегивались, надевали шпаги и ранцы и, покрикивая, обходили ряды; обозные и денщики запрягали, укладывали и увязывали повозки. Адъютанты, батальонные и полковые командиры садились верхами, крестились, отдавали последние приказания, наставления и поручения остающимся обозным, и звучал однообразный топот тысячей ног. Колонны двигались, не зная куда и не видя от окружавших людей, от дыма и от усиливающегося тумана ни той местности, из которой они выходили, ни той, в которую они вступали. | At five in the morning it was still quite dark. The troops of the center, the reserves, and Bagration’s right flank had not yet moved, but on the left flank the columns of infantry, cavalry, and artillery, which were to be the first to descend the heights to attack the French right flank and drive it into the Bohemian mountains according to plan, were already up and astir. The smoke of the campfires, into which they were throwing everything superfluous, made the eyes smart. It was cold and dark. The officers were hurriedly drinking tea and breakfasting, the soldiers, munching biscuit and beating a tattoo with their feet to warm themselves, gathering round the fires throwing into the flames the remains of sheds, chairs, tables, wheels, tubs, and everything that they did not want or could not carry away with them. Austrian column guides were moving in and out among the Russian troops and served as heralds of the advance. As soon as an Austrian officer showed himself near a commanding officer’s quarters, the regiment began to move: the soldiers ran from the fires, thrust their pipes into their boots, their bags into the carts, got their muskets ready, and formed rank. The officers buttoned up their coats, buckled on their swords and pouches, and moved along the ranks shouting. The train drivers and orderlies harnessed and packed the wagons and tied on the loads. The adjutants and battalion and regimental commanders mounted, crossed themselves, gave final instructions, orders, and commissions to the baggage men who remained behind, and the monotonous tramp of thousands of feet resounded. The column moved forward without knowing where and unable, from the masses around them, the smoke and the increasing fog, to see either the place they were leaving or that to which they were going. |
| Солдат в движении так же окружен, ограничен и влеком своим полком, как моряк кораблем, на котором он находится. Как бы далеко он ни прошел, в какие бы странные, неведомые и опасные широты ни вступил он, вокруг него — как для моряка всегда и везде те же палубы, мачты, канаты своего корабля — всегда и везде те же товарищи, те же ряды, тот же фельдфебель Иван Митрич, та же ротная собака Жучка, то же начальство. Солдат редко желает знать те широты, в которых находится весь корабль его; но в день сражения, Бог знает как и откуда, в нравственном мире войска слышится одна для всех строгая нота, которая звучит приближением чего-то решительного и торжественного и вызывает их на несвойственное им любопытство. Солдаты в дни сражений возбужденно стараются выйти из интересов своего полка, прислушиваются, приглядываются и жадно расспрашивают о том, что делается вокруг них. | A soldier on the march is hemmed in and borne along by his regiment as much as a sailor is by his ship. However far he has walked, whatever strange, unknown, and dangerous places he reaches, just as a sailor is always surrounded by the same decks, masts, and rigging of his ship, so the soldier always has around him the same comrades, the same ranks, the same sergeant major Ivan Mitrich, the same company dog Jack, and the same commanders. The sailor rarely cares to know the latitude in which his ship is sailing, but on the day of battle – heaven knows how and whence – a stern note of which all are conscious sounds in the moral atmosphere of an army, announcing the approach of something decisive and solemn, and awakening in the men an unusual curiosity. On the day of battle the soldiers excitedly try to get beyond the interests of their regiment, they listen intently, look about, and eagerly ask concerning what is going on around them. |
| Туман стал так силен, что, несмотря на то, что рассветало, не видно было в десяти шагах перед собою. Кусты казались громадными деревьями, ровные места — обрывами и скатами. Везде, со всех сторон, можно было столкнуться с невидимым в десяти шагах неприятелем. Но долго шли колонны всё в том же тумане, спускаясь и поднимаясь на горы, минуя сады и ограды, по новой, непонятной местности, нигде не сталкиваясь с неприятелем. Напротив того, то впереди, то сзади, со всех сторон, солдаты узнавали, что идут по тому же направлению наши русские колонны. Каждому солдату приятно становилось на душе оттого, что он знал, что туда же, куда он идет, то есть неизвестно куда, идет еще много, много наших. | The fog had grown so dense that though it was growing light they could not see ten paces ahead. Bushes looked like gigantic trees and level ground like cliffs and slopes. Anywhere, on any side, one might encounter an enemy invisible ten paces off. But the columns advanced for a long time, always in the same fog, descending and ascending hills, avoiding gardens and enclosures, going over new and unknown ground, and nowhere encountering the enemy. On the contrary, the soldiers became aware that in front, behind, and on all sides, other Russian columns were moving in the same direction. Every soldier felt glad to know that to the unknown place where he was going, many more of our men were going too. |
| — Ишь ты, и курские прошли, — говорили в рядах. | “There now, the Kurskies have also gone past,” was being said in the ranks. |
| — Страсть, братец ты мой, что войски нашей собралось! Вечор, посмотрел, как огни разложили, конца-краю не видать. Москва — одно слово! | “It’s wonderful what a lot of our troops have gathered, lads! Last night I looked at the campfires and there was no end of them. A regular Moscow!” |
| Хотя никто из колонных начальников не подъезжал к рядам и не говорил с солдатами (колонные начальники, как мы видели на военном совете, были не в духе и недовольны предпринимаемым делом и потому только исполняли приказания и не заботились о том, чтобы повеселить солдат), несмотря на то, солдаты шли весело, как и всегда идя в дело, в особенности в наступательное. Но, пройдя около часу всё в густом тумане, большая часть войска должна была остановиться, и по рядам пронеслось неприятное сознание совершающегося беспорядка и бестолковщины. Каким образом передается это сознание, весьма трудно определить; но несомненно то, что оно передается необыкновенно верно и быстро разливается, незаметно и неудержимо, как вода по лощине. Ежели бы русское войско было одно, без союзников, то, может быть, еще прошло бы много времени, пока это сознание беспорядка сделалось бы общею уверенностью; но теперь, с особенным удовольствием и естественностью относя причину беспорядков к бестолковым немцам, все убедились в том, что происходит вредная путаница, которую наделали колбасники. | Though none of the column commanders rode up to the ranks or talked to the men (the commanders, as we saw at the council of war, were out of humor and dissatisfied with the affair, and so did not exert themselves to cheer the men but merely carried out the orders), yet the troops marched gaily, as they always do when going into action, especially to an attack. But when they had marched for about an hour in the dense fog, the greater part of the men had to halt and an unpleasant consciousness of some dislocation and blunder spread through the ranks. How such a consciousness is communicated is very difficult to define, but it certainly is communicated very surely, and flows rapidly, imperceptibly, and irrepressibly, as water does in a creek. Had the Russian army been alone without any allies, it might perhaps have been a long time before this consciousness of mismanagement became a general conviction, but as it was, the disorder was readily and naturally attributed to the stupid Germans, and everyone was convinced that a dangerous muddle had been occasioned by the sausage eaters. |
| — Что стали-то? Аль загородили? Или уж на француза наткнулись? | “Why have we stopped? Is the way blocked? Or have we already come up against the French?” |
| — Нет, не слыхать. А то палить бы стал. | “No, one can’t hear them. They’d be firing if we had.” |
| — То-то торопили выступать, а выступили — стали без толку посереди поля, — всё немцы проклятые путают. Эки черти бестолковые! | “They were in a hurry enough to start us, and now here we stand in the middle of a field without rhyme or reason. It’s all those damned Germans’ muddling! What stupid devils!” |
| — То-то я бы их и пустил наперед. А то небось позади жмутся. Вот и стой теперь не емши. | “Yes, I’d send them on in front, but no fear, they’re crowding up behind. And now here we stand hungry.” |
| — Да что, скоро ли там? Кавалерия, говорят, дорогу загородила, — говорил офицер. | “I say, shall we soon be clear? They say the cavalry are blocking the way,” said an officer. |
| — Эй, немцы проклятые, своей земли не знают! — говорил другой. | “Ah, those damned Germans! They don’t know their own country!” said another. |
| — Вы какой дивизии? — кричал, подъезжая, адъютант. | “What division are you?” shouted an adjutant, riding up. |
| — Осьмнадцатой. | “The Eighteenth.” |
| — Так зачем же вы здесь? вам давно бы впереди должно быть, теперь до вечера не пройдете. Вот распоряжения-то дурацкие; сами не знают, что делают, — говорил офицер и отъезжал. | “Then why are you here? You should have gone on long ago, now you won’t get there till evening.” “What stupid orders! They don’t themselves know what they are doing!” said the officer and rode off. |
| Потом проезжал генерал и сердито не по-русски кричал что-то. | Then a general rode past shouting something angrily, not in Russian. |
| — Тафа-лафа, а что бормочет, ничего не разберешь, — говорил солдат, передразнивая отъехавшего генерала. — Расстрелял бы я их, подлецов! | “Tafa-lafa! But what he’s jabbering no one can make out,” said a soldier, mimicking the general who had ridden away. “I’d shoot them, the scoundrels!” |
| — В девятом часу велено на месте быть, а мы и половины не прошли. Вот так распоряжения! — повторялось с разных сторон. | “We were ordered to be at the place before nine, but we haven’t got halfway. Fine orders!” was being repeated on different sides. |
| И чувство энергии, с которым выступали в дело войска, начало обращаться в досаду и в злобу на бестолковые распоряжения и на немцев. | And the feeling of energy with which the troops had started began to turn into vexation and anger at the stupid arrangements and at the Germans. |
| Причина путаницы заключалась в том, что во время движения австрийской кавалерии, шедшей на левом фланге, высшее начальство нашло, что наш центр слишком отдален от правого фланга, и всей кавалерии велено было перейти на правую сторону. Несколько тысяч кавалерии продвигалось перед пехотой, и пехота должна была ждать. | The cause of the confusion was that while the Austrian cavalry was moving toward our left flank, the higher command found that our center was too far separated from our right flank and the cavalry were all ordered to turn back to the right. Several thousand cavalry crossed in front of the infantry, who had to wait. |
| Впереди произошло столкновение между австрийским колонновожатым и русским генералом. Русский генерал кричал, требуя, чтобы остановлена была конница; австриец доказывал, что виноват был не он, а высшее начальство. Войска между тем стояли, скучая и падая духом. После часовой задержки войска двинулись, наконец, дальше и стали спускаться под гору. Туман, расходившийся на горе, только гуще расстилался в низах, куда спустились войска. Впереди, в тумане, раздался один, другой выстрел, сначала нескладно, в разных промежутках: трат-та… тат, а потом все складнее и чаще, и завязалось дело над речкою Гольдбахом. | At the front an altercation occurred between an Austrian guide and a Russian general. The general shouted a demand that the cavalry should be halted, the Austrian argued that not he, but the higher command, was to blame. The troops meanwhile stood growing listless and dispirited. After an hour’s delay they at last moved on, descending the hill. The fog that was dispersing on the hill lay still more densely below, where they were descending. In front in the fog a shot was heard and then another, at first irregularly at varying intervals – trata… tat – and then more and more regularly and rapidly, and the action at the Goldbach Stream began. |
| Не рассчитывая встретить внизу над речкою неприятеля и нечаянно в тумане наткнувшись на него, не слыша сло́ва одушевления от высших начальников, с распространившимся по войскам сознанием, что было опоздано, и, главное, в густом тумане не видя ничего впереди и кругом себя, русские лениво и медленно перестреливались с неприятелем, подвигались вперед и опять останавливались, не получая вовремя приказаний от начальников и адъютантов, которые блудили по туману в незнакомой местности, не находя своих частей войск. Так началось дело для первой, второй и третьей колонны, которые спустились вниз. Четвертая колонна, при которой находился сам Кутузов, стояла на Праценских высотах. | Not expecting to come on the enemy down by the stream, and having stumbled on him in the fog, hearing no encouraging word from their commanders, and with a consciousness of being too late spreading through the ranks, and above all being unable to see anything in front or around them in the thick fog, the Russians exchanged shots with the enemy lazily and advanced and again halted, receiving no timely orders from the officers or adjutants who wandered about in the fog in those unknown surroundings unable to find their own regiments. In this way the action began for the first, second, and third columns, which had gone down into the valley. The fourth column, with which Kutuzov was, stood on the Pratzen Heights. |
| XIV | |
| В низах, где началось дело, был все еще густой туман, наверху прояснело, но все не видно было ничего из того, что происходило впереди. Были ли все силы неприятеля, как мы предполагали, за десять верст от нас, или он был тут, в этой черте тумана, — никто не знал, до девятого часа. | Below, where the fight was beginning, there was still thick fog; on the higher ground it was clearing, but nothing could be seen of what was going on in front. Whether all the enemy forces were, as we supposed, six miles away, or whether they were near by in that sea of mist, no one knew till after eight o’clock. |
| Было девять часов утра. Туман сплошным морем расстилался понизу, но при деревне Шлапанице, на высоте, на которой стоял Наполеон, окруженный своими маршалами, было совершенно светло. Над ним было ясное голубое небо, и огромный шар солнца, как огромный пустотелый багровый поплавок, колыхался на поверхности молочного моря тумана. Не только все французские войска, но сам Наполеон со штабом находился не по ту сторону ручьев и низов деревень Сокольниц и Шлапаниц, за которыми мы намеревались занять позицию и начать дело, но по сю сторону, так близко от наших войск, что Наполеон простым глазом мог в нашем войске отличать конного от пешего. Наполеон стоял несколько впереди своих маршалов на маленькой серой арабской лошади, в синей шинели, в той самой, в которой он делал итальянскую кампанию. Он молча вглядывался в холмы, которые как бы выступали из моря тумана и по которым вдалеке двигались русские войска, и прислушивался к звукам стрельбы в лощине. В то время еще худое лицо его не шевелилось ни одним мускулом; блестящие глаза были неподвижно устремлены на одно место. Его предположения оказались верными. Русские войска частью уже спустились в лощину к прудам и озерам, частью очищали те Праценские высоты, которые он намерен был атаковать и считал ключом позиции. Он видел среди тумана, как в углублении, составляемом двумя горами около деревни Прац, всё по одному направлению к лощинам двигались, блестя штыками, русские колонны и одна за другою скрывались в море тумана. По сведениям, полученным им с вечера, по звукам колес и шагов, слышанным ночью на аванпостах, по беспорядочности движения русских колонн, по всем предположениям он ясно видел, что союзники считали его далеко впереди себя, что колонны, двигавшиеся близ Працена, составляли центр русской армии и что центр уже достаточно ослаблен для того, чтобы успешно атаковать его. Но он все еще не начинал дела. | It was nine o’clock in the morning. The fog lay unbroken like a sea down below, but higher up at the village of Schlappanitz where Napoleon stood with his marshals around him, it was quite light. Above him was a clear blue sky, and the sun’s vast orb quivered like a huge hollow, crimson float on the surface of that milky sea of mist. The whole French army, and even Napoleon himself with his staff, were not on the far side of the streams and hollows of Sokolnitz and Schlappanitz beyond which we intended to take up our position and begin the action, but were on this side, so close to our own forces that Napoleon with the naked eye could distinguish a mounted man from one on foot. Napoleon, in the blue cloak which he had worn on his Italian campaign, sat on his small gray Arab horse a little in front of his marshals. He gazed silently at the hills which seemed to rise out of the sea of mist and on which the Russian troops were moving in the distance, and he listened to the sounds of firing in the valley. Not a single muscle of his face – which in those days was still thin – moved. His gleaming eyes were fixed intently on one spot. His predictions were being justified. Part of the Russian force had already descended into the valley toward the ponds and lakes and part were leaving these Pratzen Heights which he intended to attack and regarded as the key to the position. He saw over the mist that in a hollow between two hills near the village of Pratzen, the Russian columns, their bayonets glittering, were moving continuously in one direction toward the valley and disappearing one after another into the mist. From information he had received the evening before, from the sound of wheels and footsteps heard by the outposts during the night, by the disorderly movement of the Russian columns, and from all indications, he saw clearly that the allies believed him to be far away in front of them, and that the columns moving near Pratzen constituted the center of the Russian army, and that that center was already sufficiently weakened to be successfully attacked. But still he did not begin the engagement. |
| Нынче был для него торжественный день — годовщина его коронования. Перед утром он задремал на несколько часов и, здоровый, веселый, свежий, в том счастливом расположении духа, в котором все кажется возможным и все удается, сел на лошадь и выехал в поле. Он стоял неподвижно, глядя на виднеющиеся из-за тумана высоты, и на холодном лице его был тот особый оттенок самоуверенного, заслуженного счастья, который бывает на лице влюбленного и счастливого мальчика. Маршалы стояли позади его и не смели развлекать его внимание. Он смотрел то на Праценские высоты, то на выплывавшее из тумана солнце. | Today was a great day for him – the anniversary of his coronation. Before dawn he had slept for a few hours, and refreshed, vigorous, and in good spirits, he mounted his horse and rode out into the field in that happy mood in which everything seems possible and everything succeeds. He sat motionless, looking at the heights visible above the mist, and his cold face wore that special look of confident, self-complacent happiness that one sees on the face of a boy happily in love. The marshals stood behind him not venturing to distract his attention. He looked now at the Pratzen Heights, now at the sun floatinge up out of the mist. |
| Когда солнце совершенно вышло из тумана и ослепляющим блеском брызнуло по полям и туману (как будто он только ждал этого для начала дела), он снял перчатку с красивой белой руки, сделал ею знак маршалам и отдал приказание начинать дело. Маршалы, сопутствуемые адъютантами, поскакали в разные стороны, и через несколько минут быстро двинулись главные силы французской армии к тем Праценским высотам, которые все более и более очищались русскими войсками, спускавшимися налево в лощину. | When the sun had entirely emerged from the fog, and fields and mist were aglow with dazzling light – as if he had only awaited this to begin the action – he drew the glove from his shapely white hand, made a sign with it to the marshals, and ordered the action to begin. The marshals, accompanied by adjutants, galloped off in different directions, and a few minutes later the chief forces of the French army moved rapidly toward those Pratzen Heights which were being more and more denuded by Russian troops moving down the valley to their left. |
| XV | CHAPTER XV |
| В восемь часов Кутузов выехал верхом к Працу, впереди четвертой милорадовичевской колонны, той, которая должна была занять места колонн Пржебышевского и Ланжерона, спустившихся уже вниз. Он поздоровался с людьми переднего полка и отдал приказание к движению, показывая тем, что он сам намерен был вести эту колонну. Выехав к деревне Прац, он остановился. Князь Андрей, в числе огромного количества лиц, составлявших свиту главнокомандующего, стоял позади его. Князь Андрей чувствовал себя взволнованным, раздраженным и вместе с тем сдержанно спокойным, каким бывает человек при наступлении давно желанной минуты. Он твердо был уверен, что нынче был день его Тулона или его Аркольского моста. Как это случится, он не знал, но он твердо был уверен, что это будет. Местность и положение наших войск были ему известны, насколько они могли быть известны кому-нибудь из нашей армии. Его собственный стратегический план, который, очевидно, теперь и думать нечего было привести в исполнение, был им забыт. Теперь, уже входя в план Вейротера, князь Андрей обдумывал могущие произойти случайности и делал новые соображения, такие, в которых могли бы потребоваться его быстрота соображения и решительность. | At eight o’clock Kutuzov rode to Pratzen at the head of the fourth column, Miloradovich’s, the one that was to take the place of Przebyszewski’s and Langeron’s columns which had already gone down into the valley. He greeted the men of the foremost regiment and gave them the order to march, thereby indicating that he intended to lead that column himself. When he had reached the village of Pratzen he halted. Prince Andrew was behind, among the immense number forming the commander in chief’s suite. He was in a state of suppressed excitement and irritation, though controlledly calm as a man is at the approach of a long-awaited moment. He was firmly convinced that this was the day of his Toulon, or his bridge of Arcola. How it would come about he did not know, but he felt sure it would do so. The locality and the position of our troops were known to him as far as they could be known to anyone in our army. His own strategic plan, which obviously could not now be carried out, was forgotten. Now, entering into Weyrother’s plan, Prince Andrew considered possible contingencies and formed new projects such as might call for his rapidity of perception and decision. |
| Налево внизу, в тумане, слышалась перестрелка между невидными войсками. Там, казалось князю Андрею, сосредоточится сражение, там встретится препятствие, и «туда-то я буду послан, — думал он, — с бригадой или дивизией, и там-то со знаменем в руке я пойду вперед и сломлю все, что будет предо мной». | To the left down below in the mist, the musketry fire of unseen forces could be heard. It was there Prince Andrew thought the fight would concentrate. “There we shall encounter difficulties, and there,” thought he, “I shall be sent with a brigade or division, and there, standard in hand, I shall go forward and break whatever is in front of me.” |
| Князь Андрей не мог равнодушно смотреть на знамена проходивших батальонов. Глядя на знамя, ему все думалось: может быть, это то самое знамя, с которым мне придется идти впереди войск. | He could not look calmly at the standards of the passing battalions. Seeing them he kept thinking, “That may be the very standard with which I shall lead the army.” |
| Ночной туман к утру оставил на высотах только иней, переходивший в росу, в лощинах же туман расстилался еще молочно-белым морем. Ничего не было видно в той лощине налево, куда спустились наши войска и откуда долетали звуки стрельбы. Над высотами было темное ясное небо, и направо — огромный шар солнца. Впереди, далеко, на том берегу туманного моря виднелись выступающие лесистые холмы, на которых должна была быть неприятельская армия, и виднелось что-то. Вправо вступала в область тумана гвардия, звучавшая топотом и колесами и изредка блестевшая штыками; налево, за деревней, такие же массы кавалерии подходили и скрывались в море тумана. Спереди и сзади двигалась пехота. Главнокомандующий стоял на выезде деревни, пропуская мимо себя войска. Кутузов в это утро казался изнуренным и раздражительным. Шедшая мимо его пехота остановилась без приказания, очевидно потому, что впереди что-нибудь задержало ее. | In the morning all that was left of the night mist on the heights was a hoar frost now turning to dew, but in the valleys it still lay like a milk-white sea. Nothing was visible in the valley to the left into which our troops had descended and from whence came the sounds of firing. Above the heights was the dark clear sky, and to the right the vast orb of the sun. In front, far off on the farther shore of that sea of mist, some wooded hills were discernible, and it was there the enemy probably was, for something could be descried. On the right the Guards were entering the misty region with a sound of hoofs and wheels and now and then a gleam of bayonets; to the left beyond the village similar masses of cavalry came up and disappeared in the sea of mist. In front and behind moved infantry. The commander in chief was standing at the end of the village letting the troops pass by him. That morning Kutuzov seemed worn and irritable. The infantry passing before him came to a halt without any command being given, apparently obstructed by something in front. |
| — Да скажите же, наконец, чтобы строились в батальонные колонны и шли в обход деревни, — сердито сказал Кутузов подъехавшему генералу. — Как же вы не поймете, ваше превосходительство, милостивый государь, что растянуться по этому дефилею улицы деревни нельзя, когда мы идем против неприятеля. | “Do order them to form into battalion columns and go round the village!” he said angrily to a general who had ridden up. “Don’t you understand, your excellency, my dear sir, that you must not defile through narrow village streets when we are marching against the enemy?” |
| — Я предполагал построиться за деревней, ваше высокопревосходительство, — отвечал генерал. | “I intended to re-form them beyond the village, your excellency,” answered the general. |
| Кутузов желчно засмеялся. | Kutuzov laughed bitterly. |
| — Хороши вы будете, развертывая фронт в виду неприятеля, очень хороши! | “You’ll make a fine thing of it, deploying in sight of the enemy! Very fine!” |
| — Неприятель еще далеко, ваше высокопревосходительство. По диспозиции… | “The enemy is still far away, your excellency. According to the dispositions…” |
| — Диспозиция, — желчно вскрикнул Кутузов, — а это вам кто сказал?.. Извольте делать, что вам приказывают. | “The dispositions!” exclaimed Kutuzov bitterly. “Who told you that?… Kindly do as you are ordered.” |
| — Слушаюсь-с! | “Yes, sir.” |
| — Mon cher, — сказал шепотом князю Андрею “My dear fellow,” Nesvitski whispered to Prince Andrew, “the old man is as surly as a dog.”Несвицкий, — le vieux est d’une humeur de chien 1. | “My dear fellow,” Nesvitski whispered to Prince Andrew, “the old man is as surly as a dog.” |
| К Кутузову подскакал австрийский офицер с зеленым плюмажем на шляпе, в белом мундире и спросил от имени императора: выступила ли в дело четвертая колонна. | An Austrian officer in a white uniform with green plumes in his hat galloped up to Kutuzov and asked in the Emperor’s name had the fourth column advanced into action. |
| Кутузов, не отвечая ему, отвернулся, и взгляд его нечаянно попал на князя Андрея, стоявшего подле него. Увидав Болконского, Кутузов смягчил злое и едкое выражение взгляда, как бы сознавая, что его адъютант не был виноват в том, что делалось. И, не отвечая австрийскому адъютанту, он обратился к Болконскому: | Kutuzov turned round without answering and his eye happened to fall upon Prince Andrew, who was beside him. Seeing him, Kutuzov’s malevolent and caustic expression softened, as if admitting that what was being done was not his adjutant’s fault, and still not answering the Austrian adjutant, he addressed Bolkonski. |
| — Allez voir, mon cher, si la troisième division a dépassé le village. Dites-lui de s’arrêter et d’attendre mes ordres 2. | “Go, my dear fellow, and see whether the third division has passed the village. Tell it to stop and await my orders.” |
| Только что князь Андрей отъехал, он остановил его. | Hardly had Prince Andrew started than he stopped him. |
| — Et demandez-lui, si les tirailleurs sont postés, — прибавил он. — Ce qu’ils font, ce qu’ils font! 3 — проговорил он про себя, все не отвечая австрийцу. | “And ask whether sharpshooters have been posted,” he added. “What are they doing? What are they doing?” he murmured to himself, still not replying to the Austrian. |
| Князь Андрей поскакал исполнять поручение. | Prince Andrew galloped off to execute the order. |
| Обогнав все шедшие впереди батальоны, он остановил третью дивизию и убедился, что действительно впереди наших колонн не было стрелковой цепи. Полковой командир бывшего впереди полка был очень удивлен переданным ему от главнокомандующего приказанием рассыпать стрелков. Полковой командир стоял тут в полной уверенности, что впереди его есть еще войска и что неприятель не может быть ближе десяти верст. Действительно, впереди ничего не было видно, кроме пустынной местности, склоняющейся вперед и застланной густым туманом. Приказав от имени главнокомандующего исполнить упущенное, князь Андрей поскакал назад. Кутузов стоял все на том же месте и, старчески опустившись на седле своим тучным телом, тяжело зевал, закрывши глаза. Войска уже не двигались, а стояли ружья к ноге. | Overtaking the battalions that continued to advance, he stopped the third division and convinced himself that there really were no sharpshooters in front of our columns. The colonel at the head of the regiment was much surprised at the commander in chief’s order to throw out skirmishers. He had felt perfectly sure that there were other troops in front of him and that the enemy must be at least six miles away. There was really nothing to be seen in front except a barren descent hidden by dense mist. Having given orders in the commander in chief’s name to rectify this omission, Prince Andrew galloped back. Kutuzov still in the same place, his stout body resting heavily in the saddle with the lassitude of age, sat yawning wearily with closed eyes. The troops were no longer moving, but stood with the butts of their muskets on the ground. |
| — Хорошо, хорошо, — сказал он князю Андрею и обратился к генералу, который с часами в руках говорил, что пора бы двигаться, так как все колонны с левого фланга уже спустились. | “All right, all right!” he said to Prince Andrew, and turned to a general who, watch in hand, was saying it was time they started as all the left-flank columns had already descended. |
| — Еще успеем, ваше превосходительство, — сквозь зевоту проговорил Кутузов. — Успеем! — повторил он. | “Plenty of time, your excellency,” muttered Kutuzov in the midst of a yawn. “Plenty of time,” he repeated. |
| В это время позади Кутузова послышались вдали звуки здоровающихся полков, и голоса эти стали быстро приближаться по всему протяжению растянувшейся линии наступавших русских колонн. Видно было, что тот, с кем здоровались, ехал скоро. Когда закричали солдаты того полка, перед которым стоял Кутузов, он отъехал несколько в сторону и, сморщившись, оглянулся. По дороге из Працена скакал как бы эскадрон разноцветных всадников. Два из них крупным галопом скакали рядом впереди остальных. Один был в черном мундире с белым султаном, на рыжей энглизированной лошади, другой в белом мундире, на вороной лошади. Это были два императора со свитой. Кутузов, с аффектацией служаки, находящегося во фронте, скомандовал «смирно» стоявшим войскам и, салютуя, подъехал к императору. Вся его фигура и манера вдруг изменились. Он принял вид подначальственного, нерассуждающего человека. Он с аффектацией почтительности, которая, очевидно, неприятно поразила императора Александра, подъехал и салютовал ему. | Just then at a distance behind Kutuzov was heard the sound of regiments saluting, and this sound rapidly came nearer along the whole extended line of the advancing Russian columns. Evidently the person they were greeting was riding quickly. When the soldiers of the regiment in front of which Kutuzov was standing began to shout, he rode a little to one side and looked round with a frown. Along the road from Pratzen galloped what looked like a squadron of horsemen in various uniforms. Two of them rode side by side in front, at full gallop. One in a black uniform with white plumes in his hat rode a bobtailed chestnut horse, the other who was in a white uniform rode a black one. These were the two Emperors followed by their suites. Kutuzov, affecting the manners of an old soldier at the front, gave the command “Attention!” and rode up to the Emperors with a salute. His whole appearance and manner were suddenly transformed. He put on the air of a subordinate who obeys without reasoning. With an affectation of respect which evidently struck Alexander unpleasantly, he rode up and saluted. |
| Неприятное впечатление, только как остатки тумана на ясном небе, пробежало по молодому и счастливому лицу императора и исчезло. Он был, после нездоровья, несколько худее в этот день, чем на Ольмюцком поле, где его в первый раз за границей видел Болконский; но то же обворожительное соединение величавости и кротости было в его прекрасных серых глазах, и на тонких губах та же возможность разнообразных выражений и преобладающее выражение благодушной, невинной молодости. | This unpleasant impression merely flitted over the young and happy face of the Emperor like a cloud of haze across a clear sky and vanished. After his illness he looked rather thinner that day than on the field of Olmutz where Bolkonski had seen him for the first time abroad, but there was still the same bewitching combination of majesty and mildness in his fine gray eyes, and on his delicate lips the same capacity for varying expression and the same prevalent appearance of goodhearted innocent youth. |
| На ольмюцком смотру он был величавее, здесь он был веселее и энергичнее. Он несколько разрумянился, прогалопировав эти три версты, и, остановив лошадь, отдохновенно вздохнул и оглянулся на такие же молодые, такие же оживленные, как и его, лица своей свиты. Чарторижский и Новосильцев, и князь Волконский и Строганов, и другие, все богато одетые, веселые молодые люди, на прекрасных, выхоленных, свежих, только что слегка вспотевших лошадях, переговариваясь и улыбаясь, остановились позади государя. Император Франц, румяный длиннолицый молодой человек, чрезвычайно прямо сидел на красивом вороном жеребце и озабоченно и неторопливо оглядывался вокруг себя. Он подозвал одного из своих белых адъютантов и спросил что-то. «Верно, в котором часу они выехали», — подумал князь Андрей, наблюдая своего старого знакомого, с улыбкой, которой он не мог удержать, вспоминая свою аудиенцию. В свите императоров были отобранные молодцы-ординарцы, русские и австрийские, гвардейских и армейских полков. Между ними велись берейторами в расшитых попонах красивые запасные царские лошади. | At the Olmutz review he had seemed more majestic; here he seemed brighter and more energetic. He was slightly flushed after galloping two miles, and reining in his horse he sighed restfully and looked round at the faces of his suite, young and animated as his own. Czartoryski, Novosiltsev, Prince Volkonsky, Strogonov, and the others, all richly dressed gay young men on splendid, well-groomed, fresh, only slightly heated horses, exchanging remarks and smiling, had stopped behind the Emperor. The Emperor Francis, a rosy, long faced young man, sat very erect on his handsome black horse, looking about him in a leisurely and preoccupied manner. He beckoned to one of his white adjutants and asked some question – “Most likely he is asking at what o’clock they started,” thought Prince Andrew, watching his old acquaintance with a smile he could not repress as he recalled his reception at Brunn. In the Emperors’ suite were the picked young orderly officers of the Guard and line regiments, Russian and Austrian. Among them were grooms leading the Tsar’s beautiful relay horses covered with embroidered cloths. |
| Как будто через растворенное окно вдруг пахнуло свежим полевым воздухом в душную комнату, так пахнуло на невеселый кутузовский штаб молодостью, энергией и уверенностью в успехе от этой прискакавшей блестящей молодежи. | As when a window is opened a whiff of fresh air from the fields enters a stuffy room, so a whiff of youthfulness, energy, and confidence of success reached Kutuzov’s cheerless staff with the galloping advent of all these brilliant young men. |
| — Что же вы не начинаете, Михаил Ларионович? — поспешно обратился император Александр к Кутузову, в то же время учтиво взглянув на императора Франца. | “Why aren’t you beginning, Michael Ilarionovich?” said the Emperor Alexander hurriedly to Kutuzov, glancing courteously at the same time at the Emperor Francis. |
| — Я поджидаю, ваше величество, — отвечал Кутузов, почтительно наклоняясь вперед. | “I am waiting, Your Majesty,” answered Kutuzov, bending forward respectfully. |
| Император пригнул ухо, слегка нахмурясь и показывая, что он не расслышал. | The Emperor, frowning slightly, bent his ear forward as if he had not quite heard. |
| — Поджидаю, ваше величество, — повторил Кутузов (князь Андрей заметил, что у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа, в то время как он говорил это «поджидаю»). — Не все колонны еще собрались, ваше величество. | “Waiting, Your Majesty,” repeated Kutuzov. (Prince Andrew noted that Kutuzov’s upper lip twitched unnaturally as he said the word “waiting.”) “Not all the columns have formed up yet, Your Majesty.” |
| Государь расслышал, но ответ этот, видимо, не понравился ему; он пожал сутуловатыми плечами, взглянул на Новосильцева, стоявшего подле, как будто взглядом этим жалуясь на Кутузова. | The Tsar heard but obviously did not like the reply; he shrugged his rather round shoulders and glanced at Novosiltsev who was near him, as if complaining of Kutuzov. |
| — Ведь мы не на Царицыном Лугу, Михаил Ларионович, где не начинают парада, пока не придут все полки, — сказал государь, снова взглянув в глаза императору Францу, как бы приглашая его если не принять участие, то прислушаться к тому, что он говорит; но император Франц, продолжая оглядываться, не слушал. | “You know, Michael Ilarionovich, we are not are not on the Empress’ Field where a parade does not begin till all the troops are assembled,” said the Tsar with another glance at the Emperor Francis, as if inviting him if not to join in at least to listen to what he was saying. But the Emperor Francis continued to look about him and did not listen. |
| — Потому и не начинаю, государь, — сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что-то дрогнуло. — Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде и не на Царицыном Лугу, — выговорил он ясно и отчетливо. | “That is just why I do not begin, sire,” said Kutuzov in a resounding voice, apparently to preclude the possibility of not being heard, and again something in his face twitched – “That is just why I do not begin, sire, because we are not on parade and not on the Empress’ Field.” said clearly and distinctly. |
| В свите государя на всех лицах, мгновенно переглянувшихся друг с другом, выразился ропот и упрек. «Как он ни стар, он не должен бы, никак не должен бы говорить этак», — выразили эти лица. | In the Emperor’s suite all exchanged rapid looks that expressed dissatisfaction and reproach. “Old though he may be, he should not, he certainly should not, speak like that,” their glances seemed to say. |
| Государь пристально и внимательно посмотрел в глаза Кутузову, ожидая, не скажет ли он еще чего. Но Кутузов с своей стороны, почтительно нагнув голову, тоже, казалось, ожидал. Молчание продолжалось около минуты. | The Tsar looked intently and observantly into Kutuzov’s eye waiting to hear whether he would say anything more. But Kutuzov, with respectfully bowed head, seemed also to be waiting. The silence lasted for about a minute. |
| — Впрочем, если прикажете, ваше величество, — сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала. | “However, if you command it, Your Majesty,” said Kutuzov, lifting his head and again assuming his former tone of a dull, unreasoning, but submissive general. |
| Он тронул лошадь и, подозвав к себе начальника колонны Милорадовича, передал ему приказание к наступлению. | He touched his horse and having called Miloradovich, the commander of the column, gave him the order to advance. |
| Войско опять зашевелилось, и два батальона Новгородского полка и батальон Апшеронского полка тронулись вперед мимо государя. | The troops again began to move, and two battalions of the Novgorod and one of the Apsheron regiment went forward past the Emperor. |
| В то время как проходил этот Апшеронский батальон, румяный Милорадович, без шинели, в мундире и орденах и со шляпой с огромным султаном, надетой набекрень и с поля, марш-марш выскакал вперед и, молодецки салютуя, осадил лошадь перед государем. | As this Apsheron battalion marched by, the red-faced Miloradovich, without his greatcoat, with his Orders on his breast and an enormous tuft of plumes in his cocked hat worn on one side with its corners front and back, galloped strenuously forward, and with a dashing salute reined in his horse before the Emperor. |
| — С Богом, генерал, — сказал ему государь. | “God be with you, general!” said the Emperor. |
| — Ma foi, sire, nous ferons ce qui sera dans notre possibilité, sire! 4 — отвечал он весело, тем не менее вызывая насмешливую улыбку у господ свиты государя своим дурным французским выговором. | “Ma foi, sire, nous ferons ce qui sera dans notre possibilite, sire,”* he answered gaily, raising nevertheless ironic smiles among the gentlemen of the Tsar’s suite by his poor French. |
| *”Indeed, Sire, we shall do everything it is possible to do, Sire.” | |
| Милорадович круто повернул свою лошадь и стал несколько позади государя. Апшеронцы, возбуждаемые присутствием государя, молодецким бойким шагом отбивая ногу, проходили мимо императоров и их свиты. | Miloradovich wheeled his horse sharply and stationed himself a little behind the Emperor. The Apsheron men, excited by the Tsar’s presence, passed in step before the Emperors and their suites at a bold, brisk pace. |
| — Ребята! — крикнул громким, самоуверенным и веселым голосом Милорадович, видимо, до такой степени возбужденный звуками стрельбы, ожиданием сражения и видом молодцов-апшеронцев, еще своих суворовских товарищей, бойко проходивших мимо императоров, что забыл о присутствии государя. — Ребята, вам не первую деревню брать! — крикнул он. | “Lads!” shouted Miloradovich in a loud, self-confident, and cheery voice, obviously so elated by the sound of firing, by the prospect of battle, and by the sight of the gallant Apsherons, his comrades in Suvorov’s time, now passing so gallantly before the Emperors, that he forgot the sovereigns’ presence. “Lads, it’s not the first village you’ve had to take,” cried he. |
| — Рады стараться! — прокричали солдаты. | “Glad to do our best!” shouted the soldiers. |
| Лошадь государя шарахнулась от неожиданного крика. Лошадь эта, носившая государя еще на смотрах в России, здесь, на Аустерлицком поле, несла своего седока, выдерживая его рассеянные удары левой ногой, настораживала уши от звуков выстрелов точно так же, как она делала это на Марсовом Поле, не понимая значения ни этих слышавшихся выстрелов, ни соседства вороного жеребца императора Франца, ни всего того, что говорил, думал, чувствовал в этот’ день тот, кто ехал на ней. | The Emperor’s horse started at the sudden cry. This horse that had carried the sovereign at reviews in Russia bore him also here on the field of Austerlitz, enduring the heedless blows of his left foot and pricking its ears at the sound of shots just as it had done on the Empress’ Field, not understanding the significance of the firing, nor of the nearness of the Emperor Francis’ black cob, nor of all that was being said, thought, and felt that day by its rider. |
| Государь с улыбкой обратился к одному из своих приближенных, указывая на молодцов-апшеронцев, и что-то сказал ему. | The Emperor turned with a smile to one of his followers and made a remark to him, pointing to the gallant Apsherons. |
| XVI | CHAPTER XVI |
| Кутузов, сопутствуемый своими адъютантами, поехал шагом за карабинерами. | Kutuzov accompanied by his adjutants rode at a walking pace behind the carabineers. |
| Проехав с полверсты в хвосте колонны, он остановился у одинокого заброшенного дома (вероятно, бывшего трактира) подле разветвления двух дорог. Обе дороги спускались под гору, и по обеим шли войска. | When he had gone less than half a mile in the rear of the column he stopped at a solitary, deserted house that had probably once been an inn, where two roads parted. Both of them led downhill and troops were marching along both. |
| Туман начинал расходиться, и неопределенно, верстах в двух расстояния, виднелись уже неприятельские войска на противоположных возвышенностях. Налево внизу стрельба становилась слышнее. Кутузов остановился, разговаривая с австрийским генералом. Князь Андрей, стоя несколько позади, вглядывался в них и, желая попросить зрительную трубу у адъютанта, обратился к нему. | The fog had begun to clear and enemy troops were already dimly visible about a mile and a half off on the opposite heights. Down below, on the left, the firing became more distinct. Kutuzov had stopped and was speaking to an Austrian general. Prince Andrew, who was a little behind looking at them, turned to an adjutant to ask him for a field glass. |
| — Посмотрите, посмотрите, — говорил этот адъютант, глядя не на дальние войска, а вниз по горе перед собой. — Это французы! | “Look, look!” said this adjutant, looking not at the troops in the distance, but down the hill before him. “It’s the French!” |
| Два генерала и адъютанты стали хвататься за трубу, вырывая ее один у другого. Все лица вдруг изменились, и на всех выразился ужас. Французов предполагали за две версты от нас, а они явились вдруг неожиданно перед нами. | The two generals and the adjutant took hold of the field glass, trying to snatch it from one another. The expression on all their faces suddenly changed to one of horror. The French were supposed to be a mile and a half away, but had suddenly and unexpectedly appeared just in front of us. |
| — Это неприятель?.. Нет!.. Да, смотрите, он… наверное… Что ж это? — послышались голоса. | “It’s the enemy?… No!… Yes, see it is!… for certain…. But how is that?” said different voices. |
| Князь Андрей простым глазом увидал внизу направо поднимавшуюся навстречу апшеронцам густую колонну французов, не дальше пятисот шагов от того места, где стоял Кутузов. | With the naked eye Prince Andrew saw below them to the right, not more than five hundred paces from where Kutuzov was standing, a dense French column coming up to meet the Apsherons. |
| «Вот она, наступила решительная минута! Дошло до меня дело», — подумал князь Андрей и, ударив лошадь, подъехал к Кутузову. | “Here it is! The decisive moment has arrived. My turn has come,” thought Prince Andrew, and striking his horse he rode up to Kutuzov. |
| — Надо остановить апшеронцев, — закричал он, — ваше высокопревосходительство! | “The Apsherons must be stopped, your excellency,” cried he |
| Но в тот же миг все застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: «Ну, братцы, шабаш!» И как будто голос этот был команда. По этому голосу все бросились бежать. | But at that very instant a cloud of smoke spread all round, firing was heard quite close at hand, and a voice of naive terror barely two steps from Prince Andrew shouted, “Brothers! All’s lost!” And at this as if at a command, everyone began to run. |
| Смешанные, все увеличивающиеся толпы бежали назад к тому месту, где пять минут тому назад войска проходили мимо императоров. Не только трудно было остановить эту толпу, но невозможно было самим не податься назад вместе с толпой. Болконский только старался не отставать от Кутузова и оглядывался, недоумевая и не в силах понять того, что делалось перед ним. Несвицкий, с озлобленным видом, красный и на себя не похожий, кричал Кутузову, что, ежели он не уедет сейчас, он будет взят в плен наверное. Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него. | Confused and ever-increasing crowds were running back to where five minutes before the troops had passed the Emperors. Not only would it have been difficult to stop that crowd, it was even impossible not to be carried back with it oneself. Bolkonski only tried not to lose touch with it, and looked around bewildered and unable to grasp what was happening in front of him. Nesvitski with an angry face, red and unlike himself, was shouting to Kutuzov that if he did not ride away at once he would certainly be taken prisoner. Kutuzov remained in the same place and without answering drew out a handkerchief. Blood was flowing from his cheek. Prince Andrew forced his way to him. |
| — Вы ранены? — спросил он, едва удерживая дрожание нижней челюсти. | “You are wounded?” he asked, hardly able to master the trembling of his lower jaw. |
| — Рана не здесь, а вот где! — сказал Кутузов, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих. | “The wound is not here, it is there!” said Kutuzov, pressing the handkerchief to his wounded cheek and pointing to the fleeing soldiers. |
| — Остановите же их! — крикнул он и в то же время, вероятно, убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо. | “Stop them!” he shouted, and at the same moment, probably realizing that it was impossible to stop them, spurred his horse and rode to the right. |
| Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад. | A fresh wave of the flying mob caught him and bore him back with it. |
| Войска бежали такою густою толпою, что, раз попавши в середину толпы, трудно было из нее выбраться. Кто кричал: «Пошел, что замешкался?» Кто тут же, оборачиваясь, стрелял в воздух; кто бил лошадь, на которой ехал сам Кутузов. С величайшим усилием выбравшись из потока толпы влево, Кутузов со свитой, уменьшенной более чем вдвое, поехал на звуки близких орудийных выстрелов. Выбравшись из толпы бегущих, князь Андрей, стараясь не отставать от Кутузова, увидал на спуске горы, в дыму, еще стрелявшую русскую батарею и подбегающих к ней французов. Повыше стояла русская пехота, не двигаясь ни вперед на помощь батарее, ни назад по одному направлению с бегущими. Генерал верхом отделился от этой пехоты и подъехал к Кутузову. Из свиты Кутузова осталось только четыре человека. Все были бледны и молча переглядывались. | The troops were running in such a dense mass that once surrounded by them it was difficult to get out again. One was shouting, “Get on! Why are you hindering us?” Another in the same place turned round and fired in the air; a third was striking the horse Kutuzov himself rode. Having by a great effort got away to the left from that flood of men, Kutuzov, with his suite diminished by more than half, rode toward a sound of artillery fire near by. Having forced his way out of the crowd of fugitives, Prince Andrew, trying to keep near Kutuzov, saw on the slope of the hill amid the smoke a Russian battery that was still firing and Frenchmen running toward it. Higher up stood some Russian infantry, neither moving forward to protect the battery nor backward with the fleeing crowd. A mounted general separated himself from the infantry and approached Kutuzov. Of Kutuzov’s suite only four remained. They were all pale and exchanged looks in silence. |
| — Остановите этих мерзавцев! — задыхаясь, проговорил Кутузов полковому командиру, указывая на бегущих; но в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова. | “Stop those wretches!” gasped Kutuzov to the regimental commander, pointing to the flying soldiers; but at that instant, as if to punish him for those words, bullets flew hissing across the regiment and across Kutuzov’s suite like a flock of little birds. |
| Французы атаковали батарею и, увидав Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший с знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат. Солдаты без команды стали стрелять. | The French had attacked the battery and, seeing Kutuzov, were firing at him. After this volley the regimental commander clutched at his leg; several soldiers fell, and a second lieutenant who was holding the flag let it fall from his hands. It swayed and fell, but caught on the muskets of the nearest soldiers. The soldiers started firing without orders. |
| — О-оох! — с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся. — Болконский, — прошептал он дрожащим от сознания своего старческого бессилия голосом. — Болконский, — прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, — что ж это? | “Oh! Oh! Oh!” groaned Kutuzov despairingly and looked around…. “Bolkonski!” he whispered, his voice trembling from a consciousness of the feebleness of age, “Bolkonski!” he whispered, pointing to the disordered battalion and at the enemy, “what’s that?” |
| Но прежде чем он договорил это слово, князь Андрей, чувствуя слезы стыда и злобы, подступавшие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени. | But before he had finished speaking, Prince Andrew, feeling tears of shame and anger choking him, had already leapt from his horse and run to the standard. |
| — Ребята, вперед! — крикнул он детски пронзительно. | “Forward, lads!” he shouted in a voice piercing as a child’s. |
| «Вот оно!» — думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно направленных именно против него. Несколько солдат упало. | “Here it is!” thought he, seizing the staff of the standard and hearing with pleasure the whistle of bullets evidently aimed at him. Several soldiers fell. |
| — Ура! — закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненной уверенностью, что весь батальон побежит за ним. | “Hurrah!” shouted Prince Andrew, and, scarcely able to hold up the heavy standard, he ran forward with full confidence that the whole battalion would follow him. |
| И действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперед и обогнал его. Унтер-офицер батальона, подбежав, взял колебавшееся от тяжести в руках князя Андрея знамя, но тотчас же был убит. Князь Андрей опять схватил знамя и, волоча его за древко, бежал с батальоном. Впереди себя он видел наших артиллеристов, из которых одни дрались, другие бросали пушки и бежали к нему навстречу; он видел и французских пехотных солдат, которые хватали артиллерийских лошадей и поворачивали пушки. Князь Андрей с батальоном уже был в двадцати шагах от орудий. Он слышал над собою неперестававший свист пуль, и беспрестанно справа и слева от него охали и падали солдаты. Но он не смотрел на них; он вглядывался только в то, что происходило впереди его — на батарее. Он ясно видел уже одну фигуру рыжего артиллериста с сбитым набок кивером, тянущего с одной стороны банник, тогда как французский солдат тянул банник к себе за другую сторону. Князь Андрей видел уже ясно растерянное и вместе озлобленное выражение лиц этих двух людей, видимо, не понимавших того, что они делали. | And really he only ran a few steps alone. One soldier moved and then another and soon the whole battalion ran forward shouting “Hurrah!” and overtook him. A sergeant of the battalion ran up and took the flag that was swaying from its weight in Prince Andrew’s hands, but he was immediately killed. Prince Andrew again seized the standard and, dragging it by the staff, ran on with the battalion. In front he saw our artillerymen, some of whom were fighting, while others, having abandoned their guns, were running toward him. He also saw French infantry soldiers who were seizing the artillery horses and turning the guns round. Prince Andrew and the battalion were already within twenty paces of the cannon. He heard the whistle of bullets above him unceasingly and to right and left of him soldiers continually groaned and dropped. But he did not look at them: he looked only at what was going on in front of him – at the battery. He now saw clearly the figure of a red-haired gunner with hise shako knocked awry, pulling one end of a mop while a French soldier tugged at the other. He could distinctly see the distraught yet angry expression on the faces of these two men, who evidently did not realize what they were doing. |
| «Что они делают? — думал князь Андрей, глядя на них. — Зачем не бежит рыжий артиллерист, когда у него нет оружия? Зачем не колет его француз? Не успеет добежать, как француз вспомнит о ружье и заколет его». | “What are they about?” thought Prince Andrew as he gazed at them. “Why doesn’t the red-haired gunner run away as he is unarmed? Why doesn’t the Frenchman stab him? He will not get away before the Frenchman remembers his bayonet and stabs him….” |
| Действительно, другой француз, с ружьем наперевес, подбежал к борющимся, и участь рыжего артиллериста, все еще не понимавшего того, что ожидает его, и с торжеством выдернувшего банник, должна была решиться. Но князь Андрей не видал, чем это кончилось. Как бы со всего размаха крепкою палкой кто-то из ближайших солдат, как ему показалось, ударил его в голову. Немного это больно было, а главное, неприятно, потому что боль эта развлекала его и мешала ему видеть то, на что он смотрел. | And really another French soldier, trailing his musket, ran up to the struggling men, and the fate of the red-haired gunner, who had triumphantly secured the mop and still did not realize what awaited him, was about to be decided. But Prince Andrew did not see how it ended. It seemed to him as though one of the soldiers near him hit him on the head with the full swing of a bludgeon. It hurt a little, but the worst of it was that the pain distracted him and prevented his seeing what he had been looking at. |
| «Что это? я падаю! у меня ноги подкашиваются», — подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба, — высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, — подумал князь Андрей, — не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, — совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..» | “What’s this? Am I falling? My legs are giving way,” thought he, and fell on his back. He opened his eyes, hoping to see how the struggle of the Frenchmen with the gunners ended, whether the red-haired gunner had been killed or not and whether the cannon had been captured or saved. But he saw nothing. Above him there was now nothing but the sky – the lofty sky, not clear yet still immeasurably lofty, with gray clouds gliding slowly across it. “How quiet, peaceful, and solemn; not at all as I ran,” thought Prince Andrew – “not as we ran, shouting and fighting, not at all as the gunner and the Frenchman with frightened and angry faces struggled for the mop: how differently do those clouds glide across that lofty infinite sky! How was it I did not see that lofty sky before? And how happy I am to have found it at last! Yes! All is vanity, all falsehood, except that infinite sky. There is nothing, nothing, but that. But even it does not exist, there is nothing but quiet and peace. Thank God!…” |
| XVII | CHAPTER XVII |
| На правом фланге у Багратиона в девять часов дело еще не начиналось. Не желая согласиться на требование Долгорукова начинать дело и желая отклонить от себя ответственность, князь Багратион предложил Долгорукову послать спросить о том главнокомандующего. Багратион знал, что, по расстоянию почти десяти верст, отделявшему один фланг от другого, ежели не убьют того, кого пошлют (что было очень вероятно), и ежели он даже найдет главнокомандующего, что было весьма трудно, посланный не успеет вернуться раньше вечера. | On our right flank commanded by Bagration, at nine o’clock the battle had not yet begun. Not wishing to agree to Dolgorukov’s demand to commence the action, and wishing to avert responsibility from himself, Prince Bagration proposed to Dolgorukov to send to inquire of the commander in chief. Bagration knew that as the distance between the two flanks was more than six miles, even if the messenger were not killed (which he very likely would be), and found the commander in chief (which would be very difficult), he would not be able to get back before evening. |
| Багратион оглянул свою свиту своими большими, ничего не выражающими, невыспавшимися глазами, и невольно замиравшее от волнения и надежды детское лицо Ростова первое бросилось ему в глаза. Он послал его. | Bagration cast his large, expressionless, sleepy eyes round his suite, and the boyish face Rostov, breathless with excitement and hope, was the first to catch his eye. He sent him. |
| — А ежели я встречу его величество прежде, чем главнокомандующего, ваше сиятельство? — сказал Ростов, держа руку у козырька. | “And if I should meet His Majesty before I meet the commander in chief, your excellency?” said Rostov, with his hand to his cap. |
| — Можете передать его величеству, — поспешно перебивая Багратиона, сказал Долгоруков. | “You can give the message to His Majesty,” said Dolgorukov, hurriedly interrupting Bagration. |
| Сменившись из цепи, Ростов успел соснуть несколько часов перед утром и чувствовал себя веселым, смелым, решительным, с тою упругостью движений, уверенностью в свое счастие и в том расположении духа, в котором все кажется легко, весело и возможно. | On being relieved from picket duty Rostov had managed to get a few hours’ sleep before morning and felt cheerful, bold, and resolute, with elasticity of movement, faith in his good fortune, and generally in that state of mind which makes everything seem possible, pleasant, and easy. |
| Все желания его исполнялись в это утро: давалось генеральное сражение, он участвовал в нем; мало того, он был ординарцем при храбрейшем генерале; мало того, он ехал с поручением к Кутузову, а может быть, и к самому государю. Утро было ясное, лошадь под ним была добрая. На душе его было радостно и счастливо. Получив приказание, он пустил лошадь и поскакал вдоль по линии. Сначала он ехал по линии Багратионовых войск, еще не выступавших в дело и стоявших неподвижно; потом он въехал в пространство, занимаемое кавалерии Уварова, и здесь заметил уже передвижения и признаки приготовлений к делу; проехав кавалерию Уварова, он уже ясно услыхал звуки пушечной и орудийной стрельбы впереди себя. Стрельба все усиливалась. | All his wishes were being fulfilled that morning: there was to be a general engagement in which he was taking part, more than that, he was orderly to the bravest general, and still more, he was going with a message to Kutuzov, perhaps even to the sovereign himself. The morning was bright, he had a good horse under him, and his heart was full of joy and happiness. On receiving the order he gave his horse the rein and galloped along the line. At first he rode along the line of Bagration’s troops, which had not yet advanced into action but were standing motionless; then he came to the region occupied by Uvarov’s cavalry and here he noticed a stir and signs of preparation for battle; having passed Uvarov’s cavalry he clearly heard the sound of cannon and musketry ahead of him. The firing grew louder and louder. |
| В свежем утреннем воздухе раздавались уже, не как прежде — в неравные промежутки, по два, по три выстрела и потом один или два орудийных выстрела, — а по скатам гор, впереди Працена, слышались перекаты ружейной пальбы, перебиваемой такими частыми выстрелами из орудий, что иногда несколько пушечных выстрелов уже не отделялись друг от друга, а сливались в один общий гул. | In the fresh morning air were now heard, not two or three musket shots at irregular intervals as before, followed by one or two cannon shots, but a roll of volleys of musketry from the slopes of the hill before Pratzen, interrupted by such frequent reports of cannon that sometimes several of them were not separated from one another but merged into a general roar. |
| Видно было, как по скатам дымки ружей как будто бегали, догоняя друг друга, и как дымы орудий клубились, расплывались и сливались одни с другими. Видны были, по блеску штыков между дымом, двигавшиеся массы пехоты и узкие полосы артиллерии с зелеными ящиками. | He could see puffs of musketry smoke that seemed to chase one another down the hillsides, and clouds of cannon smoke rolling, spreading, and mingling with one another. He could also, by the gleam of bayonets visible through the smoke, make out moving masses of infantry and narrow lines of artillery with green caissons. |
| Ростов на пригорке остановил на минуту лошадь, чтобы рассмотреть то, что делалось; но как он ни напрягал внимание, он ничего не мог ни понять, ни разобрать из того, что делалось: двигались там в дыму какие-то люди, двигались и спереди и сзади какие-то холсты войск; но зачем? кто? куда? — нельзя было понять. Вид этот и звуки эти не только не возбуждали в нем какого-нибудь унылого или робкого чувства, но, напротив, придавали ему энергии и решительности. | Rostov stopped his horse for a moment on a hillock to see what was going on, but strain his attention as he would he could not understand or make out anything of what was happening: there in the smoke men of some sort were moving about, in front and behind moved lines of troops; but why, whither, and who they were, it was impossible to make out. These sights and sounds had no depressing or intimidating effect on him; on the contrary, they stimulated his energy and determination. |
| «Ну, еще, еще наддай!» — обращался он мысленно к этим звукам и опять пустился скакать по линии, всё дальше и дальше проникая в область войск, уже вступивших в дело. | “Go on! Go on! Give it them!” he mentally exclaimed at these sounds, and again proceeded to gallop along the line, penetrating farther and farther into the region where the army was already in action. |
| «Уж как это там будет, не знаю, а все будет хорошо!» — думал Ростов. | “How it will be there I don’t know, but all will be well!” thought Rostov. |
| Проехав какие-то австрийские войска, Ростов заметил, что следующая за тем часть линии (это была гвардия) уже вступила в дело. | After passing some Austrian troops he noticed that the next part of the line (the Guards) was already in action. |
| «Тем лучше! посмотрю вблизи», — подумал он. | “So much the better! I shall see it close,” he thought. |
| Он ехал почти по передней линии. Несколько всадников скакали по направлению к нему. Это были наши лейб-уланы, которые расстроенными рядами возвращались из атаки. Ростов миновал их, заметил невольно одного из них в крови и поскакал дальше. | He was riding almost along the front line. A handful of men came galloping toward him. They were our Uhlans who with disordered ranks were returning from the attack. Rostov got out of their way, involuntarily noticed that one of them was bleeding, and galloped on. |
| «Мне до этого дела нет!» — подумал он. Не успел он проехать несколько сот шагов после этого, как влево от него, наперерез ему, показалась на всем протяжении поля огромная масса кавалеристов на вороных лошадях, в белых блестящих мундирах, которые рысью шли прямо на него. Ростов пустил лошадь во весь скок, для того чтоб уехать с дороги от этих кавалеристов, и он бы уехал от них, ежели бы они шли все тем же аллюром, но они все прибавляли хода, так что некоторые лошади уже скакали. Ростову все слышнее и слышнее становился их топот и бряцание их оружия и виднее становились их лошади, фигуры и даже лица. Это были наши кавалергарды, шедшие в атаку на французскую кавалерию, подвигавшуюся им навстречу. | “That is no business of mine,” he thought. He had not ridden many hundred yards after that before he saw to his left, across the whole width of the field, an enormous mass of cavalry in brilliant white uniforms, mounted on black horses, trotting straight toward him and across his path. Rostov put his horse to full gallop to get out of the way of these men, and he would have got clear had they continued at the same speed, but they kept increasing their pace, so that some of the horses were already galloping. Rostov heard the thud of their hoofs and the jingle of their weapons and saw their horses, their figures, and even their faces, more and more distinctly. They were our Horse Guards, advancing to attack the French cavalry that was coming to meet them. |
| Кавалергарды скакали, но еще удерживая лошадей. Ростов уже видел их лица и услышал команду: «Марш, марш!», произнесенную офицером, выпустившим во весь мах свою кровную лошадь. Ростов, опасаясь быть раздавленным или завлеченным в атаку на французов, скакал вдоль фронта, что было мочи у его лошади, и все-таки не успел миновать их. | The Horse Guards were galloping, but still holding in their horses. Rostov could already see their faces and heard the command: “Charge!” shouted by an officer who was urging his thoroughbred to full speed. Rostov, fearing to be crushed or swept into the attack on the French, galloped along the front as hard as his horse could go, but still was not in time to avoid them. |
| Крайний кавалергард, огромный ростом рябой мужчина, злобно нахмурился, увидав перед собой Ростова, с которым он неминуемо должен был столкнуться. Этот кавалергард непременно сбил бы с ног Ростова с его Бедуином (Ростов сам себе казался таким маленьким и слабеньким в сравнении с этими громадными людьми и лошадьми), ежели бы он не догадался взмахнуть нагайкой в глаза кавалергардовой лошади. Вороная тяжелая пятивершковая лошадь шарахнулась, приложив уши; но рябой кавалергард всадил ей с размаху в бока огромные шпоры, и лошадь, взмахнув хвостом и вытянув шею, понеслась еще быстрее. Едва кавалергарды миновали Ростова, как он услыхал их крик: «Ура!» — и, оглянувшись, увидал, что передние ряды их смешивались с чужими, вероятно, французскими кавалеристами в красных эполетах. Дальше нельзя было ничего видеть, потому что тотчас же после этого откуда-то стали стрелять пушки и все застлалось дымом. | The last of the Horse Guards, a huge pockmarked fellow, frowned angrily on seeing Rostov before him, with whom he would inevitably collide. This Guardsman would certainly have bowled Rostov and his Bedouin over (Rostov felt himself quite tiny and weak compared to these gigantic men and horses) had it not occurred to Rostov to flourish his whip before the eyes of the Guardsman’s horse. The heavy black horse, sixteen hands high, shied, throwing back its ears; but the pockmarked Guardsman drove his huge spurs in violently, and the horse, flourishing its tail and extending its neck, galloped on yet faster. Hardly had the Horse Guards passed Rostov before he heard them shout, “Hurrah!” and looking back saw that their foremost ranks were mixed up with some foreign cavalry with red epaulets, probably French. He could see nothing more, for immediately afterwards cannon began firing from somewhere and smoke enveloped everything. |
| В ту минуту как кавалергарды, миновав его, скрылись в дыму, Ростов колебался, скакать ли ему за ними или ехать туда, куда ему нужно было. Это была та блестящая атака кавалергардов, которой удивлялись сами французы. Ростову страшно было слышать потом, что из всей этой массы огромных красавцев людей, из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей, юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо его, после атаки осталось только осьмнадцать человек. | At that moment, as the Horse Guards, having passed him, disappeared in the smoke, Rostov hesitated whether to gallop after them or to go where he was sent. This was the brilliant charge of the Horse Guards that amazed the French themselves. Rostov was horrified to hear later that of all that mass of huge and handsome men, of all those brilliant, rich youths, officers and cadets, who had galloped past him on their thousand-ruble horses, only eighteen were left after the charge. |
| «Что мне завидовать, мое не уйдет, и я сейчас, может быть, увижу государя!» — подумал Ростов и поскакал дальше. | “Why should I envy them? My chance is not lost, and maybe I shall see the Emperor immediately! ” thought Rostov and galloped on. |
| Поравнявшись с гвардейской пехотой, он заметил, что чрез нее и около нее летали ядры, не столько потому, что он слышал звук ядер, сколько потому, что на лицах солдат он увидал беспокойство и на лицах офицеров — неестественную воинственную торжественность. | When he came level with the Foot Guards he noticed that about them and around them cannon balls were flying, of which he was aware not so much because he heard their sound as because he saw uneasiness on the soldiers’ faces and unnatural warlike solemnity on those of the officers. |
| Проезжая позади одной из линий пехотных гвардейских полков, он услыхал голос, называвший его по имени. | Passing behind one of the lines of a regiment of Foot Guards he heard a voice calling him by name. |
| — Ростов! | “Rostov!” |
| — Что? — откликнулся он, не узнавая Бориса. | “What?” he answered, not recognizing Boris. |
| — Каково, в первую линию попали! Наш полк в атаку ходил! — сказал Борис, улыбаясь той счастливой улыбкой, которая бывает у молодых людей, в первый раз побывавших в огне. | “I say, we’ve been in the front line! Our regiment attacked!” said Boris with the happy smile seen on the faces of young men who have been under fire for the first time. |
| Ростов остановился. | Rostov stopped. |
| — Вот как! — сказал он. — Ну что? | “Have you?” he said. “Well, how did it go?” |
| — Отбили! — оживленно сказал Борис, сделавшийся болтливым. — Ты можешь себе представить? | “We drove them back!” said Boris with animation, growing talkative. “Can you imagine it?” |
| И Борис стал рассказывать, каким образом гвардия, ставши на место и увидав перед собой войска, приняла их за австрийцев и вдруг по ядрам, пущенным из этих войск, узнала, что она в первой линии, и неожиданно должна была вступить в дело. | and he began describing how the Guards, having taken up their position and seeing troops before them, thought they were Austrians, and all at once discovered from the cannon balls discharged by those troops that they were themselves in the front line and had unexpectedly to go into action. |
| Ростов, не дослушав Бориса, тронул свою лошадь. | Rostov without hearing Boris to the end spurred his horse. |
| — Ты куда? — спросил Борис. | “Where are you off to?” asked Boris. |
| — К его величеству с поручением. | “With a message to His Majesty.” |
| — Вот он! — сказал Борис, которому послышалось, что Ростову нужно было «его высочество» вместо «его величества». | “There he is!” said Boris, thinking Rostov had said “His Highness,” |
| И он указал ему на великого князя, который в ста шагах от них, в каске и в кавалергардском колете, с своими поднятыми плечами и нахмуренными бровями, что-то кричал австрийскому белому и бледному офицеру. | and pointing to the Grand Duke who with his high shoulders and frowning brows stood a hundred paces away from them in his helmet and Horse Guards’ jacket, shouting something to a pale, white uniformed Austrian officer. |
| — Да ведь это великий князь, а мне к главнокомандующему или к государю, — сказал Ростов и тронул было лошадь. | “But that’s the Grand Duke, and I want the commander in chief or the Emperor,” said Rostov, and was about to spur his horse. |
| — Граф, граф! — кричал Берг, такой же оживленный, как и Борис, подбегая с другой стороны. — Граф, я в правую руку ранен (говорил он, показывая кисть руки, окровавленную, обвязанную носовым платком) и остался во фронте. Граф, держу шпагу в левой руке: в нашей породе фон Бергов, граф, все были рыцари. | “Count! Count!” shouted Berg who ran up from the other side as eager as Boris. “Count! I am wounded in my right hand” (and he showed his bleeding hand with a handkerchief tied round it) “and I remained at the front. I held my sword in my left hand, Count. All our family – the von Bergs – have been knights!” |
| Берг еще что-то говорил, но Ростов, не дослушав его, уже поехал дальше. | He said something more, but Rostov did not wait to hear it and rode away. |
| Проехав гвардию и пустой промежуток, Ростов, для того чтобы не попасть опять в первую линию, как он попал под атаку кавалергардов, поехал по линии резервов, далеко объезжая то место, где слышалась самая жаркая стрельба и канонада. Вдруг впереди себя и позади наших войск, в таком месте, где он никак не мог предполагать неприятеля, он услыхал близкую ружейную стрельбу. | Having passed the Guards and traversed an empty space, Rostov, to avoid again getting in front of the first line as he had done when the Horse Guards charged, followed the line of reserves, going far round the place where the hottest musket fire and cannonade were heard. Suddenly he heard musket fire quite close in front of him and behind our troops, where he could never have expected the enemy to be. |
| «Что это может быть? — подумал Ростов. — Неприятель в тылу наших войск? Не может быть, — подумал Ростов, и ужас страха за себя и за исход всего сражения вдруг нашел на него. — Что бы это ни было, однако, — подумал он, — теперь уже нечего объезжать. Я должен искать главнокомандующего здесь, и ежели все погибло, то и мое дело погибнуть со всеми вместе». | “What can it be?” he thought. “The enemy in the rear of our army? Impossible!” And suddenly he was seized by a panic of fear for himself and for the issue of the whole battle. “But be that what it may,” he reflected, “there is no riding round it now. I must look for the commander in chief here, and if all is lost it is for me to perish with the rest.” |
| Дурное предчувствие, нашедшее вдруг на Ростова, подтверждалось все более и более, чем дальше он въезжал в занятое толпами разнородных войск пространство, находящееся за деревнею Працем. | The foreboding of evil that had suddenly come over Rostov was more and more confirmed the farther he rode into the region behind the village of Pratzen, which was full of troops of all kinds. |
| — Что такое? Что такое? По ком стреляют? Кто стреляет? — спрашивал Ростов, равняясь с русскими и австрийскими солдатами, бежавшими перемешанными толпами наперерез его дороги. | “What does it mean? What is it? Whom are they firing at? Who is firing?” Rostov kept asking as he came up to Russian and Austrian soldiers running in confused crowds across his path. |
| — А черт их знает! Всех побил! Пропадай все! — отвечали ему по-русски, по-немецки и по-чешски толпы бегущих и не понимавших точно так же, как и он, того, что тут делалось. | “The devil knows! They’ve killed everybody! It’s all up now!” he was told in Russian, German, and Czech by the crowd of fugitives who understood what was happening as little as he did. |
| — Бей немцев! — кричал один. | “Kill the Germans!” shouted one. |
| — А черт их дери! — изменников. | “May the devil take them – the traitors!” |
| — Zum Henker diese Russen!.. 1 — что-то ворчал немец. | “Zum Henker diese Russen!”* muttered a German. |
| *”Hang these Russians!” | |
| Несколько раненых шли по дороге. Ругательства, крики, стоны сливались в один общий гул. Стрельба затихла, и, как потом узнал Ростов, стреляли друг в друга русские и австрийские солдаты. | Several wounded men passed along the road, and words of abuse, screams, and groans mingled in a general hubbub, then the firing died down. Rostov learned later that Russian and Austrian soldiers had been firing at one another. |
| «Боже мой! Что ж это такое? — думал Ростов. — И здесь, где всякую минуту государь может увидать их!.. Но нет, это, верно, только несколько мерзавцев. Это пройдет, это не то, это не может быть, — думал он. — Только поскорее, поскорее проехать их!» | “My God! What does it all mean?” thought he. “And here, where at any moment the Emperor may see them…. But no, these must be only a handful of scoundrels. It will soon be over, it can’t be that, it can’t be! Only to get past them quicker, quicker!” |
| Мысль о поражении и бегстве не могла прийти в голову Ростову. Хотя он и видел французские орудия и войска именно на Праценской горе, на той самой, где ему велено было отыскивать главнокомандующего, он не мог и не хотел верить этому. | The idea of defeat and flight could not enter Rostov’s head. Though he saw French cannon and French troops on the Pratzen Heights just where he had been ordered to look for the commander in chief, he could not, did not wish to, believe that. |
| XVIII | CHAPTER XVIII |
| Около деревни Праца Ростову велено было искать Кутузова и государя. Но здесь не только не было их, но не было ни одного начальника, а были разнородные толпы расстроенных войск. Он погонял уставшую уже лошадь, чтобы скорее проехать эти толпы, но чем дальше он подвигался, тем толпы становились расстроеннее. По большой дороге, на которую он выехал, толпились коляски, экипажи всех сортов, русские и австрийские солдаты всех родов войск, раненые и нераненые. Все это гудело и смешанно копошилось под мрачный звук летавших ядер с французских батарей, поставленных на Праценских высотах. | Rostov had been ordered to look for Kutuzov and the Emperor near the village of Pratzen. But neither they nor a single commanding officer were there, only disorganized crowds of troops of various kinds. He urged on his already weary horse to get quickly past these crowds, but the farther he went the more disorganized they were. The highroad on which he had come out was thronged with caleches, carriages of all sorts, and Russian and Austrian soldiers of all arms, some wounded and some not. This whole mass droned and jostled in confusion under the dismal influence of cannon balls flying from the French batteries stationed on the Pratzen Heights. |
| — Где государь? Где Кутузов? — спрашивал Ростов у всех, кого мог остановить, и ни от кого не мог получить ответа. | “Where is the Emperor? Where is Kutuzov?” Rostov kept asking everyone he could stop, but got no answer from anyone. |
| Наконец, ухватив за воротник солдата, он заставил его ответить себе. | At last seizing a soldier by his collar he forced him to answer. |
| — Э, брат! Уж давно все там, вперед удрали! — сказал Ростову солдат, смеясь чему-то и вырываясь. | “Eh, brother! They’ve all bolted long ago!” said the soldier, laughing for some reason and shaking himself free. |
| Оставив этого солдата, который, очевидно, был пьян, Ростов остановил лошадь денщика или берейтора важного лица и стал расспрашивать его. Денщик объявил Ростову, что государя с час тому назад провезли во весь дух в карете по этой самой дороге и что государь опасно ранен. | Having left that soldier who was evidently drunk, Rostov stopped the horse of a batman or groom of some important personage and began to question him. The man announced that the Tsar had been driven in a carriage at full speed about an hour before along that very road and that he was dangerously wounded. |
| — Не может быть, — сказал Ростов, — верно, другой кто. | “It can’t be!” said Rostov. “It must have been someone else.” |
| — Сам я видел, — сказал денщик с самоуверенной усмешкой. — Уж мне-то пора знать государя: кажется, сколько раз в Петербурге вот так-то видал. Бледный-пребледный в карете сидит. Четверню вороных как припустит, батюшки мои, мимо нас прогремел: пора, кажется, и царских лошадей, и Илью Ивановича знать; кажется, с другим, как с царем, Илья-кучер не ездит. | “I saw him myself.” replied the man with a self-confident smile of derision. “I ought to know the Emperor by now, after the times I’ve seen him in Petersburg. I saw him just as I see you…. There he sat in the carriage as pale as anything. How they made the four black horses fly! Gracious me, they did rattle past! It’s time I knew the Imperial horses and Ilya Ivanych. I don’t think Ilya drives anyone except the Tsar!” |
| Ростов пустил его лошадь и хотел ехать дальше. Шедший мимо раненый офицер обратился к нему. | Rostov let go of the horse and was about to ride on, when a wounded officer passing by addressed him: |
| — Да вам кого нужно? — спросил офицер. — Главнокомандующего? Так убит ядром, в грудь убит при нашем полку. | “Who is it you want?” he asked. “The commander in chief? He was killed by a cannon ball – struck in the breast before our regiment.” |
| — Не убит, ранен, — поправил другой офицер. | “Not killed – wounded!” another officer corrected him. |
| — Да кто? Кутузов? — спросил Ростов. | “Who? Kutuzov?” asked Rostov. |
| — Не Кутузов, а как бишь его, — ну, да все одно, живых не много осталось. Вон туда ступайте, вон к той деревне, там все начальство собралось, — сказал этот офицер, указывая на деревню Гостиерадек, и прошел мимо. | “Not Kutuzov, but what’s his name – well, never mind… there are not many left alive. Go that way, to that village, all the commanders are there,” said the officer, pointing to the village of Hosjeradek, and he walked on. |
| Ростов ехал шагом, не зная, зачем и к кому он теперь поедет. Государь ранен, сражение проиграно. Нельзя было не верить этому теперь. Ростов ехал по тому направлению, которое ему указали и по которому виднелись вдалеке башня и церковь. Куда ему было торопиться? Что ему было теперь говорить государю или Кутузову, ежели бы даже они и были живы и не ранены? | Rostov rode on at a footpace not knowing why or to whom he was now going. The Emperor was wounded, the battle lost. It was impossible to doubt it now. Rostov rode in the direction pointed out to him, in which he saw turrets and a church. What need to hurry? What was he now to say to the Tsar or to Kutuzov, even if they were alive and unwounded? |
| — Этою дорогой, ваше благородие, поезжайте, а тут прямо убьют, — закричал ему солдат. — Тут убьют! | “Take this road, your honor, that way you will be killed at once!” a soldier shouted to him. “They’d kill you there!” |
| — О! что говоришь! — сказал другой. — Куда он поедет? Тут ближе. | “Oh, what are you talking about?” said another. “Where is he to go? That way is nearer.” |
| Ростов задумался и поехал именно по тому направлению, где ему говорили, что убьют. | Rostov considered, and then went in the direction where they said he would be killed. |
| «Теперь все равно! Уж ежели государь ранен, неужели мне беречь себя?» — думал он. Он въехал в то пространство, на котором более всего погибло людей, бегущих с Працена. Французы еще не занимали этого места, а русские, те, которые были живы или ранены, давно оставили его. На поле, как копны на хорошей пашне, лежало человек десять — пятнадцать убитых, раненых на каждой десятине места. Раненые сползались по два, по три вместе, и слышались неприятные, иногда притворные, как казалось Ростову, их крики и стоны. Ростов пустил лошадь рысью, чтобы не видать всех этих страдающих людей, и ему стало страшно. Он боялся не за свою жизнь, а за то мужество, которое ему нужно было и которое, он знал, не выдержит вида этих несчастных. | “It’s all the same now. If the Emperor is wounded, am I to try to save myself?” he thought. He rode on to the region where the greatest number of men had perished in fleeing from Pratzen. The French had not yet occupied that region, and the Russians – the uninjured and slightly wounded – had left it long ago. All about the field, like heaps of manure on well-kept plowland, lay from ten to fifteen dead and wounded to each couple of acres. The wounded crept together in twos and threes and one could hear their distressing screams and groans, sometimes feigned – or so it seemed to Rostov. He put his horse to a trot to avoid seeing all these suffering men, and he felt afraid – afraid not for his life, but for the courage he needed and which he knew would not stand the sight of these unfortunates. |
| Французы, переставшие стрелять по этому усеянному мертвыми и ранеными полю, потому что уже никого на нем живого не было, увидав едущего по нем адъютанта, навели на него орудие и бросили несколько ядер. Чувство этих свистящих, страшных звуков и окружающие мертвецы слились для Ростова в одно впечатление ужаса и сожаления к себе. Ему вспомнилось последнее письмо матери. «Что бы она почувствовала, — подумал он, — коль бы она видела меня теперь здесь, на этом поле, и с направленными на меня орудиями?» | The French, who had ceased firing at this field strewn with dead and wounded where there was no one left to fire at, on seeing an adjutant riding over it trained a gun on him and fired several shots. The sensation of those terrible whistling sounds and of the corpses around him merged in Rostov’s mind into a single feeling of terror and pity for himself. He remembered his mother’s last letter. “What would she feel,” thought he, “if she saw me here now on this field with the cannon aimed at me?” |
| В деревне Гостиерадеке были хотя и спутанные, но в большем порядке русские войска, шедшие прочь с поля сражения. Сюда уже не доставали французские ядра, и звуки стрельбы казались далекими. Здесь все уже ясно видели и говорили, что сражение проиграно. К кому ни обращался Ростов, никто не мог сказать ему, ни где был государь, ни где был Кутузов. Одни говорили, что слух о ране государя справедлив, другие говорили, что нет, и объясняли этот ложный распространившийся слух тем, что действительно в карете государя проскакал назад с поля сражения бледный и испуганный обер-гофмаршал граф Толстой, выехавший с другими в свите императора на поле сражения. Один офицер сказал Ростову, что за деревней налево он видел кого-то из высшего начальства, и Ростов поехал туда, уж не надеясь найти кого-нибудь, но для того только, чтобы перед самим собою очистить свою совесть. Проехав версты три и миновав последние русские войска, Ростов увидал около огорода, окопанного канавой, двух стоявших против канавы всадников. Один, с белым султаном на шляпе, показался почему-то знакомым Ростову; другой, незнакомый всадник, на прекрасной рыжей лошади (лошадь эта показалась знакомою Ростову), подъехал к канаве, толкнул лошадь шпорами и, выпустив поводья, легко перепрыгнул через канаву огорода. Только земля осыпалась с насыпи от задних копыт лошади. Круто повернув лошадь, он опять назад перепрыгнул канаву и почтительно обратился к всаднику с белым султаном, очевидно, предлагая ему сделать то же. Всадник, которого фигура, показавшись знакома Ростову, почему-то невольно приковал к себе его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого обожаемого государя. | In the village of Hosjeradek there were Russian troops retiring from the field of battle, who though still in some confusion were less disordered. The French cannon did not reach there and the musketry fire sounded far away. Here everyone clearly saw and said that the battle was lost. No one whom Rostov asked could tell him where the Emperor or Kutuzov was. Some said the report that the Emperor was wounded was correct, others that it was not, and explained the false rumor that had spread by the fact that the Emperor’s carriage had really galloped from the field of battle with the pale and terrified Ober-Hofmarschal Count Tolstoy, who had ridden out to the battlefield with others in the Emperor’s suite. One officer told Rostov that he had seen someone from headquarters behind the village to the left, and thither Rostov rode, not hoping to find anyone but merely to ease his conscience. When he had ridden about two miles and had passed the last of the Russian troops, he saw, near a kitchen garden with a ditch round it, two men on horseback facing the ditch. One with a white plume in his hat seemed familiar to Rostov; the other on a beautiful chestnut horse (which Rostov fancied he had seen before) rode up to the ditch, struck his horse with his spurs, and giving it the rein leaped lightly over. Only a little earth crumbled from the bank under the horse’s hind hoofs. Turning the horse sharply, he again jumped the ditch, and deferentially addressed the horseman with the white plumes, evidently suggesting that he should do the same. The rider, whose figure seemed familiar to Rostov and involuntarily riveted his attention, made a gesture of refusal with his head and hand and by that gesture Rostov instantly recognized his lamented and adored monarch. |
| «Но это не мог быть он, один посреди этого пустого поля», — подумал Ростов. В это время Александр повернул голову, и Ростов увидал так живо врезавшиеся в его памяти любимые черты. Государь был бледен, щеки его впали и глаза ввалились; но тем больше прелести, кротости было в его чертах. Ростов был счастлив, убедившись в том, что слух о ране государя был несправедлив. Он был счастлив, что видел его. Он знал, что мог, даже должен был прямо обратиться к нему и передать то, что приказано было ему передать от Долгорукова. | “But it can’t be he, alone in the midst of this empty field!” thought Rostov. At that moment Alexander turned his head and Rostov saw the beloved features that were so deeply engraved on his memory. The Emperor was pale, his cheeks sunken and his eyes hollow, but the charm, the mildness of his features, was all the greater. Rostov was happy in the assurance that the rumors about the Emperor being wounded were false. He was happy to be seeing him. He knew that he might and even ought to go straight to him and give the message Dolgorukov had ordered him to deliver. |
| Но как влюбленный юноша дрожит и млеет, не смея сказать того, о чем он мечтает ночи, и испуганно оглядывается, ища помощи или возможности отсрочки и бегства, когда наступила желанная минута и он стоит наедине с ней, так и Ростов теперь, достигнув того, чего он желал больше всего на свете, не знал, как подступить к государю, и ему представлялись тысячи соображений, почему это было неудобно, неприлично и невозможно. | But as a youth in love trembles, is unnerved, and dares not utter the thoughts he has dreamed of for nights, but looks around for help or a chance of delay and flight when the longed-for moment comes and he is alone with her, so Rostov, now that he had attained what he had longed for more than anything else in the world, did not know how to approach the Emperor, and a thousand reasons occurred to him why it would be inconvenient, unseemly, and impossible to do so. |
| «Как! Я как будто рад случаю воспользоваться тем, что он один и в унынии. Ему неприятно и тяжело может показаться неизвестное лицо в эту минуту печали, и потом, что я могу сказать ему теперь, когда при одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову. Те речи большею частию держались совсем при других условиях, те говорились большею частию в минуты побед и торжеств и преимущественно на смертном одре от полученных ран, в то время как государь благодарил его за геройские поступки и он, умирая, высказывал ему подтвержденную на деле любовь свою. | “What! It is as if I were glad of a chance to take advantage of his being alone and despondent! A strange face may seem unpleasant or painful to him at this moment of sorrow; besides, what can I say to him now, when my heart fails me and my mouth feels dry at the mere sight of him?” Not one of the innumerable speeches addressed to the Emperor that he had composed in his imagination could he now recall. Those speeches were intended for quite other conditions, they were for the most part to be spoken at a moment of victory and triumph, generally when he was dying of wounds and the sovereign had thanked him for heroic deeds, and while dying he expressed the love his actions had proved. |
| «Потом, что же я буду спрашивать государя об его приказаниях на правый фланг, когда уже теперь четвертый час вечера и сражение проиграно? Нет, решительно я не должен подъезжать к нему, не должен нарушать его задумчивость. Лучше умереть тысячу раз, чем получить от него дурной взгляд, дурное мнение», — решил Ростов и с грустью и с отчаянием в сердце поехал прочь, беспрестанно оглядываясь на все еще стоявшего в том же положении нерешительности государя. | “Besides how can I ask the Emperor for his instructions for the right flank now that it is nearly four o’clock and the battle is lost? No, certainly I must not approach him, I must not intrude on his reflections. Better die a thousand times than risk receiving an unkind look or bad opinion from him,” Rostov decided; and sorrowfully and with a heart full despair he rode away, continually looking back at the Tsar, who still remained in the same attitude of indecision. |
| В то время как Ростов делал эти соображения и печально отъезжал от государя, капитан фон Толь случайно наехал на то же место и, увидав государя, прямо подъехал к нему, предложил ему свои услуги и помог перейти пешком через канаву. Государь, желая отдохнуть и чувствуя себя нездоровым, сел под яблочное дерево, и Толь остановился подле него. Ростов издалека с завистью и раскаянием видел, как фон Толь что-то долго и с жаром говорил государю, как государь, видимо, заплакав, закрыл глаза рукой и пожал руку Толю. Akirill.com | While Rostov was thus arguing with himself and riding sadly away, Captain von Toll chanced to ride to the same spot, and seeing the Emperor at once rode up to him, offered his services, and assisted him to cross the ditch on foot. The Emperor, wishing to rest and feeling unwell, sat down under an apple tree and von Toll remained beside him. Rostov from a distance saw with envy and remorse how von Toll spoke long and warmly to the Emperor and how the Emperor, evidently weeping, covered his eyes with his hand and pressed von Toll’s hand. |
| «И это я мог бы быть на его месте!» — подумал про себя Ростов и, едва удерживая слезы сожаления об участи государя, в совершенном отчаянии поехал дальше, не зная, куда и зачем он теперь едет. | “And I might have been in his place!” thought Rostov, and hardly restraining his tears of pity for the Emperor, he rode on in utter despair, not knowing where to or why he was now riding. |
| Его отчаяние было тем сильнее, что он чувствовал, что его собственная слабость была причиной его горя. | His despair was all the greater from feeling that his own weakness was the cause his grief. |
| Он мог бы… не только мог бы, но он должен был подъехать к государю. И это был единственный случай показать государю свою преданность. И он не воспользовался им… «Что я наделал?» — подумал он. И он повернул лошадь и поскакал назад к тому месту, где видел императора; но никого уже не было за канавой. Только ехали повозки и экипажи. От одного фурмана Ростов узнал, что кутузовский штаб находится неподалеку в деревне, куда шли обозы. Ростов поехал за ними. | He might… not only might but should, have gone up to the sovereign. It was a unique chance to show his devotion to the Emperor and he had not made use of it…. “What have I done?” thought he. And he turned round and galloped back to the place where he had seen the Emperor, but there was no one beyond the ditch now. Only some carts and carriages were passing by. From one of the drivers he learned that Kutuzov’s staff were not far off, in the village the vehicles were going to. Rostov followed them. |
| Впереди его шел берейтор Кутузова, ведя лошадей в попонах. За берейтором ехала повозка, и за повозкой шел старик дворовый, в картузе, полушубке и с кривыми ногами. | In front of him walked Kutuzov’s groom leading horses in horsecloths. Then came a cart, and behind that walked an old, bandy-legged domestic serf in a peaked cap and sheepskin coat. |
| — Тит, а Тит! — сказал берейтор. | “Tit! I say, Tit!” said the groom. |
| — Чего? — рассеянно отвечал старик. | “What?” answered the old man absent-mindedly. |
| — Тит! Ступай молотить. | “Go, Tit! Thresh a bit!” |
| — Э, дурак, тьфу! — сердито плюнув, сказал старик. Прошло несколько времени молчаливого движения, и повторилась опять та же шутка. | “Oh, you fool!” said the old man, spitting angrily. Some time passed in silence, and then the same joke was repeated. |
| В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов. | Before five in the evening the battle had been lost at all points. More than a hundred cannon were already in the hands of the French. |
| Пржебышевский с своим корпусом положил оружие. Другие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами. | Przebyszewski and his corps had laid down their arms. Other columns after losing half their men were retreating in disorderly confused masses. |
| Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста. | The remains of Langeron’s and Dokhturov’s mingled forces were crowding around the dams and banks of the ponds near the village of Augesd. |
| В шестом часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Проценских высот и бивших по нашим отступающим войскам. | After five o’clock it was only at the Augesd Dam that a hot cannonade (delivered by the French alone) was still to be heard from numerous batteries ranged on the slopes of the Pratzen Heights, directed at our retreating forces. |
| В ариергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наших. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старичок мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и уезжали по той же плотине запыленные мукой, с белыми возами, — на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно так же убитыми. | In the rearguard, Dokhturov and others rallying some battalions kept up a musketry fire at the French cavalry that was pursuing our troops. It was growing dusk. On the narrow Augesd Dam where for so many years the old miller had been accustomed to sit in his tasseled cap peacefully angling, while his grandson, with shirt sleeves rolled up, handled the floundering silvery fish in the watering can, on that dam over which for so many years Moravians in shaggy caps and blue jackets had peacefully driven their two-horse carts loaded with wheat and had returned dusty with flour whitening their carts – on that narrow dam amid the wagons and the cannon, under the horses’ hoofs and between the wagon wheels, men disfigured by fear of death now crowded together, crushing one another, dying, stepping over the dying and killing one another, only to move on a few steps and be killed themselves in the same way. |
| Каждые десять секунд, нагнетая воздух, шлепало ядро или разрывалась граната в средине этой густой толпы, убивая и обрызгивая кровью тех, которые стояли близко. Долохов, раненный в руку, пешком, с десятком солдат своей роты (он был уже офицер), и его полковой командир, верхом, представляли из себя остатки всего полка. Влекомые толпой, они втеснились во вход к плотине и, сжатые со всех сторон, остановились, потому что впереди упала лошадь под пушкой и толпа вытаскивала ее. Одно ядро убило кого-то сзади их, другое ударилось впереди и забрызгало кровью Долохова. Толпа отчаянно надвинулась, сжалась, тронулась несколько шагов и опять остановилась. | Every ten seconds a cannon ball flew compressing the air around, or a shell burst in the midst of that dense throng, killing some and splashing with blood those near them. Dolokhov – now an officer – wounded in the arm, and on foot, with the regimental commander on horseback and some ten men of his company, represented all that was left of that whole regiment. Impelled by the crowd, they had got wedged in at the approach to the dam and, jammed in on all sides, had stopped because a horse in front had fallen under a cannon and the crowd were dragging it out. A cannon ball killed someone behind them, another fell in front and splashed Dolokhov with blood. The crowd, pushing forward desperately, squeezed together, moved a few steps, and again stopped. |
| «Пройти эти сто шагов, — и, наверное, спасен; простоять еще две минуты — и погиб, наверное», — думал каждый. | “Move on a hundred yards and we are certainly saved, remain here another two minutes and it is certain death,” thought each one. |
| Долохов, стоявший в середине толпы, рванулся к краю плотины, сбив с ног двух солдат, и сбежал на склизкий лед, покрывший пруд. | Dolokhov who was in the midst of the crowd forced his way to the edge of the dam, throwing two soldiers off their feet, and ran onto the slippery ice that covered the millpool. |
| — Сворачивай! — закричал он, подпрыгивая по льду, который трещал под ним, — сворачивай! — кричал он на орудие. — Держит!.. | “Turn this way!” he shouted, jumping over the ice which creaked under him; “turn this way!” he shouted to those with the gun. “It bears!…” |
| Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что не только под орудием или толпой народа, но под ним одним он сейчас рухнется. На него смотрели и жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Командир полка, стоявший верхом у въезда, поднял руку и раскрыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер так низко засвистело над толпой, что все нагнулись. Что-то шлепнулось в мокрое, и генерал упал с лошадью в лужу крови. Никто не взглянул на генерала, не только не подумал поднять его. | The ice bore him but it swayed and creaked, and it was plain that it would give way not only under a cannon or a crowd, but very soon even under his weight alone. The men looked at him and pressed to the bank, hesitating to step onto the ice. The general on horseback at the entrance to the dam raised his hand and opened his mouth to address Dolokhov. Suddenly a cannon ball hissed so low above the crowd that everyone ducked. It flopped into something moist, and the general fell from his horse in a pool of blood. Nobody gave him a look or thought of raising him. |
| — Пошел на лед! пошел по льду! Пошел! вороти! Аль не слышишь! Пошел! — вдруг после ядра, попавшего в генерала, послышались бесчисленные голоса, сами не зная, что и зачем кричавшие. | “Get onto the ice, over the ice! Go on! Turn! Don’t you hear? Go on!” innumerable voices suddenly shouted after the ball had struck the general, the men themselves not knowing what, or why, they were shouting. |
| Одно из задних орудий, вступавшее на плотину, своротило на лед. Толпы солдат с плотины стали сбегать на замерзший пруд. Под одним из передних солдат треснул лед, и одна нога ушла в воду; он хотел оправиться и провалился по пояс. Ближайшие солдаты замялись, орудийный ездовой остановил свою лошадь, но сзади все еще слышались крики: «Пошел на лед, что стал, пошел! пошел!» И крики ужаса послышались в толпе. Солдаты, окружавшие орудие, махали на лошадей и били их, чтоб они сворачивали и подвигались. Лошади тронулись с берега. Лед, державший пеших, рухнулся огромным куском, и человек сорок, бывших на льду, бросились кто вперед, кто назад, потопляя один другого. | One of the hindmost guns that was going onto the dam turned off onto the ice. Crowds of soldiers from the dam began running onto the frozen pond. The ice gave way under one of the foremost soldiers, and one leg slipped into the water. He tried to right himself but fell in up to his waist. The nearest soldiers shrank back, the gun driver stopped his horse, but from behind still came the shouts: “Onto the ice, why do you stop? Go on! Go on!” And cries of horror were heard in the crowd. The soldiers near the gun waved their arms and beat the horses to make them turn and move on. The horses moved off the bank. The ice, that had held under those on foot, collapsed in a great mass, and some forty men who were on it dashed, some forward and some back, drowning one another. |
| Ядра все так же равномерно свистели и шлепались на лед, в воду и чаще всего в толпу, покрывавшую плотину, пруды и берег. | Still the cannon balls continued regularly to whistle and flop onto the ice and into the water and oftenest of all among the crowd that covered the dam, the pond, and the bank. |
| XIX | CHAPTER XIX |
| На Праценской горе, на том самом месте, где он упал с древком знамени в руках, лежал князь Андрей Болконский, истекая кровью, и, сам не зная того, стонал тихим, жалостным и детским стоном. | On the Pratzen Heights, where he had fallen with the flagstaff in his hand, lay Prince Andrew Bolkonski bleeding profusely and unconsciously uttering a gentle, piteous, and childlike moan. |
| К вечеру он перестал стонать и совершенно затих. Он не знал, как долго продолжалось его забытье. Вдруг он опять почувствовал себя живым и страдающим от жгучей и разрывающей что-то боли в голове. | Toward evening he ceased moaning and became quite still. He did not know how long his unconsciousness lasted. Suddenly he again felt that he was alive and suffering from a burning, lacerating pain in his head. |
| «Где оно, это высокое небо, которого я не знал до сих пор и увидал нынче? — было первою его мыслью. — И страдания этого я не знал до сих пор. Но где я?» | “Where is it, that lofty sky that I did not know till now, but saw today?” was his first thought. “And I did not know this suffering either,” he thought. “Yes, I did not know anything, anything at all till now. But where am I?” |
| Он стал прислушиваться и услыхал звуки приближающегося топота лошадей и звуки голосов, говоривших по-французски. Он раскрыл глаза. Над ним было опять все то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которые виднелась синеющая бесконечность. Он не поворачивал головы и не видал тех, которые, судя по звуку копыт и голосов, подъехали к нему и остановились. | He listened and heard the sound of approaching horses, and voices speaking French. He opened his eyes. Above him again was the same lofty sky with clouds that had risen and were floating still higher, and between them gleamed blue infinity. He did not turn his head and did not see those who, judging by the sound of hoofs and voices, had ridden up and stopped near him. |
| Подъехавшие верховые были Наполеон, сопутствуемый двумя адъютантами. Бонапарте, объезжая поле сражения, отдавал последние приказания об усилении батарей, стреляющих по плотине Аугеста, и рассматривал убитых и раненых, оставшихся на поле сражения. | It was Napoleon accompanied by two aides-de-camp. Bonaparte riding over the battlefield had given final orders to strengthen the batteries firing at the Augesd Dam and was looking at the killed and wounded left on the field. |
| — De beaux hommes! 1 — сказал Наполеон, глядя на убитого русского гренадера, который с уткнутым в землю лицом и почернелым затылком лежал на животе, откинув далеко одну уже закоченевшую руку. | “Fine men!” remarked Napoleon, looking at a dead Russian grenadier, who, with his face buried in the ground and a blackened nape, lay on his stomach with an already stiffened arm flung wide. |
| — Les munitions des pièces de position sont épuisées, sire! 2 — сказал в это время адъютант, приехавший с батарей, стрелявших по Аугесту. | “The ammunition for the guns in position is exhausted, Your Majesty,” said an adjutant who had come from the batteries that were firing at Augesd. |
| — Faites avancer celles de la réserve 3, — сказал Наполеон, и, отъехав несколько шагов, он остановился над князем Андреем, лежавшим навзничь с брошенным подле него древком знамени (знамя уже, как трофей, было взято французами). | “Have some brought from the reserve,” said Napoleon, and having gone on a few steps he stopped before Prince Andrew, who lay on his back with the flagstaff that had been dropped beside him. (The flag had already been taken by the French as a trophy.) |
| — Voilà une belle mort 4, — сказал Наполеон, глядя на Болконского. | “That’s a fine death!” said Napoleon as he gazed at Bolkonski. |
| Князь Андрей понял, что это было сказано о нем и что говорит это Наполеон. Он слышал, как называли sire 5 того, кто сказал эти слова. Но он слышал эти слова, как бы он слышал жужжание мухи. Он не только не интересовался ими, но он и не заметил, а тотчас же забыл их. Ему жгло голову; он чувствовал, что он исходит кровью, и он видел над собою далекое, высокое и вечное небо. Он знал, что это был Наполеон — его герой, но в эту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, что происходило теперь между его душой и этим высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками. Ему было совершенно все равно в эту минуту, кто бы ни стоял над ним, что бы ни говорил о нем; он рад был только тому, что остановились над ним люди, и желал только, чтоб эти люди помогли ему и возвратили бы его к жизни, которая казалась ему столь прекрасною, потому что он так иначе понимал ее теперь. Он собрал все свои силы, чтобы пошевелиться и произвести какой-нибудь звук. Он слабо пошевелил ногою и произвел самого его разжалобивший, слабый, болезненный стон. | Prince Andrew understood that this was said of him and that it was Napoleon who said it. He heard the speaker addressed as Sire. But he heard the words as he might have heard the buzzing of a fly. Not only did they not interest him, but he took no notice of them and at once forgot them. His head was burning, he felt himself bleeding to death, and he saw above him the remote, lofty, and everlasting sky. He knew it was Napoleon – his hero – but at that moment Napoleon seemed to him such a small, insignificant creature compared with what was passing now between himself and that lofty infinite sky with the clouds flying over it. At that moment it meant nothing to him who might be standing over him, or what was said of him; he was only glad that people were standing near him and only wished that they would help him and bring him back to life, which seemed to him so beautiful now that he had today learned to understand it so differently. He collected all his strength, to stir and utter a sound. He feebly moved his leg and uttered a weak, sickly groan which aroused his own pity. |
| — А! он жив, — сказал Наполеон. — Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и снести на перевязочный пункт! | “Ah! He is alive,” said Napoleon. “Lift this young man up and carry him to the dressing station.” |
| Сказав это, Наполеон поехал дальше навстречу к маршалу Ланну, который, сняв шляпу, улыбаясь и поздравляя с победой, подъезжал к императору. | Having said this, Napoleon rode on to meet Marshal Lannes, who, hat in hand, rode up smiling to the Emperor to congratulate him on the victory. |
| Князь Андрей не помнил ничего дальше: он потерял сознание от страшной боли, которую причинили ему укладывание на носилки, толчки во время движения и сондирование раны на перевязочном пункте. Он очнулся уже только в конце дня, когда его, соединив с другими русскими ранеными и пленными офицерами, понесли в госпиталь. На этом передвижении он чувствовал себя несколько свежее и мог оглядываться и даже говорить. | Prince Andrew remembered nothing more: he lost consciousness from the terrible pain of being lifted onto the stretcher, the jolting while being moved, and the probing of his wound at the dressing station. He did not regain consciousness till late in the day, when with other wounded and captured Russian officers he was carried to the hospital. During this transfer he felt a little stronger and was able to look about him and even speak. |
| Первые слова, которые он услыхал, когда очнулся, — были слова французского конвойного офицера, который поспешно говорил: | The first words he heard on coming to his senses were those of a French convoy officer, who said rapidly: |
| — Надо здесь остановиться: император сейчас проедет; ему доставит удовольствие видеть этих пленных господ. | “We must halt here: the Emperor will pass here immediately; it will please him to see these gentlemen prisoners.” |
| — Нынче так много пленных, чуть не вся русская армия, что ему, вероятно, это наскучило, — сказал другой офицер. | “There are so many prisoners today, nearly the whole Russian army, that he is probably tired of them,” said another officer. |
| — Ну, однако! Этот, говорят, командир всей гвардии императора Александра, — сказал первый, указывая на раненого русского офицера в белом кавалергардском мундире. | “All the same! They say this one is the commander of all the Emperor Alexander’s Guards,” said the first one, indicating a Russian officer in the white uniform of the Horse Guards. |
| Болконский узнал князя Репнина, которого он встречал в петербургском свете. Рядом с ним стоял другой, девятнадцатилетний мальчик, тоже раненый кавалергардский офицер. | Bolkonski recognized Prince Repnin whom he had met in Petersburg society. Beside him stood a lad of nineteen, also a wounded officer of the Horse Guards. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 