Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| Бонапарте, подъехав галопом, остановил лошадь. | Bonaparte, having come up at a gallop, stopped his horse. |
| — Кто старший? — сказал он, увидав пленных. | “Which is the senior?” he asked, on seeing the prisoners. |
| Назвали полковника, князя Репнина. | They named the colonel, Prince Repnin. |
| — Вы командир кавалергардского полка императора Александра? — спросил Наполеон. | “You are the commander of the Emperor Alexander’s regiment of Horse Guards?” asked Napoleon. |
| — Я командовал эскадроном, — отвечал Репнин. | “I commanded a squadron,” replied Repnin. |
| — Ваш полк честно исполнил долг свой, — сказал Наполеон. | “Your regiment fulfilled its duty honorably,” said Napoleon. |
| — Похвала великого полководца есть лучшая награда солдату, — сказал Репнин. | “The praise of a great commander is a soldier’s highest reward,” said Repnin. |
| — С удовольствием отдаю ее вам, — сказал Наполеон. — Кто этот молодой человек подле вас? | “I bestow it with pleasure,” said Napoleon. “And who is thate young man beside you?” |
| Князь Репнин назвал поручика Сухтелена. | Prince Repnin named Lieutenant Sukhtelen. |
| Посмотрев на него, Наполеон сказал, улыбаясь: | After looking at him Napoleon smiled. |
| — Il est venu bien jeune se frotter à nous 6. | “He’s very young to come to meddle with us.” |
| — Молодость не мешает быть храбрым, — проговорил обрывающимся голосом Сухтелен. | “Youth is no hindrance to courage,” muttered Sukhtelen in a failing voice. |
| — Прекрасный ответ, — сказал Наполеон, — молодой человек, вы далеко пойдете!Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле, и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека — jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти. | “A splendid reply!” said Napoleon. “Young man, you will go far!” Prince Andrew, who had also been brought forward before the Emperor’s eyes to complete the show of prisoners, could not fail to attract his attention. Napoleon apparently remembered seeing him on the battlefield and, addressing him, again used the epithet “young man” that was connected in his memory with Prince Andrew. |
| — Et vous, jeune homme? Ну, а вы, молодой человек? — обратился он к нему. — Как вы себя чувствуете, mon brave? | “Well, and you, young man,” said he. “How do you feel, mon brave?” |
| Несмотря на то, что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал… Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, — что он не мог отвечать ему. | Though five minutes before, Prince Andrew had been able to say a few words to the soldiers who were carrying him, now with his eyes fixed straight on Napoleon, he was silent…. So insignificant at that moment seemed to him all the interests that engrossed Napoleon, so mean did his hero himself with his paltry vanity and joy in victory appear, compared to the lofty, equitable, and kindly sky which he had seen and understood, that he could not answer him. |
| Да и все казалось так бесполезно и ничтожно в сравнении с тем строгим и величественным строем мысли, который вызывали в нем ослабление сил от истекшей крови, страдание и близкое ожидание смерти. Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих. | Everything seemed so futile and insignificant in comparison with the stern and solemn train of thought that weakness from loss of blood, suffering, and the nearness of death aroused in him. Looking into Napoleon’s eyes Prince Andrew thought of the insignificance of greatness, the unimportance of life which no one could understand, and the still greater unimportance of death, the meaning of which no one alive could understand or explain. |
| Император, не дождавшись ответа, отвернулся и, отъезжая, обратился к одному из начальников: | The Emperor without waiting for an answer turned away and said to one of the officers as he went: |
| — Пусть позаботятся об этих господах и свезут их в мой бивуак; пускай мой доктор Ларрей осмотрит их раны. До свидания, князь Репнин. — И он, тронув лошадь, галопом поехал дальше. | “Have these gentlemen attended to and taken to my bivouac; let my doctor, Larrey, examine their wounds. Au revoir, Prince Repnin!” and he spurred his horse and galloped away. |
| На лице его было сиянье самодовольства и счастия. | His face shone with self-satisfaction and pleasure. |
| Солдаты, принесшие князя Андрея и снявшие с него попавшийся им золотой образок, навешенный на брата княжною Марьею, увидав ласковость, с которою обращался император с пленными, поспешили возвратить образок. | The soldiers who had carried Prince Andrew had noticed and taken the little gold icon Princess Mary had hung round her brother’s neck, but seeing the favor the Emperor showed the prisoners, they now hastened to return the holy image. |
| Князь Андрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мундира вдруг очутился образок на мелкой золотой цепочке. | Prince Andrew did not see how and by whom it was replaced, but the little icon with its thin gold chain suddenly appeared upon his chest outside his uniform. |
| «Хорошо бы это было, — подумал князь Андрей, взглянув на этот образок, который с таким чувством и благоговением навесила на него сестра, — хорошо бы это было, ежели бы все было так ясно и просто, как оно кажется княжне Марье. Как хорошо бы было знать, где искать помощи в этой жизни и чего ждать после нее там, за гробом! Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: Господи, помилуй меня!.. Но кому я скажу это? Или сила — неопределенная, непостижимая, к которой я не только не могу обращаться, но которой не могу выразить словами, — великое все или ничего, — говорил он сам себе, — или это тот Бог, который вот здесь зашит, в этой ладанке, княжной Марьей? Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего!» | “It would be good,” thought Prince Andrew, glancing at the icon his sister had hung round his neck with such emotion and reverence, “it would be good if everything were as clear and simple as it seems to Mary. How good it would be to know where to seek for help in this life, and what to expect after it beyond the grave! How happy and calm I should be if I could now say: ‘Lord, have mercy on me!’… But to whom should I say that? Either to a Power indefinable, incomprehensible, which I not only cannot address but which I cannot even express in words – the Great All or Nothing-” said he to himself, “or to that God who has been sewn into this amulet by Mary! There is nothing certain, nothing at all except the unimportance of everything I understand, and the greatness of something incomprehensible but all-important. |
| Носилки тронулись. При каждом толчке он опять чувствовал невыносимую боль; лихорадочное состояние усиливалось, и он начинал бредить. Те мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне и нежность, которую он испытывал в ночь накануне сражения, фигура маленького, ничтожного Наполеона и над всем этим высокое небо — составляли главное основание его горячечных представлений. | The stretchers moved on. At every jolt he again felt unendurable pain; his feverishness increased and he grew delirious. Visions of his father, wife, sister, and future son, and the tenderness he had felt the night before the battle, the figure of the insignificant little Napoleon, and above all this the lofty sky, formed the chief subjects of his delirious fancies. |
| Тихая жизнь и спокойное семейное счастие в Лысых Горах представлялись ему. Он уже наслаждался этим счастием, когда вдруг являлся маленький Наполеон с своим безучастным, ограниченным и счастливым от несчастия других взглядом, и начинались сомнения, муки, и только небо обещало успокоение. К утру все мечтания смешались и слились в хаос и мрак беспамятства и забвения, которые гораздо вероятнее, по мнению самого Ларрея, доктора Наполеонова, должны были разрешиться смертью, чем выздоровлением. | The quiet home life and peaceful happiness of Bald Hills presented itself to him. He was already enjoying that happiness when that little Napoleon had suddenly appeared with his unsympathizing look of shortsighted delight at the misery of others, and doubts and torments had followed, and only the heavens promised peace. Toward morning all these dreams melted and merged into the chaos and darkness of unconciousness and oblivion which in the opinion of Napoleon’s doctor, Larrey, was much more likely to end in death than in convalescence. |
| — C’est un sujet nerveux et bilieux, — сказал Ларрей, — il n’en réchappera pas 7. | “He is a nervous, bilious subject,” said Larrey, “and will not recover.” |
| Князь Андрей, в числе других безнадежных раненых, был сдан на попечение жителей. | And Prince Andrew, with others fatally wounded, was left to the care of the inhabitants of the district. |
| ТОМ ВТОРОЙ | |
| BOOK FOUR | |
| ЧАСТЬ ПЕРВАЯ | |
| I | CHAPTER I |
| В начале 1806-го года Николай Ростов вернулся в отпуск. Денисов ехал тоже домой в Воронеж, и Ростов уговорил его ехать с собой до Москвы и остановиться у них в доме. На предпоследней станции, встретив товарища, Денисов выпил с ним три бутылки вина и, подъезжая к Москве, несмотря на ухабы дороги, не просыпался, лежа на дне перекладных саней, подле Ростова, который по мере приближения к Москве приходил все более и более в нетерпение. | Early in the year 1806 Nicholas Rostov returned home on leave. Denisov was going home to Voronezh and Rostov persuaded him to travel with him as far as Moscow and to stay with him there. Meeting a comrade at the last post station but one before Moscow, Denisov had drunk three bottles of wine with him and, despite the jolting ruts across the snow-covered road, did not once wake up on the way to Moscow, but lay at the bottom of the sleigh beside Rostov, who grew more and more impatient the nearer they got to Moscow. |
| «Скоро ли? Скоро ли? О, эти несносные улицы, лавки, калачи, фонари, извозчики!» — думал Ростов, когда уже они записали свои отпуски на заставе и въехали в Москву. | “How much longer? How much longer? Oh, these insufferable streets, shops, bakers’ signboards, street lamps, and sleighs!” thought Rostov, when their leave permits had been passed at the town gate and they had entered Moscow. |
| — Денисов, приехали! — спит, — говорил он, всем телом подаваясь вперед, как будто он этим положением надеялся ускорить движение саней. Денисов не откликался. | “Denisov! We’re here! He’s asleep,” he added, leaning forward with his whole body as if in that position he hoped to hasten the speed of the sleigh. Denisov gave no answer. |
| — Вот он угол-перекресток, где Захар-извозчик стоит; вот он и Захар, все та же лошадь! Вот и лавочка, где пряники покупали. Скоро ли? Ну! | “There’s the corner at the crossroads, where the cabman, Zakhar, has his stand, and there’s Zakhar himself and still the same horse! And here’s the little shop where we used to buy gingerbread! Can’t you hurry up? Now then!” |
| — К какому дому-то? — спросил ямщик. | “Which house is it?” asked the driver. |
| — Да вон на конце, к большому, как ты не видишь! Это наш дом, — говорил Ростов, — ведь это наш дом! | “Why, that one, right at the end, the big one. Don’t you see? That’s our house,” said Rostov. “Of course, it’s our house! |
| — Денисов! Денисов! Сейчас приедем. | Denisov, Denisov! We’re almost there!” |
| Денисов поднял голову, откашлялся и ничего не ответил. | Denisov raised his head, coughed, and made no answer. |
| — Дмитрий, — обратился Ростов к лакею на облучке. — Ведь это у нас огонь? | “Dmitri,” said Rostov to his valet on the box, “those lights are in our house, aren’t they?” |
| — Так точно-с, и у папеньки в кабинете светится. | “Yes, sir, and there’s a light in your father’s study.” |
| — Еще не ложились? А? как ты думаешь? | “Then they’ve not gone to bed yet? What do you think? |
| — Смотри же не забудь, тотчас достань мне новую венгерку, — прибавил Ростов, ощупывая новые усы. — Ну же, пошел, — кричал он ямщику. — Да проснись же, Вася, — обращался он к Денисову, который опять опустил голову. — Да ну же, пошел, три целковых на водку, пошел! — закричал Ростов, когда уже сани были за три дома от подъезда. Ему казалось, что лошади не двигаются. Наконец сани взяли вправо к подъезду; над головой своей Ростов увидал знакомый карниз с отбитой штукатуркой, крыльцо, тротуарный столб. Он на ходу выскочил из саней и побежал в сени. Дом так же стоял неподвижно, нерадушно, как будто ему дела не было до того, кто приехал в него. В сенях никого не было. «Боже мой! все ли благополучно?» — подумал Ростов, с замиранием сердца останавливаясь на минуту и тотчас пускаясь бежать дальше по сеням и знакомым покривившимся ступеням. Все та же дверная ручка замка, за нечистоту которой сердилась графиня, так же слабо отворялась. В передней горела одна сальная свеча. | Mind now, don’t forget to put out my new coat,” added Rostov, fingering his new mustache. “Now then, get on,” he shouted to the driver. “Do wake up, Vaska!” he went on, turning to Denisov, whose head was again nodding. “Come, get on! You shall have three rubles for vodka – get on!” Rostov shouted, when the sleigh was only three houses from his door. It seemed to him the horses were not moving at all. At last the sleigh bore to the right, drew up at an entrance, and Rostov saw overhead the old familiar cornice with a bit of plaster broken off, the porch, and the post by the side of the pavement. He sprang out before the sleigh stopped, and ran into the hall. The house stood cold and silent, as if quite regardless of who had come to it. There was no one in the hall. “Oh God! Is everyone all right?” he thought, stopping for a moment with a sinking heart, and then immediately starting to run along the hall and up the warped steps of the familiar staircase. The well-known old door handle, which always angered the countess when it was not properly cleaned, turned as loosely as ever. A solitary tallow candle burned in the anteroom. |
| Старик Михайло спал на ларе. Прокофий, выездной лакей, тот, который был так силен, что за задок поднимал карету, сидел и вязал из покромок лапти. Он взглянул на отворившуюся дверь, и равнодушное, сонное выражение его вдруг преобразилось в восторженно-испуганное. | Old Michael was asleep on the chest. Prokofy, the footman, who was so strong that he could lift the back of the carriage from behind, sat plaiting slippers out of cloth selvedges. He looked up at the opening door and his expression of sleepy indifference suddenly changed to one of delighted amazement. |
| — Батюшки-светы! Граф молодой! — вскрикнул он, узнав молодого барина. — Что ж это? Голубчик мой! — И Прокофий, трясясь от волненья, бросился к двери в гостиную, вероятно для того, чтобы объявить, но, видно, опять раздумал, вернулся назад и припал к плечу молодого барина. | “Gracious heavens! The young count!” he cried, recognizing his young master. “Can it be? My treasure!” and Prokofy, trembling with excitement, rushed toward the drawing-room door, probably in order to announce him, but, changing his mind, came back and stooped to kiss the young man’s shoulder. |
| — Здоровы? — спросил Ростов, выдергивая у него свою руку. | “All well?” asked Rostov, drawing away his arm. |
| — Слава Богу! Все слава Богу! сейчас только покушали! Дай на себя посмотреть, ваше сиятельство! | “Yes, God be thanked! Yes! They’ve just finished supper. Let me have a look at you, your excellency.” |
| — Все совсем благополучно? | “Is everything quite all right?” |
| — Слава Богу, слава Богу! | “The Lord be thanked, yes!” |
| Ростов, забыв совершенно о Денисове, не желая никому дать предупредить себя, скинул шубу и на цыпочках побежал в темную большую залу. Все то же — те же ломберные столы, та же люстра в чехле; но кто-то уж видел молодого барина, и не успел он добежать до гостиной, как что-то стремительно, как буря, вылетело из боковой двери и обняло и стало целовать его. Еще другое, третье такое же существо выскочило из другой, третьей двери; еще объятия, еще поцелуи, еще крики, слезы радости. Он не мог разобрать, где и кто папа, кто Наташа, кто Петя. Все кричали, говорили и целовали его в одно и то же время. Только матери не было в числе их — это он помнил. | Rostov, who had completely forgotten Denisov, not wishing anyone to forestall him, threw off his fur coat and ran on tiptoe through the large dark ballroom. All was the same: there were the same old card tables and the same chandelier with a cover over it; but someone had already seen the young master, and, before he had reached the drawing room, something flew out from a side door like a tornado and began hugging and kissing him. Another and yet another creature of the same kind sprang from a second door and a third; more hugging, more kissing, more outcries, and tears of joy. He could not distinguish which was Papa, which Natasha, and which Petya. Everyone shouted, talked, and kissed him at the same time. Only his mother was not there, he noticed that. |
| — А я-то, не знал… Николушка… друг мой, Коля! | “And I did not know… Nicholas… My darling!…” |
| — Вот он… наш-то… Переменился! Нет! Свечи! Чаю! | “Here he is… our own… Kolya,* dear fellow… How he has changed!… Where are the candles?… Tea!…” |
| *Nicholas. | |
| — Да меня-то поцелуй! | “And me, kiss me!” |
| — Душенька… а меня-то. | “Dearest… and me!” |
| Соня, Наташа, Петя, Анна Михайловна, Вера, старый граф обнимали его; люди и горничные, наполнив комнаты, приговаривали и ахали. | Sonya, Natasha, Petya, Anna Mikhaylovna, Vera, and the old count were all hugging him, and the serfs, men and maids, flocked into the room, exclaiming and oh-ing and ah-ing. |
| Петя повис на его ногах. | Petya, clinging to his legs, |
| — А меня-то! — кричал он. | kept shouting, “And me too!” |
| Наташа, после того как она, пригнув его к себе, расцеловала все его лицо, отскочила от него и, держась за полу его венгерки, прыгала, как коза, все на одном месте и пронзительно визжала. | Natasha, after she had pulled him down toward her and covered his face with kisses, holding him tight by the skirt of his coat, sprang away and pranced up and down in one place like a goat and shrieked piercingly. |
| Со всех сторон были блестящие слезами радости любящие глаза, со всех сторон были губы, искавшие поцелуя. | All around were loving eyes glistening with tears of joy, and all around were lips seeking a kiss. Akirill.com |
| Соня, красная, как кумач, тоже держалась за его руку и вся сияла в блаженном взгляде, устремленном в его глаза, которых она ждала. Соне минуло уже шестнадцать лет, и она была очень красива, особенно в эту минуту счастливого, восторженного оживления. Она смотрела на него, не спуская глаз, улыбаясь и задерживая дыхание. Он благодарно взглянул на нее; но все еще ждал и искал кого-то. Старая графиня еще не выходила. И вот послышались шаги в дверях. Шаги такие быстрые, что это не могли быть шаги его матери. | Sonya too, all rosy red, clung to his arm and, radiant with bliss, looked eagerly toward his eyes, waiting for the look for which she longed. Sonya now was sixteen and she was very pretty, especially at this moment of happy, rapturous excitement. She gazed at him, not taking her eyes off him, and smiling and holding her breath. He gave her a grateful look, but was still expectant and looking for someone. The old countess had not yet come. But now steps were heard at the door, steps so rapid that they could hardly be his mother’s. |
| Но это была она, в новом, незнакомом еще ему, сшитом, верно, без него платье. Все оставили его, и он побежал к ней. Когда они сошлись, она упала на его грудь, рыдая. Она не могла поднять лица и только прижимала его к холодным снуркам его венгерки. Денисов, никем не замеченный, войдя в комнату, стоял тут же и, глядя на них, тер себе глаза. | Yet it was she, dressed in a new gown which he did not know, made since he had left. All the others let him go, and he ran to her. When they met, she fell on his breast, sobbing. She could not lift her face, but only pressed it to the cold braiding of his hussar’s jacket. Denisov, who had come into the room unnoticed by anyone, stood there and wiped his eyes at the sight. |
| — Василий Денисов, дг’уг вашего сына, — сказал он, рекомендуясь графу, вопросительно смотревшему на него. | “Vasili Denisov, your son’s friend,” he said, introducing himself to the count, who was looking inquiringly at him. |
| — Милости прошу. Знаю, знаю, — сказал граф, целуя и обнимая Денисова. — Николушка писал… Наташа, Вера, вот он, Денисов. | “You are most welcome! I know, I know,” said the count, kissing and embracing Denisov. “Nicholas wrote us… Natasha, Vera, look! Here is Denisov!” |
| Те же счастливые, восторженные лица обратились на мохнатую черноусую фигурку Денисова и окружили его. | The same happy, rapturous faces turned to the shaggy figure of Denisov. |
| — Голубчик, Денисов! — взвизгнула Наташа, не помнившая себя от восторга, подскочила к нему, обняла и поцеловала его. Все смутились поступком Наташи. Денисов тоже покраснел, но улыбнулся и, взяв руку Наташи, поцеловал ее. | “Darling Denisov!” screamed Natasha, beside herself with rapture, springing to him, putting her arms round him, and kissing him. This escapade made everybody feel confused. Denisov blushed too, but smiled and, taking Natasha’s hand, kissed it. |
| Денисова отвели в приготовленную для него комнату, а Ростовы все собрались в диванную около Николушки. | Denisov was shown to the room prepared for him, and the Rostovs all gathered round Nicholas in the sitting room. |
| Старая графиня, не выпуская его руки, которую она всякую минуту целовала, сидела с ним рядом; остальные, столпившись вокруг них, ловили каждое его движенье, слово, взгляд и не спускали с него восторженно-влюбленных глаз. Брат и сестры спорили, и перехватывали места друг у друга поближе к нему, и дрались за то, кому принести ему чай, платок, трубку. | The old countess, not letting go of his hand and kissing it every moment, sat beside him: the rest, crowding round him, watched every movement, word, or look of his, never taking their blissfully adoring eyes off him. His brother and sisters struggled for the places nearest to him and disputed with one another who should bring him his tea, handkerchief, and pipe. |
| Ростов был очень счастлив любовью, которую ему выказывали; но первая минута его встречи была так блаженна, что теперешнего его счастия ему казалось мало, и он все ждал чего-то еще, и еще, и еще. | Rostov was very happy in the love they showed him; but the first moment of meeting had been so beatific that his present joy seemed insufficient, and he kept expecting something more, more and yet more. |
| На другое утро приезжие с дороги спали до десятого часа. | Next morning, after the fatigues of their journey, the travelers slept till ten o’clock. |
| В предшествующей комнате валялись сабли, сумки, ташки, раскрытые чемоданы, грязные сапоги. Вычищенные две пары со шпорами были только что поставлены у стенки. Слуги приносили умывальники, горячую воду для бритья и вычищенные платья. Пахло табаком и мужчинами. | In the room next their bedroom there was a confusion of sabers, satchels, sabretaches, open portmanteaus, and dirty boots. Two freshly cleaned pairs with spurs had just been placed by the wall. The servants were bringing in jugs and basins, hot water for shaving, and their well-brushed clothes. There was a masculine odor and a smell of tobacco. |
| — Гей, Г’ишка, тг’убку! — крикнул хриплый голос Васьки Денисова. — Г’остов, вставай! | “Hallo, Gwiska – my pipe!” came Vasili Denisov’s husky voice. “Wostov, get up!” |
| Ростов, протирая слипавшиеся глаза, поднял спутанную голову с жаркой подушки.— А что, поздно? | Rostov, rubbing his eyes that seemed glued together, raised his disheveled head from the hot pillow. |
| — Поздно, десятый час, — отвечал Наташин голос, и в соседней комнате послышалось шуршанье крахмаленных платьев, шепот и смех девичьих голосов, и в чуть растворенную дверь мелькнуло что-то голубое, ленты, черные волосы и веселые лица. Это были Наташа с Соней и Петей, которые пришли наведаться, не встал ли. | “Why, is it late?” “Late! It’s nearly ten o’clock,” answered Natasha’s voice. A rustle of starched petticoats and the whispering and laughtere of girls’ voices came from the adjoining room. The door was opened a crack and there was a glimpse of something blue, of ribbons, black hair, and merry faces. It was Natasha, Sonya, and Petya, who had come to see whether they were getting up. |
| — Николенька, вставай! — опять послышался голос Наташи у двери. | “Nicholas! Get up!” Natasha’s voice was again heard at the door. |
| — Сейчас! | “Directly!” |
| В это время Петя в первой комнате, увидав и схватив сабли и испытывая тот восторг, который испытывают мальчики при виде воинственного старшего брата, забыв, что сестрам неприлично видеть раздетых мужчин, отворил дверь. | Meanwhile, Petya, having found and seized the sabers in the outer room, with the delight boys feel at the sight of a military elder brother, and forgetting that it was unbecoming for the girls to see men undressed, opened the bedroom door. |
| — Это твоя сабля? — закричал он. Девочки отскочили. Денисов с испуганными глазами спрятал свои мохнатые ноги в одеяло, оглядываясь за помощью на товарища. Дверь пропустила Петю и опять затворилась. За дверью послышался смех. | “Is this your saber?” he shouted. The girls sprang aside. Denisov hid his hairy legs under the blanket, looking with a scared face at his comrade for help. The door, having let Petya in, closed again. A sound of laughter came from behind it. |
| — Николенька, выходи в халате, — проговорил голос Наташи. | “Nicholas! Come out in your dressing gown!” said Natasha’s voice. |
| — Это твоя сабля? — спросил Петя. — Или это ваша? — с подобострастным уважением обратился он к усатому черному Денисову. | “Is this your saber?” asked Petya. “Or is it yours?” he said, addressing the black-mustached Denisov with servile deference. |
| Ростов поспешно обулся, надел халат и вышел. Наташа надела один сапог со шпорой и влезала в другой. Соня кружилась и только что хотела раздуть платье и присесть, когда он вышел. Обе были в одинаковых, новеньких, голубых платьях — свежие, румяные, веселые. Соня убежала, а Наташа, взяв брата под руку, повела его в диванную, и у них начался разговор. Они не успевали спрашивать друг друга и отвечать на вопросы о тысячах мелочей, которые могли интересовать только их одних. Наташа смеялась при всяком слове, которое он говорил и которое она говорила, не потому, что было смешно то, что они говорили, но потому, что ей было весело и она не в силах была удерживать своей радости, выражавшейся смехом. | Rostov hurriedly put something on his feet, drew on his dressing gown, and went out. Natasha had put on one spurred boot and was just getting her foot into the other. Sonya, when he came in, was twirling round and was about to expand her dresses into a balloon and sit down. They were dressed alike, in new pale-blue frocks, and were both fresh, rosy, and bright. Sonya ran away, but Natasha, taking her brother’s arm, led him into the sitting room, where they began talking. They hardly gave one another time to ask questions and give replies concerning a thousand little matters which could not interest anyone but themselves. Natasha laughed at every word he said or that she said herself, not because what they were saying was amusing, but because she felt happy and was unable to control her joy which expressed itself by laughter. |
| — Ах, как хорошо, отлично! — приговаривала она ко всему. Ростов почувствовал, как под влиянием этих жарких лучей любви Наташи, в первый раз через полтора года, на душе его и на лице распускалась та детская и чистая улыбка, которою он ни разу не улыбался с тех пор, как выехал из дома. | “Oh, how nice, how splendid!” she said to everything. Rostov felt that, under the influence of the warm rays of love, that childlike smile which had not once appeared on his face since he left home now for the first time after eighteen months again brightened his soul and his face. |
| — Нет, послушай, — сказала она, — ты теперь совсем мужчина? Я ужасно рада, что ты мой брат. — Она тронула его усы. — Мне хочется знать, какие вы, мужчины? Такие ли, как мы? | “No, but listen,” she said, “now you are quite a man, aren’t you? I’m awfully glad you’re my brother.” She touched his mustache. “I want to know what you men are like. Are you the same as we? No?” |
| — Нет. Отчего Соня убежала? — спрашивал Ростов. | “Why did Sonya run away?” asked Rostov. |
| — Да. Это еще целая история! Как ты будешь говорить с Соней — ты илиe вы? | “Ah, yes! That’s a whole long story! How are you going to speak to her – thou or you?” |
| — Как случится, — сказал Ростов. | “As may happen,” said Rostov. |
| — Говори ей вы, пожалуйста, я тебе после скажу. | “No, call her you, please! I’ll tell you all about it some other time. |
| — Да что же? | |
| — Ну, я теперь скажу. Ты знаешь, что Соня мой друг, такой друг, что я руку сожгу за нее. Вот посмотри. — Она засучила свой кисейный рукав и показала на своей длинной, худой и нежной ручке под плечом, гораздо выше локтя (в том месте, которое закрыто бывает и бальными платьями), красную метину. | No, I’ll tell you now. You know Sonya’s my dearest friend. Such a friend that I burned my arm for her sake. Look here!” She pulled up her muslin sleeve and showed him a red scar on her long, slender, delicate arm, high above the elbow on that part that is covered even by a ball dress. |
| — Это я сожгла, чтобы показать ей любовь. Просто линейку разожгла на огне, да и прижала. | “I burned this to prove my love for her. I just heated a ruler in the fire and pressed it there!” |
| Сидя в своей прежней классной комнате, на диване с подушечками на ручках, и глядя в эти отчаянно-оживленные глаза Наташи, Ростов опять вошел в тот своей семейный, детский мир, который не имел ни для кого никакого смысла, кроме как для него, но который доставлял ему одни из лучших наслаждений в жизни; и сожжение руки линейкой, для показания любви, показалось ему не бессмыслицей: он понимал и не удивлялся этому. | Sitting on the sofa with the little cushions on its arms, in what used to be his old schoolroom, and looking into Natasha’s wildly bright eyes, Rostov re-entered that world of home and childhood which had no meaning for anyone else, but gave him some of the best joys of his life; and the burning of an arm with a ruler as a proof of love did not seem to him senseless, he understood and was not surprised at it. |
| — Так что же? — только спросил он. | “Well, and is that all?” he asked. |
| — Ну, так дружны, так дружны! Это что, глупости — линейкой; но мы навсегда друзья. Она кого любит, так навсегда. Я этого не понимаю. Я забуду сейчас. | “We are such friends, such friends! All that ruler business was just nonsense, but we are friends forever. She, if she loves anyone, does it for life, but I don’t understand that, I forget quickly.” |
| — Ну так что же? | “Well, what then?” |
| — Да, так она любит меня и тебя. — Наташа вдруг покраснела. — Ну, ты помнишь, перед отъездом… Так она говорит, что ты это все забудь… Она сказала: я буду любить его всегда, а он пускай будет свободен. Ведь правда, что это отлично, отлично и благородно! Да, да? очень благородно? да? — спрашивала Наташа так серьезно и взволнованно, что видно было, что то, что она говорила теперь, она прежде говорила со слезами. Ростов задумался. | “Well, she loves me and you like that.” Natasha suddenly flushed. “Why, you remember before you went away?… Well, she says you are to forget all that…. She says: ‘I shall love him always, but let him be free.’ Isn’t that lovely and noble! Yes, very noble? Isn’t it?” asked Natasha, so seriously and excitedly that it was evident that what she was now saying she had talked of before, with tears. Rostov became thoughtful. |
| — Я ни в чем не беру назад своего слова, — сказал он. — И потом, Соня такая прелесть, что какой же дурак станет отказываться от своего счастия? | “I never go back on my word,” he said. “Besides, Sonya is so charming that only a fool would renounce such happiness.” |
| — Нет, нет, — закричала Наташа. — Мы про это уже с нею говорили. Мы знали, что ты это скажешь. Но это нельзя, потому что, понимаешь, ежели ты так говоришь — считаешь себя связанным словом, то выходит, что она как будто нарочно это сказала. Выходит, что ты все-таки насильно на ней женишься, и выходит совсем не то. | “No, no!” cried Natasha, “she and I have already talked it over. We knew you’d say so. But it won’t do, because you see, if you say that – if you consider yourself bound by your promise – it will seem as if she had not meant it seriously. It makes it as if you were marrying her because you must, and that wouldn’t do at all.” |
| Ростов видел, что все это было хорошо придумано ими. Соня и вчера поразила его своей красотой. Нынче, увидав ее мельком, она ему показалась еще лучше. Она была прелестная шестнадцатилетняя девочка, очевидно, страстно его любящая (в этом он не сомневался ни на минуту). Отчего же ему было не любить ее и не жениться даже, думал Ростов, но не теперь. Теперь столько еще других радостей и занятий! «Да, они это прекрасно придумали, — подумал он, — надо оставаться свободным». | Rostov saw that it had been well considered by them. Sonya had already struck him by her beauty on the preceding day. Today, when he had caught a glimpse of her, she seemed still more lovely. She was a charming girl of sixteen, evidently passionately in love with him (he did not doubt that for an instant). Why should he not love her now, and even marry her, Rostov thought, but just now there were so many other pleasures and interests before him! “Yes, they have taken a wise decision,” he thought, “I must remain free.” |
| — Ну и прекрасно, — сказал он, — после поговорим. Ах, как я тебе рад! — прибавил он. — Ну, а что же ты, Борису не изменила? — спросил брат. | “Well then, that’s excellent,” said he. “We’ll talk it over later on. Oh, how glad I am to have you! “Well, and are you still true to Boris?” he continued. |
| — Вот глупости! — смеясь, крикнула Наташа. — Ни о нем и ни о ком я не думаю и знать не хочу. | “Oh, what nonsense!” cried Natasha, laughing. “I don’t think about him or anyone else, and I don’t want anything of the kind.” |
| — Вот как! Так ты что же? | “Dear me! Then what are you up now?” |
| — Я? — переспросила Наташа, и счастливая улыбка осветила ее лицо. — Ты видел Duport’a? | “Now?” repeated Natasha, and a happy smile lit up her face. “Have you seen Duport?” |
| — Нет. | “No.” |
| — Знаменитого Дюпора, танцовщика, не видал? Ну так ты не поймешь. Я вот что такое. — Наташа взяла, округлив руки, свою юбку, как танцуют, отбежала несколько шагов, перевернулась, сделала антраша, побила ножкой об ножку и, став на самые кончики носков, прошла несколько шагов. — Ведь стою? ведь вот! — говорила она; но не удержалась на цыпочках. — Так вот я что такое! Никогда ни за кого не пойду замуж, а пойду в танцовщицы. Только никому не говори. | “Not seen Duport – the famous dancer? Well then, you won’t understand. That’s what I’m up to.” Curving her arms, Natasha held out her skirts as dancers do, ran back a few steps, turned, cut a caper, brought her little feet sharply together, and made some steps on the very tips of her toes. “See, I’m standing! See!” she said, but could not maintain herself on her toes any longer. “So that’s what I’m up to! I’ll never marry anyone, but will be a dancer. Only don’t tell anyone.” |
| Ростов так громко и весело захохотал, что Денисову из своей комнаты стало завидно, и Наташа не могла удержаться, засмеялась с ним вместе. Нет, ведь хорошо? — все говорила она. | Rostov laughed so loud and merrily that Denisov, in his bedroom, felt envious and Natasha could not help joining in. “No, but don’t you think it’s nice?” she kept repeating. |
| — Хорошо. За Бориса уже не хочешь выходить замуж? | “Nice! And so you no longer wish to marry Boris?” |
| Наташа вспыхнула. | Natasha flared up. |
| — Я не хочу ни за кого замуж идти. Я ему то же самое скажу, когда увижу. | “I don’t want to marry anyone. And I’ll tell him so when I see him!” |
| — Вот как! — сказал Ростов. | “Dear me!” said Rostov. |
| — Ну да, это все пустяки, — продолжала болтать Наташа. — А что, Денисов хороший? — спросила она. | “But that’s all rubbish,” Natasha chattered on. “And is Denisov nice?” she asked. |
| — Хороший. | “Yes, indeed!” |
| — Ну и прощай, одевайся. Он страшный, Денисов? | “Oh, well then, good-by: go and dress. Is he very terrible, Denisov?” |
| — Отчего страшный? — спросил Nicolas. — Нет, Васька славный. | “Why terrible?” asked Nicholas. “No, Vaska is a splendid fellow.” |
| — Ты его Васькой зовешь?.. Странно. А что, он очень хорош? | “You call him Vaska? That’s funny! And is he very nice?” |
| — Очень хорош. | “Very.” |
| — Ну, приходи поскорее чай пить. Все вместе. | “Well then, be quick. We’ll all have breakfast together.” |
| И Наташа встала на цыпочках и прошлась из комнаты так, как делают танцовщицы, но улыбаясь так, как только улыбаются счастливые пятнадцатилетние девочки. Встретившись в гостиной с Соней, Ростов покраснел. Он не знал, как обойтись с ней. Вчера они поцеловались в первую минуту радости свидания, но нынче он чувствовал, что нельзя было этого сделать; он чувствовал, что все, и мать и сестры, смотрели на него вопросительно и от него ожидали, как он поведет себя с нею. Он поцеловал ее руку и назвал ее вы — Соня. Но глаза их, встретившись, сказали друг другу «ты» и нежно поцеловались. Она просила своим взглядом у него прощенья за то, что в посольстве Наташи она смела напомнить ему о его обещании, и благодарила его за его любовь. Он своим взглядом благодарил ее за предложение свободы и говорил, что, так ли, иначе ли, он никогда не перестанет любить ее, потому что нельзя не любить ее. | And Natasha rose and went out of the room on tiptoe, like a ballet dancer, but smiling as only happy girls of fifteen can smile. When Rostov met Sonya in the drawing room, he reddened. He did not know how to behave with her. The evening before, in the first happy moment of meeting, they had kissed each other, but today they felt it could not be done; he felt that everybody, including his mother and sisters, was looking inquiringly at him and watching to see how he would behave with her. He kissed her hand and addressed her not as thou but as you – Sonya. But their eyes met and said thou, and exchanged tender kisses. Her looks asked him to forgive her for having dared, by Natasha’s intermediacy, to remind him of his promise, and then thanked him for his love. His looks thanked her for offering him his freedom and told her that one way or another he would never cease to love her, for that would be impossible. |
| — Как, однако, странно, — сказала Вера, выбрав общую минуту молчания, — что Соня с Николенькой теперь встретились на «вы» и как чужие. — Замечание Веры было справедливо, как и все ее замечания; но, как и от большей части ее замечаний, всем сделалось неловко, и не только Соня, Николай и Наташа, но и старая графиня, которая боялась этой любви сына к Соне, могущей лишить его блестящей партии, тоже покраснела, как девочка. Денисов, к удивлению Ростова, в новом мундире, напомаженный и надушенный, явился в гостиную таким же щеголем, каким он бывал в сражениях, и таким любезным с дамами кавалером, каким Ростов никак не ожидал его видеть. | “How strange it is,” said Vera, selecting a moment when all were silent, “that Sonya and Nicholas now say you to one another and meet like strangers.” Vera’s remark was correct, as her remarks always were, but, like most of her observations, it made everyone feel uncomfortable, not only Sonya, Nicholas, and Natasha, but even the old countess, who – dreading this love affair which might hinder Nicholas from making a brilliant match – blushed like a girl. Denisov, to Rostov’s surprise, appeared in the drawing room with pomaded hair, perfumed, and in a new uniform, looking just as smart as he made himself when going into battle, and he was more amiable to the ladies and gentlemen than Rostov had ever expected to see him. |
| II | CHAPTER II |
| Вернувшись в Москву из армии, Николай Ростов был принят домашними как лучший сын, герой и ненаглядный Николушка; родными — как милый, приятный и почтительный молодой человек; знакомыми — как красивый гусарский поручик, ловкий танцор и один из лучших женихов Москвы. | On his return to Moscow from the army, Nicholas Rostov was welcomed by his home circle as the best of sons, a hero, and their darling Nikolenka; by his relations as a charming, attractive, and polite young man; by his acquaintances as a handsome lieutenant of hussars, a good dancer, and one of the best matches in the city. |
| Знакомство у Ростовых была вся Москва; денег в нынешний год у старого графа было достаточно, потому что были перезаложены все имения, и потому Николушка, заведя своего собственного рысака и самые модные рейтузы, особенные, каких ни у кого еще в Москве не было, и сапоги самые модные, с самыми острыми носками и маленькими серебряными шпорами, проводил время очень весело. Ростов, вернувшись домой, испытал приятное чувство после некоторого промежутка времени примеривая себя к старым условиям жизни. Ему казалось, что он очень возмужал и вырос. Отчаяние за невыдержанный из Закона Божия экзамен, занимание денег у Гаврилы на извозчика, тайные поцелуи с Соней — он про все это вспоминал, как про ребячество, от которого он неизмеримо был далек теперь. Теперь он — гусарский поручик в серебряном ментике, с солдатским Георгием, готовит своего рысака на бег, вместе с известными охотниками, пожилыми, почтенными. У него знакомая дама на бульваре, к которой он ездит вечером. Он дирижировал мазурку на бале у Архаровых, разговаривал о войне с фельдмаршалом Каменским, бывал в Английском клубе и был на ты с одним сорокалетним полковником, с которым познакомил его Денисов. | The Rostovs knew everybody in Moscow. The old count had money enough that year, as all his estates had been remortgaged, and so Nicholas, acquiring a trotter of his own, very stylish riding breeches of the latest cut, such as no one else yet had in Moscow, and boots of the latest fashion, with extremely pointed toes and small silver spurs, passed his time very gaily. After a short period of adapting himself to the old conditions of life, Nicholas found it very pleasant to be at home again. He felt that he had grown up and matured very much. His despair at failing in a Scripture examination, his borrowing money from Gavril to pay a sleigh driver, his kissing Sonya on the sly – he now recalled all this as childishness he had left immeasurably behind. Now he was a lieutenant of hussars, in a jacket laced with silver, and wearing the Cross of St. George, awarded to soldiers for bravery in action, and in the company of well-known, elderly, and respected racing men was training a trotter of his own for a race. He knew a lady on one of the boulevards whom he visited of an evening. He led the mazurka at the Arkharovs’ ball, talked about the war with Field Marshal Kamenski, visited the English Club, and was on intimate terms with a colonel of forty to whom Denisov had introduced |
| Страсть его к государю несколько ослабела в Москве, так как он за это время не видал его. Но он все-таки часто рассказывал о государе, о своей любви к нему, давая чувствовать, что он еще не все рассказывает, что что-то еще есть в его чувстве к государю, что не может быть всем понятно; и от всей души разделял общее в то время в Москве чувство обожания к императору Александру Павловичу, которому в Москве в то время было дано наименование «ангела во плоти». | His passion for the Emperor had cooled somewhat in Moscow. But still, as he did not see him and had no opportunity of seeing him, he often spoke about him and about his love for him, letting it be understood that he had not told all and that there was something in his feelings for the Emperor not everyone could understand, and with his whole soul he shared the adoration then common in Moscow for the Emperor, who was spoken of as the “angel incarnate.” |
| В это короткое пребывание Ростова в Москве, до отъезда в армию, он не сблизился, а, напротив, разошелся с Соней. Она была очень хороша, мила и, очевидно, страстно влюблена в него; но он был в той поре молодости, когда кажется так много дела, что некогда этим заниматься, и молодой человек боится связываться — дорожит своей свободой, которая ему нужна на многое другое. Когда он думал о Соне в это свое пребывание в Москве, он говорил себе: «Э! еще много, много таких будет и есть там, где-то, мне еще неизвестных. Еще успею, когда захочу, заняться и любовью, а теперь некогда». Кроме того, ему казалось что-то унизительное для своего мужества в женском обществе. Он ездил на балы и в женское общество, притворяясь, что делал это против воли. Бега, Английский клуб, кутеж с Денисовым, поездка туда — это было другое дело: это было прилично молодцу-гусару. | During Rostov’s short stay in Moscow, before rejoining the army, he did not draw closer to Sonya, but rather drifted away from her. She was very pretty and sweet, and evidently deeply in love with him, but he was at the period of youth when there seems so much to do that there is no time for that sort of thing and a young man fears to bind himself and prizes his freedom which he needs for so many other things. When he thought of Sonya, during this stay in Moscow, he said to himself, “Ah, there will be, and there are, many more such girls somewhere whom I do not yet know. There will be time enough to think about love when I want to, but now I have no time.” Besides, it seemed to him that the society of women was rather derogatory to his manhood. He went to balls and into ladies’ society with an affectation of doing so against his will. The races, the English Club, sprees with Denisov, and visits to a certain house – that was another matter and quite the thing for a dashing young hussar! |
| В начале марта старый граф Илья Андреевич Ростов был озабочен устройством обеда в Английском клубе для приема князя Багратиона. | At the beginning of March, old Count Ilya Rostov was very busy arranging a dinner in honor of Prince Bagration at the English Club. |
| Граф в халате ходил по зале, отдавая приказания клубному эконому и знаменитому Феоктисту, старшему повару Английского клуба, о спарже, свежих огурцах, землянике, теленке и рыбе для обеда князя Багратиона. Граф со дня основания клуба был его членом и старшиною. Ему было поручено от клуба устройство торжества для Багратиона, потому что редко кто умел так на широкую руку, хлебосольно устроить пир, особенно потому, что редко кто умел и хотел приложить свои деньги, если они понадобятся на устройство пира. Повар и эконом клуба с веселыми лицами слушали приказания графа, потому что они знали, что ни при ком, как при нем, нельзя было лучше поживиться на обеде, который стоил несколько тысяч. | The count walked up and down the hall in his dressing gown, giving orders to the club steward and to the famous Feoktist, the Club’s head cook, about asparagus, fresh cucumbers, strawberries, veal, and fish for this dinner. The count had been a member and on the committee of the Club from the day it was founded. To him the Club entrusted the arrangement of the festival in honor of Bagration, for few men knew so well how to arrange a feast on an open-handed, hospitable scale, and still fewer men would be so well able and willing to make up out of their own resources what might be needed for the success of the fete. The club cook and the steward listened to the count’s orders with pleased faces, for they knew that under no other management could they so easily extract a good profit for themselves from a dinner costing several thousand rubles. |
| — Так смотри же, гребешков, гребешков в тортю положи, знаешь! | “Well then, mind and have cocks’ comb in the turtle soup, you know!” |
| — Холодных, стало быть, три?.. — спрашивал повар. | “Shall we have three cold dishes then?” asked the cook. |
| Граф задумался. | The count considered. |
| — Нельзя меньше, три… майонез раз, — сказал он, загибая палец… | “We can’t have less – yes, three… the mayonnaise, that’s one,” said he, bending down a finger. |
| — Так прикажете стерлядей больших взять? — спросил эконом. | “Then am I to order those large sterlets?” asked the steward. |
| — Что ж делать, возьми, коли не уступают. Да, батюшка ты мой, я было и забыл. Ведь надо еще другую антре на стол. Ах, отцы мои! — Он схватился за голову. — Да кто же мне цветы привезет? Митенька! А Митенька! Скачи ты, Митенька, в подмосковную, — обратился он к вошедшему на его зов управляющему, — скачи ты в подмосковную и вели ты сейчас нарядить барщину Максимке-садовнику. Скажи, чтобы все оранжерей сюда воло́к, укутывал бы войлоками. Но чтобы мне двести горшков тут к пятнице были. | “Yes, it can’t be helped if they won’t take less. Ah, dear me! I was forgetting. We must have another entree. Ah, goodness gracious!” he clutched at his head. “Who is going to get me the flowers? Dmitri! Eh, Dmitri! Gallop off to our Moscow estate,” he said to the factotum who appeared at his call. “Hurry off and tell Maksim, the gardener, to set the serfs to work. Say that everything out of the hothouses must be brought here well wrapped up in felt. I must have two hundred pots here on Friday.” |
| Отдав еще и еще разные приказания, он вышел было отдохнуть к графинюшке, но вспомнил еще нужное, вернулся сам, вернул повара и эконома и опять стал приказывать. В дверях послышалась легкая мужская походка, бряцанье шпор, и красивый, румяный с чернеющими усиками, видимо отдохнувший и выхолившийся на спокойном житье в Москве, вошел молодой граф. | Having given several more orders, he was about to go to his “little countess” to have a rest, but remembering something else of importance, he returned again, called back the cook and the club steward, and again began giving orders. A light footstep and the clinking of spurs were heard at the door, and the young count, handsome, rosy, with a dark little mustache, evidently rested and made sleeker by his easy life in Moscow, entered the room. |
| — Ах, братец мой! Голова кругом идет, — сказал старик, как бы стыдясь, улыбаясь перед сыном. — Хоть вот ты бы помог! Надо ведь еще песенников. Музыка у меня есть, да цыган, что ли, позвать? Ваша братия военные это любят. | “Ah, my boy, my head’s in a whirl!” said the old man with a smile, as if he felt a little confused before his son. “Now, if you would only help a bit! I must have singers too. I shall have my own orchestra, but shouldn’t we get the gypsy singers as well? You military men like that sort of thing.” |
| — Право, папенька, я думаю, князь Багратион, когда готовился к Шенграбенскому сражению, меньше хлопотал, чем вы теперь, — сказал сын, улыбаясь. | “Really, Papa, I believe Prince Bagration worried himself less before the battle of Schon Grabern than you do now,” said his son with a smile. |
| Старый граф притворился рассерженным. | The old count pretended to be angry. |
| — Да, ты толкуй, ты попробуй! | “Yes, you talk, but try it yourself!” |
| И граф обратился к повару, который с умным и почтенным лицом наблюдательно и ласково поглядывал на отца и сына. | And the count turned to the cook, who, with a shrewd and respectful expression, looked observantly and sympathetically at the father and son. |
| — Какова молодежь-то, а, Феоктист? — сказал он. — Смеются над нашим братом | “What have the young people come to nowadays, eh, Feoktist?” said he. “Laughing at us |
| — стариками. | old fellows!” |
| — Что ж, ваше сиятельство, им бы только покушать хорошо, а как все собрать да сервировать, это не их дело. | “That’s so, your excellency, all they have to do is to eat a good dinner, but providing it and serving it all up, that’s not their business! |
| — Так, так! — закричал граф и, весело схватив сына за обе руки, закричал: — Так вот же что, попался ты мне! Возьми ты сейчас сани парные и ступай ты к Безухову и скажи, что граф, мол, Илья Андреич прислали просить у вас земляники и ананасов свежих. Больше ни у кого не достанешь. Самого-то нет, так ты зайди княжнам скажи, а оттуда, вот что, поезжай ты на Разгуляй — Ипатка-кучер знает, — найди ты там Илюшку-цыгана, вот что у графа Орлова тогда плясал, помнишь, в белом казакине, и притащи ты его сюда, ко мне. | “That’s it, that’s it!” exclaimed the count, and gaily seizing his son by both hands, he cried, “Now I’ve got you, so take the sleigh and pair at once, and go to Bezukhob’s, and tell him ‘Count Ilya has sent you to ask for strawberries and fresh pineapples.’ We can’t get them from anyone else. He’s not there himself, so you’ll have to go in and ask the princesses; and from there go on to the Rasgulyay – the coachman Ipatka knows – and look up the gypsy Ilyushka, the one who danced at Count Orlov’s, you remember, in a white Cossack coat, and bring him along to me.” |
| — И с цыганками его сюда привести? — спросил Николай смеясь. | “And am I to bring the gypsy girls along with him?” asked Nicholas, laughing. |
| — Ну, ну!.. | “Dear, dear!…” |
| В это время неслышными шагами, с деловым, озабоченным и вместе христиански-кротким видом, никогда не покидавшим ее, вошла в комнату Анна Михайловна. Несмотря на то, что каждый день Анна Михайловна заставала графа в халате, всякий раз он конфузился при ней и просил извинения за свой костюм. Так сделал он и теперь. | At that moment, with noiseless footsteps and with the businesslike, preoccupied, yet meekly Christian look which never left her face, Anna Mikhaylovna entered the hall. Though she came upon the count in his dressing gown every day, he invariably became confused and begged her to excuse his costume. |
| — Ничего, граф, голубчик, — сказала она, кротко закрывая глаза. — А к Безухову я съезжу, — сказала она. — Молодой Безухов приехал, и теперь мы все достанем, граф, из его оранжерей. Мне и нужно было видеть его. Он мне прислал письмо от Бориса. Слава Богу, Боря теперь при штабе. | “No matter at all, my dear count,” she said, meekly closing her eyes. “But I’ll go to Bezukhov’s myself. Pierre has arrived, and now we shall get anything we want from his hothouses. I have to see him in any case. He has forwarded me a letter from Boris. Thank God, Boris is now on the staff.” |
| Граф обрадовался, что Анна Михайловна брала одну часть его поручений, и велел ей заложить маленькую карету. | The count was delighted at Anna Mikhaylovna’s taking upon herself one of his commissions and ordered the small closed carriage for her. |
| — Вы Безухову скажите, чтоб он приезжал. Я его запишу. Что́, он с женою? — спросил он. | “Tell Bezukhov to come. I’ll put his name down. Is his wife with him?” he asked. |
| Анна Михайловна завела глаза, и на лице ее выразилась глубокая скорбь… | Anna Mikhaylovna turned up her eyes, and profound sadness was depicted on her face. |
| — Ах, мой друг, он очень несчастлив, — сказала она. — Ежели правда, что мы слышали, это ужасно. И думали ли мы, когда так радовались его счастию! И такая высокая, небесная душа, этот молодой Безухов! Да, я от души жалею его и постараюсь дать ему утешение, которое от меня будет зависеть. | “Ah, my dear friend, he is very unfortunate,” she said. “If what we hear is true, it is dreadful. How little we dreamed of such a thing when we were rejoicing at his happiness! And such a lofty angelic soul as young Bezukhov! Yes, I pity him from my heart, and shall try to give him what consolation I can.” |
| — Да что ж такое? — спросили оба Ростова, старший и младший. | “Wh-what is the matter?” asked both the young and old Rostov. |
| Анна Михайловна глубоко вздохнула. | Anna Mikhaylovna sighed deeply. |
| — Долохов, Марьи Ивановны сын, — сказала она таинственным шепотом, — говорят, совсем компрометировал ее. Он его вывел, пригласил к себе в дом в Петербурге, и вот… Она сюда приехала, и этот сорвиголова за ней, — сказала Анна Михайловна, желая выразить свое сочувствие Пьеру, но в невольных интонациях и полуулыбкою выказывая сочувствие сорвиголове, как она назвала Долохова. — Говорят, сам Пьер совсем убит своим горем. | “Dolokhov, Mary Ivanovna’s son,” she said in a mysterious whisper, “has compromised her completely, they say. Pierre took him up, invited him to his house in Petersburg, and now… she has come here and that daredevil after her!” said Anna Mikhaylovna, wishing to show her sympathy for Pierre, but by involuntary intonations and a half smile betraying her sympathy for the “daredevil,” as she called Dolokhov. “They say Pierre is quite broken by his misfortune.” |
| — Ну, все-таки скажите ему, чтоб он приезжал в клуб, — все рассеется. Пир горой будет. | “Dear, dear! But still tell him to come to the Club – it will all blow over. It will be a tremendous banquet.” |
| На другой день, 3-го марта, во втором часу пополудни, двести пятьдесят человек членов Английского клуба и пятьдесят человек гостей ожидали к обеду дорогого гостя и героя австрийского похода, князя Багратиона. В первое время по получении известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в каких-нибудь необыкновенных причинах. В Английском клубе, где собиралось всё, что было знатного, имеющего верные сведения и вес, в декабре месяце, когда стали приходить известия, ничего не говорили про войну и про последнее сражение, как будто все сговорились молчать о нем. Люди, дававшие направление разговорам, как то: граф Растопчин, князь Юрий Владимирович Долгорукий, Валуев, граф Марков, князь Вяземский, не показывались в клубе, а собирались по домам, в своих интимных кружках, и москвичи, говорившие с чужих голосов (к которым принадлежал и граф Илья Андреич Ростов), оставались на короткое время без определенного суждения о деле войны и без руководителей. Москвичи чувствовали, что что-то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно, и потому лучше молчать. Но через несколько времени, как присяжные выходят из совещательной комнаты, появились опять тузы, дававшие мнение в клубе, и всё заговорило ясно и определенно. Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты, и все стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины эти были: измена австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка Пржебышевского и француза Ланжерона, неспособность Кутузова и (потихоньку говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости. Солдаты, офицеры и генералы были герои. Но героем из героев был князь Багратион, прославившийся своим Шенграбенским делом и отступлением от Аустерлица, где он один провел свою колонну нерасстроенною и целый день отбивал вдвое сильнейшего неприятеля. Тому, что Багратион был выбран героем в Москве, содействовало и то, что он не имел связей в Москве и был чужой. В лице его отдавалась честь боевому, простому, без связей и интриг, русскому солдату, еще связанному воспоминаниями Итальянского похода с именем Суворова. Кроме того, в воздаянии ему таких почестей лучше всего показывалось нерасположение и неодобрение Кутузова. | Next day, the third of March, soon after one o’clock, two hundred and fifty members of the English Club and fifty guests were awaiting the guest of honor and hero of the Austrian campaign, Prince Bagration, to dinner. On the first arrival of the news of the battle of Austerlitz, Moscow had been bewildered. At that time, the Russians were so used to victories that on receiving news of the defeat some would simply not believe it, while others sought some extraordinary explanation of so strange an event. In the English Club, where all who were distinguished, important, and well informed forgathered when the news began to arrive in December, nothing was said about the war and the last battle, as though all were in a conspiracy of silence. The men who set the tone in conversation – Count Rostopchin, Prince Yuri Dolgorukov, Valuev, Count Markov, and Prince Vyazemski – did not show themselves at the Club, but met in private houses in intimate circles, and the Moscovites who took their opinions from others – Ilya Rostov among them – remained for a while without any definite opinion on the subject of the war and without leaders. The Moscovites felt that something was wrong and that to discuss the bad news was difficult, and so it was best to be silent. But after a while, just as a jury comes out of its room, the bigwigs who guided the Club’s opinion reappeared, and everybody began speaking clearly and definitely. Reasons were found for the incredible, unheard-of, and impossible event of a Russian defeat, everything became clear, and in all corners of Moscow the same things began to be said. These reasons were the treachery of the Austrians, a defective commissariat, the treachery of the Pole Przebyszewski and of the Frenchman Langeron, Kutuzov’s incapacity, and (it was whispered) the youth and inexperience of the sovereign, who had trusted worthless and insignificant people. But the army, the Russian army, everyone declared, was extraordinary and had achieved miracles of valor.The soldiers, officers, and generals were heroes. But the hero of heroes was Prince Bagration, distinguished by his Schon Grabern affair and by the retreat from Austerlitz, where he alone had withdrawn his column unbroken and had all day beaten back an enemy force twice as numerous as his own. What also conduced to Bagration’s being selected as Moscow’s hero was the fact that he had no connections in the city and was a stranger there. In his person, honor was shown to a simple fighting Russian soldier without connections and intrigues, and to one who was associated by memories of the Italian campaign with the name of Suvorov. Moreover, paying such honor to Bagration was the best way of expressing disapproval and dislike of Kutuzov. |
| — Ежели бы не было Багратиона, il faudrait l’inventer 1, — сказал шутник Шиншин, пародируя слова Вольтера. Про Кутузова никто не говорил, и некоторые шепотом бранили его, называя придворною вертушкой и старым сатиром. | “Had there been no Bagration, it would have been necessary to invent him,” said the wit Shinshin, parodying the words of Voltaire. Kutuzov no one spoke of, except some who abused him in whispers, calling him a court weathercock and an old satyr. |
| По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: «лепя, лепя, и облепишься», утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и повторялись слова Растопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражению высокопарными фразами, что с немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем идти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише! Со всех сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил пять французов, тот один заряжал пять пушек. Говорили и про Берга, те, которые не знали его, что он, раненный в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед. Про Болконского ничего не говорили, и только близко знавшие его жалели, что он рано умер, оставив беременную жену у чудака-отца. | All Moscow repeated Prince Dolgorukov’s saying: “If you go on modeling and modeling you must get smeared with clay,” suggesting consolation for our defeat by the memory of former victories; and the words of Rostopchin, that French soldiers have to be incited to battle by highfalutin words, and Germans by logical arguments to show them that it is more dangerous to run away than to advance, but that Russian soldiers only need to be restrained and held back! On all sides, new and fresh anecdotes were heard of individual examples of heroism shown by our officers and men at Austerlitz. One had saved a standard, another had killed five Frenchmen, a third had loaded five cannon singlehanded. Berg was mentioned, by those who did not know him, as having, when wounded in the right hand, taken his sword in the left, and gone forward. Of Bolkonski, nothing was said, and only those who knew him intimately regretted that he had died so young, leaving a pregnant wife with his eccentric father. |
| III | CHAPTER III |
| 3-го марта во всех комнатах Английского клуба стоял стон разговаривавших голосов, и, как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и вперед, сидели, стояли, сходились и расходились, в мундирах, фраках и еще кое-кто в пудре и кафтанах члены и гости клуба. Пудреные, в чулках и башмаках, ливрейные лакеи стояли у каждой двери и напряженно старались уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои услуги. Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами. Этого рода гости и члены сидели по известным, привычным местам и сходились в известных, привычных кружках. Малая часть присутствовавших состояла из случайных гостей — преимущественно молодежи, в числе которой были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной почтительности к старикам, которое как будто говорит старому поколению: «Уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что все-таки за нами будущность». | On that third of March, all the rooms in the English Club were filled with a hum of conversation, like the hum of bees swarming in springtime. The members and guests of the Club wandered hither and thither, sat, stood, met, and separated, some in uniform and some in evening dress, and a few here and there with powdered hair and in Russian kaftans. Powdered footmen, in livery with buckled shoes and smart stockings, stood at every door anxiously noting visitors’ every movement in order to offer their services. Most of those present were elderly, respected men with broad, self-confident faces, fat fingers, and resolute gestures and voices. This class of guests and members sat in certain habitual places and met in certain habitual groups. A minority of those present were casual guests – chiefly young men, among whom were Denisov, Rostov, and Dolokhov – who was now again an officer in the Semenov regiment. The faces of these young people, especially those who were militarymen, bore that expression of condescending respect for their elders which seems to say to the older generation, “We are prepared to respect and honor you, but all the same remember that the future belongs to us.” |
| Несвицкий был тут же, как старый член клуба. Пьер, отпустивший по приказанию жены волоса, снявший очки, одетый по-модному, но с грустным и унылым видом, ходил по залам. Его, как и везде, окружала атмосфера людей, преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования и рассеянной презрительностью обращался с ними. | Nesvitski was there as an old member of the Club. Pierre, who at his wife’s command had let his hair grow and abandoned his spectacles, went about the rooms fashionably dressed but looking sad and dull. Here, as elsewhere, he was surrounded by an atmosphere of subservience to his wealth, and being in the habit of lording it over these people, he treated them with absent-minded contempt. |
| По годам он бы должен был быть с молодыми, но по богатству и связям он был членом кружков старых, почтенных гостей, и потому он переходил от одного кружка к другому. Старики из самых значительных составляли центр кружков, к которым почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей. Бо́льшие кружки составились около графа Растопчина, Валуева и Нарышкина. Растопчин рассказывал про то, как русские были смяты бежавшими австрийцами и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов. | By his age he should have belonged to the younger men, but by his wealth and connections he belonged to the groups old and honored guests, and so he went from one group to another. Some of the most important old men were the center of groups which even strangers approached respectfully to hear the voices of well-known men. The largest circles formed round Count Rostopchin, Valuev, and Naryshkin. Rostopchin was describing how the Russians had been overwhelmed by flying Austrians and had had to force their way through them with bayonets. |
| Валуев конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из Петербурга, для того чтобы узнать мнение москвичей об Аустерлице. | Valuev was confidentially telling that Uvarov had been sent from Petersburg to ascertain what Moscow was thinking about Austerlitz. |
| В третьем кружке Нарышкин говорил о заседании австрийского военного совета, в котором Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских генералов. Шиншин, стоявший тут же, хотел пошутить, сказав, что Кутузов, видно, и этому нетрудному искусству — кричать по-петушиному — не мог выучиться у Суворова; но старички строго поглядели на шутника, давая ему тем чувствовать, что здесь и в нынешний день так неприлично было говорить про Кутузова. | In the third circle, Naryshkin was speaking of the meeting of the Austrian Council of War at which Suvorov crowed like a cock in reply to the nonsense talked by the Austrian generals. Shinshin, standing close by, tried to make a joke, saying that Kutuzov had evidently failed to learn from Suvorov even so simple a thing as the art of crowing like a cock, but the elder members glanced severely at the wit, making him feel that in that place and on that day, it was improper to speak so of Kutuzov. |
| Граф Илья Андреич Ростов иноходью, озабоченно, торопливо похаживал в своих мягких сапогах из столовой в гостиную, поспешно и совершенно одинаково здороваясь с важными и неважными лицами, которых он всех знал, и, изредка отыскивая глазами своего стройного молодца-сына, радостно останавливал на нем свой взгляд и подмигивал ему. Молодой Ростов стоял у окна с Долоховым, с которым он недавно познакомился и знакомством которого он дорожил. Старый граф подошел к ним и пожал руку Долохову. | Count Ilya Rostov, hurried and preoccupied, went about in his soft boots between the dining and drawing rooms, hastily greeting the important and unimportant, all of whom he knew, as if they were all equals, while his eyes occasionally sought out his fine well-set-up young son, resting on him and winking joyfully at him. Young Rostov stood at a window with Dolokhov, whose acquaintance he had lately made and highly valued. The old count came up to them and pressed Dolokhov’s hand. |
| — Ко мне милости прошу, вот ты с моим молодцом знаком… вместе там, вместе геройствовали… А! Василий Игнатьич… здорово, старый, — обратился он к проходившему старичку, но не успел еще договорить приветствия, как все зашевелилось, и прибежавший лакей, с испуганным лицом, доложил: «Пожаловали!» | “Please come and visit us… you know my brave boy… been together out there… both playing the hero… Ah, Vasili Ignatovich… How d’ye do, old fellow?” he said, turning to an old man who was passing, but before he had finished his greeting there was a general stir, and a footman who had run in announced, with a frightened face: “He’s arrived!” |
| Раздались звонки; старшины бросились вперед; разбросанные в разных комнатах гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и остановились в большой гостиной у дверей залы. | Bells rang, the stewards rushed forward, and – like rye shaken together in a shovel – the guests who had been scattered about in different rooms came together and crowded in the large drawing room by the door of the ballroom. |
| В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он, по клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе, с нагайкой через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого сражения, а в новом узком мундире с русскими и иностранными орденами и с георгиевской звездой на левой стороне груди. Он, видимо, сейчас, перед обедом, подстриг волосы и бакенбарды, что́ невыгодно изменяло его физиономию. На лице его было что-то наивно-праздничное, дававшее, в соединении с его твердыми, мужественными чертами, даже несколько комическое выражение его лицу. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие с ним вместе, остановились в дверях, желая, чтобы он, как главный гость, прошел вперед их. Багратион смешался, не желая воспользоваться их учтивостью; произошла остановка в дверях, и, наконец, Багратион все-таки прошел вперед. Он шел, не зная, куда девать руки, застенчиво и неловко, по паркету приемной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю, как он шел перед Курским полком в Шенграбене. Старшины встретили его у первой двери, сказав ему несколько слов о радости видеть столь дорогого гостя, и, не дождавшись его ответа, как бы завладев им, окружили его и повели в гостиную. В дверях гостиной не было возможности пройти от столпившихся членов и гостей, давивших друг друга и через плечи друг друга старавшихся, как редкого зверя, рассмотреть Багратиона. Граф Илья Андреич, энергичнее всех, смеясь и приговаривая: «Пусти, mon cher, пусти, пусти!», протолкал толпу, провел гостей в гостиную и посадил на средний диван. Тузы, почетнейшие члены клуба, обступили вновь прибывших. Граф Илья Андреич, проталкиваясь опять через толпу, вышел из гостиной и с другим старшиной через минуту явился, неся большое серебряное блюдо, которое он поднес князю Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные в честь героя стихи. Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но во всех глазах было требование того, чтобы он покорился. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно, обеими руками, взял блюдо и сердито, укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто-то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то он, казалось, намерен был держать его так до вечера и так идти к столу) и обратил его внимание на стихи. «Ну и прочту», — как будто сказал Багратион и, устремив усталые глаза на бумагу, стал читать с сосредоточенным и серьезным видом. Сам сочинитель взял стихи и стал читать. Князь Багратион склонил голову и слушал. | Bagration appeared in the doorway of the anteroom without hat or sword, which, in accord with the Club custom, he had given up to the hall porter. He had no lambskin cap on his head, nor had he a loaded whip over his shoulder, as when Rostov had seen him on the eve of the battle of Austerlitz, but wore a tight new uniform with Russian and foreign Orders, and the Star of St. George on his left breast. Evidently just before coming to the dinner he had had his hair and whiskers trimmed, which changed his appearance for the worse. There was something naively festive in his air, which, in conjunction with his firm and virile features, gave him a rather comical expression. Bekleshev and Theodore Uvarov, who had arrived with him, paused at the doorway to allow him, as the guest of honor, to enter first. Bagration was embarrassed, not wishing to avail himself of their courtesy, and this caused some delay at the doors, but after all he did at last enter first. He walked shyly and awkwardly over the parquet floor of the reception room, not knowing what to do with his hands; he was more accustomed to walk over a plowed field under fire, as he had done at the head of the Kursk regiment at Schon Grabern – and he would have found that easier. The committeemen met him at the first door and, expressing their delight at seeing such a highly honored guest, took possession of him as it were, without waiting for his reply, surrounded him, and led him to the drawing room. It was at first impossible to enter the drawing-room door for the crowd of members and guests jostling one another and trying to get a good look at Bagration over each other’s shoulders, as if he were some rare animal. Count Ilya Rostov, laughing and repeating the words, “Make way, dear boy! Make way, make way!” pushed through the crowd more energetically than anyone, led the guests into the drawing room, and seated them on the center sofa. The bigwigs, the most respected members of the Club, beset the new arrivals. Count Ilya, again thrusting his way through the crowd, went out of the drawing room and reappeared a minute later with another committeeman, carrying a large silver salver which he presented to Prince Bagration. On the salver lay some verses composed and printed in the hero’s honor. Bagration, on seeing the salver, glanced around in dismay, as though seeking help. But all eyes demanded that he should submit. Feeling himself in their power, he resolutely took the salver with both hands and looked sternly and reproachfully at the count who had presented it to him. Someone obligingly took the dish from Bagration (or he would, it seemed, have held it till evening and have gone in to dinner with it) and drew his attention to the verses. “Well, I will read them, then!” Bagration seemed to say, and, fixing his weary eyes on the paper, began to read them with a fixed and serious expression. But the author himself took the verses and began reading them aloud. Bagration bowed his bead and listened: |
| Славь тако Александра век И охраняй нам Тита на престоле, Будь купно страшный вождь и добрый человек, Рифей в отечестве, а Цесарь в бранном поле. Да сча́стливый Наполеон, Познав чрез опыты, каков Багратион, Не смеет утруждать Алкидов русских боле… | Bring glory then to Alexander’s reign And on the throne our Titus shield. A dreaded foe be thou, kindhearted as a man, A Rhipheus at home, a Caesar in the field! E’en fortunate Napoleon Knows by experience, now, Bagration, And dare not Herculean Russians trouble |
| Но еще он не докончил стихов, как громогласный дворецкий провозгласил: «Кушанье готово!» Дверь отворилась, загремел из столовой польский: «Гром победы раздавайся, веселися, храбрый росс», — и граф Илья Андреич, сердито посмотрев на автора, продолжавшего читать стихи, раскланялся перед Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед был важнее стихов, и опять Багратион впереди всех пошел к столу. На первом месте, между двух Александров — Беклешова и Нарышкина, что тоже имело значение по отношению к имени государя, посадили Багратиона: триста человек разместились в столовой по чинам и важности, кто поважнее — поближе к чествуемому гостю: так же естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже. | But before he had finished reading, a stentorian major-domo announced that dinner was ready! The door opened, and from the dining room came the resounding strains of the polonaise: Conquest’s joyful thunder waken, Triumph, valiant Russians, now!… and Count Rostov, glancing angrily at the author who went on reading his verses, bowed to Bagration. Everyone rose, feeling that dinner was more important than verses, and Bagration, again preceding all the rest, went in to dinner. He was seated in the place of honor between two Alexanders – Bekleshev and Naryshkin – which was a significant allusion to the name of the sovereign. Three hundred persons took their seats in the dining room, according to their rank and importance: the more important nearer to the honored guest, as naturally as water flows deepest where the land lies lowest. |
| Перед самым обедом граф Илья Андреич представил князю своего сына. Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреич радостно и гордо оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном. | Just before dinner, Count Ilya Rostov presented his son to Bagration, who recognized him and said a few words to him, disjointed and awkward, as were all the words he spoke that day, and Count Ilya looked joyfully and proudly around while Bagration spoke to his son. |
| Николай Ростов с Денисовым и новым знакомцем Долоховым сели вместе почти на середине стола. Напротив них сел Пьер рядом с князем Несвицким. Граф Илья Андреич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угащивал князя Багратиона, олицетворяя в себе московское радушие. | Nicholas Rostov, with Denisov and his new acquaintance, Dolokhov, sat almost at the middle of the table. Facing them sat Pierre, beside Prince Nesvitski. Count Ilya Rostov with the other members of the committee sat facing Bagration and, as the very personification of Moscow hospitality, did the honors to the prince. |
| Труды его не пропали даром. Обеды, постный и скоромный, были великолепны, но совершенно спокоен он все-таки не мог быть до конца обеда. Он подмигивал буфетчику, шепотом приказывал лакеям и не без волнения ожидал каждого знакомого ему блюда. Все было прекрасно. На втором блюде, вместе с исполинской стерлядью (увидав которую, Илья Андреич покраснел от радости и застенчивости), уже лакеи стали хлопать пробками и наливать шампанское. После рыбы, которая произвела некоторое впечатление, граф Илья Андреич переглянулся с другими старшинами. «Много тостов будет, пора начинать!» — шепнул он и, взяв бокал в руки, встал. Все замолкли и ожидали, что он скажет. | His efforts had not been in vain. The dinner, both the Lenten and the other fare, was splendid, yet he could not feel quite at ease till the end of the meal. He winked at the butler, whispered directions to the footmen, and awaited each expected dish with some anxiety. Everything was excellent. With the second course, a gigantic sterlet (at sight of which Ilya Rostov blushed with self-conscious pleasure), the footmen began popping corks and filling the champagne glasses. After the fish, which made a certain sensation, the count exchanged glances with the other committeemen. “There will be many toasts, it’s time to begin,” he whispered, and taking up his glass, he rose. All were silent, waiting for what he would say. |
| — Здоровье государя императора! — крикнул он, и в ту же минуту добрые глаза его увлажились слезами радости и восторга. В ту же минуту заиграли «Гром победы раздавайся». Все встали с своих мест и закричали ура! И Багратион закричал ура! тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен из-за всех трехсот голосов. Он чуть не плакал. | “To the health of our Sovereign, the Emperor!” he cried, and at the same moment his kindly eyes grew moist with tears of joy and enthusiasm. The band immediately struck up “Conquest’s joyful thunder waken…” All rose and cried “Hurrah!” Bagration also rose and shouted “Hurrah!” in exactly the same voice in which he had shouted it on the field at Schon Grabern. Young Rostov’s ecstatic voice could be heard above the three hundred others. He nearly wept. |
| — Здоровье государя императора, — кричал он, — ура! — Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться и, улыбаясь своему крику, переговариваться. Граф Илья Андреич поднялся опять, взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки, и провозгласил тост за здоровье нашего последней кампании героя князя Петра Ивановича Багратиона, и опять голубые глаза графа увлажились слезами. Ура! — опять закричали голоса трехсот гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения Павла Ивановича Кутузова: | “To the health of our Sovereign, the Emperor!” he roared, “Hurrah!” and emptying his glass at one gulp he dashed it to the floor. Many followed his example, and the loud shouting continued for a long time. When the voices subsided, the footmen cleared away the broken glass and everybody sat down again, smiling at the noise they had made and exchanging remarks. The old count rose once more, glanced at a note lying beside his plate, and proposed a toast, “To the health of the hero of our last campaign, Prince Peter Ivanovich Bagration!” and again his blue eyes grew moist. “Hurrah!” cried the three hundred voices again, but instead of the band a choir began singing a cantata composed by Paul Ivanovich Kutuzov: |
| Тщетны россам все препоны, Храбрость есть победe залог, Есть у нас Багратионы, Будут все враги у ног… и т.д | Russians! O’er all barriers on! Courage conquest guarantees; Have we not Bagration? He brings foe men to their knees,… etc. |
| Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при которых все больше и больше расчувствовался граф Илья Андреич, и еще больше билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова, Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин, за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех гостей клуба и, наконец, отдельно за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреевича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался. | As soon as the singing was over, another and another toast was proposed and Count Ilya Rostov became more and more moved, more glass was smashed, and the shouting grew louder. They drank to Bekleshev, Naryshkin, Uvarov, Dolgorukov, Apraksin, Valuev, to the committee, to all the Club members and to all the Club guests, and finally to Count Ilya Rostov separately, as the organizer of the banquet. At that toast, the count took out his handkerchief and, covering his face, wept outright. |
| IV | CHAPTER IV |
| Пьер сидел против Долохова и Николая Ростова. Он много и жадно ел и много пил, как и всегда. Но те, которые его знали коротко, видели, что в нем произошла в нынешний день какая-то большая перемена. Он молчал все время обеда и, щурясь и морщась, глядел кругом себя или, остановив глаза, с видом совершенной рассеянности, потирал пальцем переносицу. Лицо его было уныло и мрачно. Он, казалось, не видел и не слышал ничего, происходящего вокруг него, и думал о чем-то одном, тяжелом и неразрешенном. | Pierre sat opposite Dolokhov and Nicholas Rostov. As usual, he ate and drank much, and eagerly. But those who knew him intimately noticed that some great change had come over him that day. He was silent all through dinner and looked about, blinking and scowling, or, with fixed eyes and a look of complete absent-mindedness, kept rubbing the bridge of his nose. His face was depressed and gloomy. He seemed to see and hear nothing of what was going on around him and to be absorbed by some depressing and unsolved problem. |
| Этот неразрешенный, мучивший его вопрос были намеки княжны в Москве на близость Долохова к его жене и в нынешнее утро полученное им анонимное письмо, в котором было сказано с той подлой шутливостью, которая свойственна всем анонимным письмам, что он плохо видит сквозь свои очки и что связь его жены с Долоховым есть тайна только для одного него. Пьер решительно не поверил ни намекам княжны, ни письму, но ему страшно было теперь смотреть на Долохова, сидевшего перед ним. Всякий раз, как нечаянно взгляд его встречался с прекрасными наглыми глазами Долохова, Пьер чувствовал, как что-то ужасное, безобразное поднималось в его душе, и он скорее отворачивался. Невольно вспоминая все прошедшее своей жены и ее отношения с Долоховым, Пьер видел ясно, что то, что сказано было в письме, могло быть правда, могло по крайней мере казаться правдой, ежели бы это касалось не его жены. Пьер вспоминал невольно, как Долохов, которому было возвращено все после кампании, вернулся в Петербург и приехал к нему. Пользуясь своими кутежными отношениями дружбы с Пьером, Долохов прямо приехал к нему в дом, и Пьер поместил его и дал ему взаймы денег. Пьер вспоминал, как Элен, улыбаясь, выражала свое неудовольствие за то, что Долохов живет в их доме, и как Долохов цинически хвалил ему красоту его жены, и как он с того времени до приезда в Москву ни на минуту не разлучался с ними. | The unsolved problem that tormented him was caused by hints given by the princess, his cousin, at Moscow, concerning Dolokhov’s intimacy with his wife, and by an anonymous letter he had received that morning, which in the mean jocular way common to anonymous letters said that he saw badly through his spectacles, but that his wife’s connection with Dolokhov was a secret to no one but himself. Pierre absolutely disbelieved both the princess’ hints and the letter, but he feared now to look at Dolokhov, who was sitting opposite him. Every time he chanced to meet Dolokhov’s handsome insolent eyes, Pierre felt something terrible and monstrous rising in his soul and turned quickly away. Involuntarily recalling his wife’s past and her relations with Dolokhov, Pierre saw clearly that what was said in the letter might be true, or might at least seem to be true had it not referred to his wife. He involuntarily remembered how Dolokhov, who had fully recovered his former positione after the campaign, had returned to Petersburg and come to him. Availing himself of his friendly relations with Pierre as a boon companion, Dolokhov had come straight to his house, and Pierre had put him up and lent him money. Pierre recalled how Helene had smilingly expressed disapproval of Dolokhov’s living at their house, and how cynically Dolokhov had praised his wife’s beauty to him and from that time till they came to Moscow had not left them for a day. |
| «Да, он очень красив, — думал Пьер, — я знаю его. Для него была бы особенная прелесть в том, чтоб осрамить мое имя и посмеяться надо мной, именно потому, что я хлопотал за него и призрел его, помог ему. Я знаю, я понимаю, какую соль это в его глазах должно бы придавать его обману, ежели бы это была правда. Да, ежели бы это была правда; но я не верю, не имею права и не могу верить». Он вспоминал то выражение, которое принимало лицо Долохова, когда на него находили минуты жестокости, как те, в которые он связывал квартального с медведем и пускал его на воду, или когда он вызывал без всякой причины на дуэль человека, или убивал из пистолета лошадь ямщика. Это выражение часто было на лице Долохова, когда он смотрел на него. «Да, он бретёр, — думал Пьер, — ему ничего не значит убить человека, ему должно казаться, что все боятся его, ему должно быть приятно это. Он должен думать, что и я боюсь его. И действительно, я боюсь его», — думал Пьер, и опять при этих мыслях он чувствовал, как что-то страшное и безобразное поднималось в его душе. Долохов, Денисов и Ростов сидели теперь против Пьера и казались очень веселы. Ростов весело переговаривался с своими двумя приятелями, из которых один был лихой гусар, другой известный бретёр и повеса, и изредка насмешливо поглядывал на Пьера, который на этом обеде поражал своей сосредоточенной, рассеянной, массивной фигурой. Ростов недоброжелательно смотрел на Пьера, во-первых, потому, что Пьер, в его гусарских глазах, был штатский богач, муж красавицы, вообще баба; во-вторых, потому, что Пьер в сосредоточенности и рассеянности своего настроения не узнал Ростова и не ответил на его поклон. Когда стали пить здоровье государя, Пьер, задумавшись, не встал и не взял бокала. | “Yes, he is very handsome,” thought Pierre, “and I know him. It would be particularly pleasant to him to dishonor my name and ridicule me, just because I have exerted myself on his behalf, befriended him, and helped him. I know and understand what a spice that would add to the pleasure of deceiving me, if it really were true. Yes, if it were true, but I do not believe it. I have no right to, and can’t, believe it.” He remembered the expression Dolokhov’s face assumed in his moments of cruelty, as when tying the policeman to the bear and dropping them into the water, or when he challenged a man to a duel without any reason, or shot a post-boy’s horse with a pistol. That expression was often on Dolokhov’s face when looking at him. “Yes, he is a bully,” thought Pierre, “to kill a man means nothing to him. It must seem to him that everyone is afraid of him, and that must please him. He must think that I, too, am afraid of him – and in fact I am afraid of him,” he thought, and again he felt something terrible and monstrous rising in his soul. Dolokhov, Denisov, and Rostov were now sitting opposite Pierre and seemed very gay. Rostov was talking merrily to his two friends, one of whom was a dashing hussar and the other a notorious duelist and rake, and every now and then he glanced ironically at Pierre, whose preoccupied, absent-minded, and massive figure was a very noticeable one at the dinner. Rostov looked inimically at Pierre, first because Pierre appeared to his hussar eyes as a rich civilian, the husband of a beauty, and in a word – an old woman; and secondly because Pierre in his preoccupation and absent-mindedness had not recognized Rostov and had not responded to his greeting. When the Emperor’s health was drunk, Pierre, lost in thought, did not rise or lift his glass. |
| — Что ж вы? — закричал ему Ростов, восторженно-озлобленными глазами глядя на него. — Разве вы не слышите: здоровье государя императора! — Пьер, вздохнув, покорно встал, выпил свой бокал и дождавшись, когда все сели, с своей доброй улыбкой обратился к Ростову. | “What are you about?” shouted Rostov, looking at him in an ecstasy of exasperation. “Don’t you hear it’s His Majesty the Emperor’s health?” Pierre sighed, rose submissively, emptied his glass, and, waiting till all were seated again, turned with his kindly smile to Rostov. |
| — А я вас и не узнал, — сказал он. Но Ростову было не до этого, он кричал: ура! | “Why, I didn’t recognize you!” he said. But Rostov was otherwise engaged; he was shouting “Hurrah!” |
| — Что же ты не возобновишь знакомства, — сказал Долохов Ростову. | “Why don’t you renew the acquaintance?” said Dolokhov to Rostov. |
| — Бог с ним, дурак, — сказал Ростов. | “Confound him, he’s a fool!” said Rostov. |
| — Надо лелеять мужей хорошеньких женщин, — сказал Денисов. | “One should make up to the husbands of pretty women,” said Denisov. |
| Пьер не слышал, что они говорили, но знал, что говорят про него. Он покраснел и отвернулся. | Pierre did not catch what they were saying, but knew they were talking about him. He reddened and turned away. |
| — Ну, теперь за здоровье красивых женщин, — сказал Долохов и с серьезным выражением, но с улыбающимся в углах ртом, с бокалом обратился к Пьеру. — За здоровье красивых женщин, Петруша, и их любовников, — сказал он. | “Well, now to the health of handsome women!” said Dolokhov, and with a serious expression, but with a smile lurking at the corners of his mouth, he turned with his glass to Pierre. “Here’s to the health of lovely women, Peterkin – and their lovers!” he added. |
| Пьер, опустив глаза, пил из своего бокала, не глядя на Долохова и не отвечая ему. Лакей, раздававший кантату Кутузова, положил листок Пьеру, как более почетному гостю. Он хотел взять его, но Долохов перегнулся, выхватил листок из его руки и стал читать. Пьер взглянул на Долохова, зрачки его опустились: что-то страшное и безобразное, мутившее его во все время обеда, поднялось и овладело им. Он нагнулся всем тучным телом через стол. | Pierre, with downcast eyes, drank out of his glass without looking at Dolokhov or answering him. The footman, who was distributing leaflets with Kutuzov’s cantata, laid one before Pierre as one of the principal guests. He was just going to take it when Dolokhov, leaning across, snatched it from his hand and began reading it. Pierre looked at Dolokhov and his eyes dropped, the something terrible and monstrous that had tormented him all dinnertime rose and took possession of him. He leaned his whole massive body across the table. |
| — Не смейте брать! — крикнул он. | “How dare you take it?” he shouted. |
| Услыхав этот крик и увидав, к кому он относился, Несвицкий и сосед с правой стороны испуганно и поспешно обратились к Безухову. | Hearing that cry and seeing to whom it was addressed, Nesvitski and the neighbor on his right quickly turned in alarm to Bezukhov. |
| — Полноте, полноте, что вы? — шептали испуганные голоса. Долохов посмотрел на Пьера светлыми, веселыми, жестокими глазами, с той же улыбкой, как будто он говорил: «А, вот это я люблю». | “Don’t! Don’t! What are you about?” whispered their frightened voices. Dolokhov looked at Pierre with clear, mirthful, cruel eyes, and that smile of his which seemed to say, “Ah! This is what I like!” |
| — Не дам, — проговорил он отчетливо. | “You shan’t have it!” he said distinctly. |
| Бледный, с трясущеюся губой, Пьер рванул лист. | Pale, with quivering lips, Pierre snatched the copy. |
| — Вы… вы… негодяй!.. я вас вызываю, — проговорил он и, двинув стул, встал из-за стола. В ту самую секунду, как Пьер сделал это и произнес эти слова, он почувствовал, что вопрос о виновности его жены, мучивший его эти последние сутки, был окончательно и несомненно решен утвердительно. Он ненавидел ее и навсегда был разорван с нею. Несмотря на просьбы Денисова, чтобы Ростов не вмешивался в это дело, Ростов согласился быть секундантом Долохова и после стола переговорил с Несвицким, секундантом Безухова, об условиях дуэли. Пьер уехал домой, а Ростов с Долоховым и Денисовым до позднего вечера просидели в клубе, слушая цыган и песенников. | “You…! you… scoundrel! I challenge you!” he ejaculated, and, pushing back his chair, he rose from the table. At the very instant he did this and uttered those words, Pierre felt that the question of his wife’s guilt which had been tormenting him the whole day was finally and indubitably answered in the affirmative. He hated her and was forever sundered from her. Despite Denisov’s request that he would take no part in the matter, Rostov agreed to be Dolokhov’s second, and after dinner he discussed the arrangements for the duel with Nesvitski, Bezukhov’s second. Pierre went home, but Rostov with Dolokhov and Denisov stayed on at the Club till late, listening to the gypsies and other singers. |
| — Так до завтра, в Сокольниках, — сказал Долохов, прощаясь с Ростовым на крыльце клуба. | “Well then, till tomorrow at Sokolniki,”said Dolokhov, as he took leave of Rostov in the Club porch. |
| — И ты спокоен? — спросил Ростов. | “And do you feel quite calm?” Rostov asked. |
| Долохов остановился. | Dolokhov paused. |
| — Вот видишь ли, я тебе в двух словах открою всю тайну дуэли. Ежели ты идешь на дуэль и пишешь завещания да нежные письма родителям, ежели ты думаешь о том, что тебя могут убить, ты — дурак и наверно пропал; а ты иди с твердым намерением его убить, как можно поскорее и повернее, тогда все исправно, как мне говаривал наш костромской медвежатник. Медведя-то, говорит, как не бояться? да как увидишь его, и страх прошел, как бы только не ушел! Ну, так-то и я. A demain, mon cher! 1 | “Well, you see, I’ll tell you the whole secret of dueling in two words. If you are going to fight a duel, and you make a will and write affectionate letters to your parents, and if you think you may be killed, you are a fool and are lost for certain. But go with the firm intention of killing your man as quickly and surely as possible, and then all will be right, as our bear huntsman at Kostroma used to tell me. ‘Everyone fears a bear,’ he says, ‘but when you see one your fear’s all gone, and your only thought is not to let him get away!’ And that’s how it is with me. A demain, mon cher.”* |
| *Till tomorrow, my dear fellow. | |
| На другой день, в восемь часов утра, Пьер с Несвицким приехали в Сокольницкий лес и нашли там уже Долохова, Денисова и Ростова. Пьер имел вид человека, занятого какими-то соображениями, вовсе не касающимися до предстоящего дела. Осунувшееся лицо его было желто. Он, видимо, не спал эту ночь. Он рассеянно оглядывался вокруг себя и морщился, как будто от яркого солнца. Два соображения исключительно занимали его: виновность его жены, в которой после бессонной ночи уже не оставалось ни малейшего сомнения, и невинность Долохова, не имевшего никакой причины беречь честь чужого для него человека. «Может быть, я бы то же самое сделал бы на его месте, — думал Пьер. — Даже наверное я бы сделал то же самое. К чему же эта дуэль, это убийство? Или я убью его, или он попадет мне в голову, в локоть, в коленку. Уйти отсюда, бежать, зарыться куда-нибудь», — приходило ему в голову. Но именно в те минуты, когда ему приходили такие мысли, он с особенно спокойным и рассеянным видом, внушавшим уважение смотревшим на него, спрашивал: «Скоро ли и готово ли?» | Next day, at eight in the morning, Pierre and Nesvitski drove to the Sokolniki forest and found Dolokhov, Denisov, and Rostov already there. Pierre had the air of a man preoccupied with considerations which had no connection with the matter in hand. His haggard face was yellow. He had evidently not slept that night. He looked about distractedly and screwed up his eyes as if dazzled by the sun. He was entirely absorbed by two considerations: his wife’s guilt, of which after his sleepless night he had not the slightest doubt, and the guiltlessness of Dolokhov, who had no reason to preserve the honor of a man who was nothing to him…. “I should perhaps have done the same thing in his place,” thought Pierre. “It’s even certain that I should have done the same, then why this duel, this murder? Either I shall kill him, or he will hit me in the head, or elbow, or knee. Can’t I go away from here, run away, bury myself somewhere?” passed through his mind. But just at moments when such thoughts occurred to him, he would ask in a particularly calm and absent-minded way, which inspired the respect of the onlookers, “Will it be long? Are things ready?” |
| Когда все было готово, сабли воткнуты в снег, означая барьер, до которого следовало сходиться, и пистолеты заряжены, Несвицкий подошел к Пьеру. | When all was ready, the sabers stuck in the snow to mark the barriers, and the pistols loaded, Nesvitski went up to Pierre. |
| — Я бы не исполнил своей обязанности, граф, — сказал он робким голосом, — и не оправдал бы того доверия и чести, которые вы мне сделали, выбрав меня своим секундантом, ежели бы я в эту важную, очень важную минуту не сказал вам всей правды. Я полагаю, что дело это не имеет достаточно причин и что не стоит того, чтобы за него проливать кровь… Вы были неправы, вы погорячились… | “I should not be doing my duty, Count,” he said in timid tones, “and should not justify your confidence and the honor you have done me in choosing me for your second, if at this grave, this very grave, moment I did not tell you the whole truth. I think there is no sufficient ground for this affair, or for blood to be shed over it…. You were not right, not quite in the right, you were impetuous…” |
| — Ах, да, ужасно глупо… — сказал Пьер. | “Oh yes, it is horribly stupid,” said Pierre. |
| — Так позвольте мне передать ваше сожаление, и я уверен, что наши противники согласятся принять ваше извинение, — сказал Несвицкий (так же как и другие участники дела и как все в подобных делах, не веря еще, чтобы дело дошло до действительной дуэли). Вы знаете, граф, гораздо благороднее сознать свою ошибку, чем довести дело до непоправимого. Обиды ни с одной стороны не было. Позвольте мне переговорить… | “Then allow me to express your regrets, and I am sure your opponent will accept them,” said Nesvitski (who like the others concerned in the affair, and like everyone in similar cases, did not yet believe that the affair had come to an actual duel). “You know, Count, it is much more honorable to admit one’s mistake than to let matters become irreparable. There was no insult on either side. Allow me to convey….” |
| — Нет, об чем же говорить! — сказал Пьер, — все равно… Так готово? — прибавил он. — Вы мне скажитеe только, как куда ходить и стрелять куда? — сказал он, неестественно кротко улыбаясь. Он взял в руки пистолет, стал расспрашивать о способе спуска, так как он до сих пор не держал в руках пистолета, в чем он не хотел сознаться. — Ах, да, вот как, я знаю, я забыл только, — говорил он. | “No! What is there to talk about?” said Pierre. “It’s all the same…. Is everything ready?” he added. “Only tell me where to go and where to shoot,” he said with an unnaturally gentle smile. He took the pistol in his hand and began asking about the working of the trigger, as he had not before held a pistol in his hand – a fact that he did not to confess. “Oh yes, like that, I know, I only forgot,” said he. |
| — Никаких извинений, ничего решительно, — отвечал Долохов Денисову, который с своей стороны тоже сделал попытку примирения и тоже подошел к назначенному месту. | “No apologies, none whatever,” said Dolokhov to Denisov (who on his side had been attempting a reconciliation), and he also went up to the appointed place. |
| Место для поединка было выбрано шагах в восьмидесяти от дороги, на которой остались сани, на небольшой полянке соснового леса, покрытой истаявшим от стоявших последние дни оттепелей снегом. Противники стояли шагах в сорока друг от друга, у краев поляны. Секунданты, размеряя шаги, проложили отпечатавшиеся по мокрому глубокому снегу следы от того места, где они стояли, до сабель Несвицкого и Денисова, означавших барьер и воткнутых в десяти шагах друг от друга. Оттепель и туман продолжались; за сорок шагов неясно было видно друг друга. Минуты три все было уже готово, и все-таки медлили начинать. Все молчали. | The spot chosen for the duel was some eighty paces from the road, where the sleighs had been left, in a small clearing in the pine forest covered with melting snow, the frost having begun to break up during the last few days. The antagonists stood forty paces apart at the farther edge of the clearing. The seconds, measuring the paces, left tracks in the deep wet snow between the place where they had been standing and Nesvitski’s and Dolokhov’s sabers, which were stuck intothe ground ten paces apart to mark the barrier. It was thawing and misty; at forty paces’ distance nothing could be seen. For three minutes all had been ready, but they still delayed and all were silent. |
| V | CHAPTER V |
| — Ну, начинайте, — сказал Долохов. | “Well begin!” said Dolokhov. |
| — Что ж, — сказал Пьер, все так же улыбаясь. Становилось страшно. Очевидно было, что дело, начавшееся так легко, уже ничем не могло быть предотвращено, что оно шло само собою, уже независимо от воли людей, и должно было совершиться. Денисов первый вышел вперед до барьера и провозгласил: | “All right,” said Pierre, still smiling in the same way. A feeling of dread was in the air. It was evident that the affair so lightly begun could no longer be averted but was taking its course independently of men’s will. Denisov first went to the barrier and announced: |
| — Так как пг’отивники отказались от пг’имиг’ения, то не угодно ли начинать: взять пистолеты и по слову тг’и начинать сходиться. | “As the adve’sawies have wefused a weconciliation, please pwoceed. Take your pistols, and at the word thwee begin to advance. |
| — Г…аз! Два! Т’ги!.. — сердито прокричал Денисов и отошел в сторону. Оба пошли по протоптанным дорожкам все ближе и ближе, в тумане узнавая друг друга. Противники имели право, сходясь до барьера, стрелять, когда кто захочет. Долохов шел медленно, не поднимая пистолета, вглядываясь своими светлыми, блестящими, голубыми глазами в лицо своего противника. Рот его, как всегда, имел на себе подобие улыбки. | “O-ne! T-wo! Thwee!” he shouted angrily and stepped aside. The combatants advanced along the trodden tracks, nearer and nearer to one another, beginning to see one another through the mist. They had the right to fire when they liked as they approached the barrier. Dolokhov walked slowly without raising his pistol, looking intently with his bright, sparkling blue eyes into his antagonist’s face. His mouth wore its usual semblance of a smile. |
| При слове три Пьер быстрыми шагами пошел вперед, сбиваясь с протоптанной дорожки и шагая по цельному снегу. Пьер держал пистолет, вытянув вперед правую руку, видимо, боясь, как бы из этого пистолета не убить самого себя. Левую руку он старательно отставлял назад, потому что ему хотелось поддержать ею правую руку, а он знал, что этого нельзя было. Пройдя шагов шесть и сбившись с дорожки в снег, Пьер оглянулся под ноги, опять быстро взглянул на Долохова и, потянув пальцем, как его учили, выстрелил. Никак не ожидая такого сильного звука, Пьер вздрогнул от своего выстрела, потом улыбнулся сам своему впечатлению и остановился. Дым, особенно густой от тумана, помешал ему видеть в первое мгновение; но другого выстрела, которого он ждал, не последовало. Только слышны были торопливые шаги Долохова, и из-за дыма показалась его фигура. Одною рукою он держался за левый бок, другой сжимал опущенный пистолет. Лицо его было бледно. Ростов подбежал и что-то сказал ему. | “So I can fire when I like!” said Pierre, and at the word “three,” he went quickly forward, missing the trodden path and stepping into the deep snow. He held the pistol in his right hand at arm’s length, apparently afraid of shooting himself with it. His left hand he held carefully back, because he wished to support his right hand with it and knew he must not do so. Having advanced six paces and strayed off the track into the snow, Pierre looked down at his feet, then quickly glanced at Dolokhov and, bending his finger as he had been shown, fired. Not at all expecting so loud a report, Pierre shuddered at the sound and then, smiling at his own sensations, stood still. The smoke, rendered denser by the mist, prevented him from seeing anything for an instant, but there was no second report as he had expected. He only heard Dolokhov’s hurried steps, and his figure came in view through the smoke. He was pressing one hand to his left side, while the other clutched his drooping pistol. His face was pale. Rostov ran toward him and said something. |
| — Не… нет, — проговорил сквозь зубы Долохов, — нет, не кончено, — и, сделав еще несколько падающих, ковыляющих шагов до самой сабли, упал на снег подле нее. Левая рука его была в крови, он обтер ее о сюртук и оперся ею. Лицо его было бледно, нахмурено и дрожало. | “No-o-o!” muttered Dolokhov through his teeth, “no, it’s not over.” And after stumbling a few staggering steps right up to the saber, he sank on the snow beside it. His left hand was bloody; he wiped it on his coat and supported himself with it. His frowning face was pallid and quivered. |
| — Пожалу… — начал Долохов, но не мог сразу выговорить… — пожалуйте, — договорил он с усилием. Пьер, едва удерживая рыдания, побежал к Долохову и хотел уже перейти пространство, отделяющее барьеры, как Долохов крикнул: — К барьеру! — И Пьер, поняв, в чем дело, остановился у своей сабли. Только десять шагов разделялоe их. Долохов опустился головой к снегу, жадно укусил снег, опять поднял голову, поправился, подобрал ноги и сел, отыскивая прочный центр тяжести. Он глотал холодный снег и сосал его; губы его дрожали, но все улыбались; глаза блестели усилием и злобой последних собранных сил. Он поднял пистолет и стал целиться. | “Plea…” began Dolokhov, but could not at first pronounce the word. “Please,” he uttered with an effort. Pierre, hardly restraining his sobs, began running toward Dolokhov and was about to cross the space between the barriers, when Dolokhov cried: “To your barrier!” and Pierre, grasping what was meant, stopped by his saber. Only ten paces divided them. Dolokhov lowered his head to the snow, greedily bit at it, again raised his head, adjusted himself, drew in his legs and sat up, seeking a firm center of gravity. He sucked and sucked and swallowed the cold snow, his lips quivered but his eyes, still smiling, glittered with effort and exasperation as he mustered his remaining strength. He raised his pistol and aimed. |
| — Боком, закройтесь пистолетом, — проговорил Несвицкий. | “Sideways! Cover yourself with your pistol!” ejaculated Nesvitski. |
| — Закг’ойтесь! — не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику. | “Cover yourself!” even Denisov cried to his adversary. |
| Пьер с кроткой улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив ноги и руки, прямо своей широкой грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него. Денисов, Ростов и Несвицкий зажмурились. В одно и то же время они услыхали выстрел и злой крик Долохова. | Pierre, with a gentle smile of pity and remorse, his arms and legs helplessly spread out, stood with his broad chest directly facing Dolokhov looked sorrowfully at him. Denisov, Rostov, and Nesvitski closed their eyes. At the same instant they heard a report and Dolokhov’s angry cry. |
| — Мимо! — крикнул Долохов и бессильно лег на снег лицом книзу. Пьер схватился за голову и, повернувшись назад, пошел в лес, шагая целиком по снегу и вслух приговаривая непонятные слова. | “Missed!” shouted Dolokhov, and he lay helplessly, face downwards on the snow. Pierre clutched his temples, and turning round went into the forest, trampling through the deep snow, and muttering incoherent words: |
| — Глупо… глупо! Смерть… ложь… — твердил он морщась. Несвицкий остановил его и повез домой. | “Folly… folly! Death… lies…” he repeated, puckering his face. Nesvitski stopped him and took him home. |
| Ростов с Денисовым повезли раненого Долохова. | Rostov and Denisov drove away with the wounded Dolokhov. |
| Долохов, молча, с закрытыми глазами, лежал в санях и ни слова не отвечал на вопросы, которые ему делали; но, въехав в Москву, он вдруг очнулся и, с трудом приподняв голову, взял за руку сидевшего подле себя Ростова. Ростова поразило совершенно изменившееся и неожиданно восторженно-нежное выражение лица Долохова. | The latter lay silent in the sleigh with closed eyes and did not answer a word to the questions addressed to him. But on entering Moscow he suddenly came to and, lifting his head with an effort, took Rostov, who was sitting beside him, by the hand. Rostov was struck by the totally altered and unexpectedly rapturous and tender expression on Dolokhov’s face. |
| — Ну, что? как ты чувствуешь себя? — спросил Ростов. | “Well? How do you feel?” he asked. |
| — Скверно! но не в том дело. Друг мой, — сказал Долохов прерывающимся голосом, — где мы? Мы в Москве, я знаю. Я ничего, но я убил ее, убил… Она не перенесет этого. Она не перенесет… | “Bad! But it’s not that, my friend-” said Dolokhov with a gasping voice. “Where are we? In Moscow, I know. I don’t matter, but I have killed her, killed… She won’t get over it! She won’t survive….” |
| — Кто? — спросил Ростов. | “Who?” asked Rostov. |
| — Мать моя. Моя мать, мой ангел, мой обожаемый ангел, мать. — И Долохов заплакал, сжимая руку Ростова. Когда он несколько успокоился, он объяснил Ростову, что живет с матерью, что ежели мать увидит его умирающим, она не перенесет этого. Он умолял Ростова ехать к ней и приготовить ее. | “My mother! My mother, my angel, my adored angel mother,” and Dolokhov pressed Rostov’s hand and burst into tears. When he had become a little quieter, he explained to Rostov that he was living with his mother, who, if she saw him dying, would not survive it. He implored Rostov to go on and prepare her. |
| Ростов поехал вперед исполнять поручение и, к великому удивлению своему, узнал, что Долохов, этот буян, бретёр-Долохов, жил в Москве с старушкой матерью и горбатой сестрой и был самый нежный сын и брат. | Rostov went on ahead to do what was asked, and to his great surprise learned that Dolokhov the brawler, Dolokhov the bully, lived in Moscow with an old mother and a hunchback sister, and was the most affectionate of sons and brothers. |
| VI | CHAPTER VI |
| Пьер в последнее время редко виделся с женой с глазу на глаз. И в Петербурге и в Москве дом их постоянно бывал полон гостями. В следующую ночь после дуэли он, как и часто делал, не пошел в спальню, а остался в своем огромном отцовском кабинете, том самом, в котором умер старый граф Безухов. Как ни мучительна была вся внутренняя работа прошедшей бессонной ночи, теперь началась еще мучительнейшая. | Pierre had of late rarely seen his wife alone. Both in Petersburg and in Moscow their house was always full of visitors. The night after the duel he did not go to his bedroom but, as he often did, remained in his father’s room, that huge room in which Count Bezukhov had died. |
| Он прилег на диван и хотел заснуть, для того чтобы забыть все, что было с ним, но он не мог этого сделать. Такая буря чувств, мыслей, воспоминаний вдруг поднялась в его душе, что он не только не мог спать, но не мог сидеть на месте и должен был вскочить с дивана и быстрыми шагами ходить по комнате. То ему представлялась она в первое время после женитьбы, с открытыми плечами и усталым, страстным взглядом, и тотчас же рядом с нею представлялось красивое, наглое и твердо-насмешливое лицо Долохова, каким оно было на обеде, и то же лицо Долохова, бледное, дрожащее и страдающее, каким оно было, когда он повернулся и упал на снег. | He lay down on the sofa meaning to fall asleep and forget all that had happened to him, but could not do so. Such a storm of feelings, thoughts, and memories suddenly arose within him that he could not fall asleep, nor even remain in one place, but had to jump up and pace the room with rapid steps. Now he seemed to see her in the early days of their marriage, with bare shoulders and a languid, passionate look on her face, and then immediately he saw beside her Dolokhov’s handsome, insolent, hard, and mocking face as he had seen it at the banquet, and then that same face pale, quivering, and suffering, as it had been when he reeled and sank on the snow. |
| «Что ж было? — спрашивал он сам себя. — Я убил любовника, да, убил любовника своей жены. Да, это было. Отчего? Как я дошел до этого? — Оттого, что ты женился на ней», — отвечал внутренний голос. | “What has happened?” he asked himself. “I have killed her lover, yes, killed my wife’s lover. Yes, that was it! And why? How did I come to do it?” – “Because you married her,” answered an inner voice. |
| «Но в чем же я виноват? — спрашивал он. — В том, что ты женился, не любя ее, в том, что ты обманул и себя и ее, — и ему живо представилась та минута после ужина у князя Василья, когда он сказал эти не выходившие из него слова: „Je vous aime“ 1. Всё от этого? Я и тогда чувствовал, — думал он, — я чувствовал тогда, что это было не то, что я не имел на это права. Так и вышло». Он вспомнил медовый месяц и покраснел при этом воспоминании. Особенно живо, оскорбительно и постыдно было для него воспоминание о том, как однажды, вскоре после своей женитьбы, он в двенадцатом часу дня, в шелковом халате, пришел из спальни в кабинет и в кабинете застал главного управляющего, который почтительно поклонился, поглядел на лицо Пьера, на его халат и слегка улыбнулся, как бы выражая этой улыбкой почтительное сочувствие счастию своего принципала. | “But in what was I to blame?” he asked. “In marrying her without loving her; in deceiving yourself and her.” And he vividly recalled that moment after supper at Prince Vasili’s, when he spoke those words he had found so difficult to utter: “I love you.” “It all comes from that! Even then I felt it,” he thought. “I felt then that it was not so, that I had no right to do it. And so it turns out.” He remembered his honeymoon and blushed at the recollection. Particularly vivid, humiliating, and shameful was the recollection of how one day soon after his marriage he came out of the bedroom into his study a little before noon in his silk dressing gown and found his head steward there, who, bowing respectfully, looked into his face and at his dressing gown and smiled slightly, as if expressing respectful understanding of his employer’s happiness. |
| «А сколько раз я гордился ею, думал он, гордился ее величавой красотой, ее светским тактом; гордился тем своим домом, в котором она принимала весь Петербург, гордился ее неприступностью и красотой. Так вот чем я гордился?! Я тогда думал, что не понимаю ее. Как часто, вдумываясь в ее характер, я говорил себе, что яe виноват, что не понимаю ее, не понимаю этого всегдашнего спокойствия, удовлетворенности и отсутствия всяких пристрастий и желаний, а вся разгадка была в том страшном слове, что она развратная женщина: сказал себе это страшное слово, и все стало ясно! | “But how often I have felt proud of her, proud of her majestic beauty and social tact,” thought he; “been proud of my house, in which she received all Petersburg, proud of her unapproachability and beauty. So this is what I was proud of! I then thought that I did not understand her. How often when considering her character I have told myself that I was to blame for not understanding her, for not understanding that constant composure and complacency and lack of all interests or desires, and the whole secret lies in the terrible truth that she is a depraved woman. Now I have spoken that terrible word to myself all has become clear. |
| Анатоль ездил к ней занимать у нее денег и целовал ее в голые плечи. Она не давала ему денег, но позволяла целовать себя. Отец, шутя, возбуждал ее ревность: она с спокойной улыбкой говорила, что она не так глупа, чтобы быть ревнивой: пусть делает, что хочет, говорила она про меня. Я спросил у нее однажды, не чувствует ли она признаков беременности. Она засмеялась презрительно и сказала, что не дура, чтобы желать иметь детей, и что от меня детей у нее не будет». | “Anatole used to come to borrow money from her and used to kiss her naked shoulders. She did not give him the money, but let herself be kissed. Her father in jest tried to rouse her jealousy, and she replied with a calm smile that she was not so stupid as to be jealous: ‘Let him do what he pleases,’ she used to say of me. One day I asked her if she felt any symptoms of pregnancy. She laughed contemptuously and said she was not a fool to want to have children, and that she was not going to have any children by me.” |
| Потом он вспомнил ясность и грубость мыслей и вульгарность выражений, свойственных ей, несмотря на ее воспитание в высшем аристократическом кругу. «Я не какая-нибудь дура… поди сам попробуй… allez vous promener» 2, — говорила она. Часто, глядя на ее успех в глазах старых и молодых мужчин и женщин, Пьер не мог понять, отчего он не любил ее. «Да я никогда не любил ее, — говорил себе Пьер. — Я знал, что она развратная женщина, — повторял он сам себе, — но не смел признаться в этом. | Then he recalled the coarseness and bluntness of her thoughts and the vulgarity of the expressions that were natural to her, though she had been brought up in the most aristocratic circles. “I’m not such a fool…. Just you try it on…. Allez-vous promener,”* she used to say. Often seeing the success she had with young and old men and women Pierre could not understand why he did not love her. *”You clear out of this.” “Yes, I never loved her,” said he to himself; “I knew she was a depraved woman,” he repeated, “but dared not admit it to myself. |
| И теперь Долохов, — вот он сидит на снегу и насильно улыбается и умирает, может быть, притворным каким-то молодечеством отвечая на мое раскаяние!» | And now there’s Dolokhov sitting in the snow with a forced smile and perhaps dying, while meeting my remorse with some forced bravado!” |
| Пьер был один из тех людей, которые, несмотря на свою внешнюю так называемую слабость характера, не ищут поверенного для своего горя. Он перерабатывал один в себе свое горе. | Pierre was one of those people who, in spite of an appearance of what is called weak character, do not seek a confidant in their troubles. He digested his sufferings alone. |
| «Она во всем, во всем она одна виновата, — говорил он сам себе. — Но что ж из этого? Зачем я себя связал с нею, зачем я ей сказал это: „Je vous aime“, которое было ложь, и еще хуже, чем ложь, — говорил он сам себе. — Я виноват и должен нести… Но что? Позор имени, несчастие жизни? Э, все вздор, — подумал он, — и позор имени и честь — все условно, все независимо от меня. | “It is all, all her fault,” he said to himself; “but what of that? Why did I bind myself to her? Why did I say ‘Je vous aime’* to her, which was a lie, and worse than a lie? I am guilty and must endure… what? A slur on my name? A misfortune for life? Oh, that’s nonsense,” he thought. “The slur on my name and honor – that’s all apart from myself. |
| *I love you. | |
| Людовика XVI казнили за то, что они говорили, что он был бесчестен и преступник (пришло Пьеру в голову), и они были правы с своей точки зрения, так же как правы и те, которые за него умирали мученической смертью и причисляли его к лику святых. Потом Робеспьера казнили за то, что он был деспот. Кто прав, кто виноват? Никто. А жив — и живи: завтра умрешь, как мог я умереть час тому назад. И сто́ит ли того мучиться, когда жить остается одну секунду в сравнении с вечностью?» Но в ту минуту, как он считал себя успокоенным такого рода рассуждениями, ему вдруг представлялась она и в те минуты, когда он сильнее всего выказывал ей свою неискреннюю любовь, и он чувствовал прилив крови к сердцу, и должен был опять вставать, двигаться, и ломать, и рвать попадающиеся ему под руки вещи. «Зачем я сказал ей „Je vous aime“?» — все повторял он сам себе. И повторив десятый раз этот вопрос, ему пришло в голову Мольерово mais que diable allait il faire dans cette galère? 3, и он засмеялся сам над собою. | “Louis XVI was executed because they said he was dishonorable and a criminal,” came into Pierre’s head, “and from their point of view they were right, as were those too who canonized him and died a martyr’s death for his sake. Then Robespierre was beheaded for being a despot. Who is right and who is wrong? No one! But if you are alive – live: tomorrow you’ll die as I might have died an hour ago. And is it worth tormenting oneself, when one has only a moment of life in comparison with eternity?” But at the moment when he imagined himself calmed by such reflections, she suddenly came into his mind as she was at the moments when he had most strongly expressed his insincere love for her, and he felt the blood rush to his heart and had again to get up and move about and break and tear whatever came to his hand. “Why did I tell her that ‘Je vous aime’?” he kept repeating to himself. And when he had said it for the tenth time, Molibre’s words: “Mais que diable alloit-il faire dans cette galere?” occurred to him, and he began to laugh at himself. |
| Ночью он позвал камердинера и велел укладываться, чтоб ехать в Петербург. Он не мог оставаться с ней под одной кровлей. Он не мог представить себе, как бы он стал теперь говорить с ней. Он решил, что завтра он уедет и оставит ей письмо, в котором объявит ей свое намерение навсегда разлучиться с нею. | In the night he called his valet and told him to pack up to go to Petersburg. He could not imagine how he could speak to her now. He resolved to go away next day and leave a letter informing her of his intention to part from her forever. |
| Утром, когда камердинер, внося кофей, вошел в кабинет, Пьер лежал на оттоманке и с раскрытой книгой в руке спал. | Next morning when the valet came into the room with his coffee, Pierre was lying asleep on the ottoman with an open book in hise hand. |
| Он очнулся и долго испуганно оглядывался, не в силах понять, где он находится. | He woke up and looked round for a while with a startled expression, unable to realize where he was. |
| — Графиня приказали спросить, дома ли ваше сиятельство, — спросил камердинер. | “The countess told me to inquire whether your excellency was at home,” said the valet. |
| Но не успел еще Пьер решиться на ответ, который он сделает, как сама графиня, в белом атласном халате, шитом серебром, и в простых волосах (две огромные косы en diadème 4 огибали два раза ее прелестную голову) вошла в комнату спокойно и величественно; только на мраморном, несколько выпуклом лбе ее была морщинка гнева. Она с своим все выдерживающим спокойствием не стала говорить при камердинере. Она знала о дуэли и пришла говорить о ней. Она дождалась, пока камердинер уставил кофей и вышел. Пьер робко через очки посмотрел на нее, и как заяц, окруженный собаками, прижимая уши, продолжает лежать в виду своих врагов, так и он попробовал продолжать читать; но чувствовал, что это бессмысленно и невозможно, и опять робко взглянул на нее. Она не села и с презрительной улыбкой смотрела на него, ожидая, пока выйдет камердинер. | But before Pierre could decide what answer he would send, the countess herself in a white satin dressing gown embroidered with silver and with simply dressed hair (two immense plaits twice round her lovely head like a coronet) entered the room, calm and majestic, except that there was a wrathful wrinkle on her rather prominent marble brow. With her imperturbable calm she did not begin to speak in front of the valet. She knew of the duel and had come to speak about it. She waited till the valet had set down the coffee things and left the room. Pierre looked at her timidly over his spectacles, and like a hare surrounded by hounds who lays back her ears and continues to crouch motionless before her enemies, he tried to continue reading. But feeling this to be senseless and impossible, he again glanced timidly at her. She did not sit down but looked at him with a contemptuous smile, waiting for the valet to go. |
| — Это еще что? Что вы наделали, я вас спрашиваю? — сказала она строго. | “Well, what’s this now? What have you been up to now, I should like to know?” she asked sternly. |
| — Я?.. что? я… — сказал Пьер. | “I? What have I…?” stammered Pierre. |
| — Вот храбрец отыскался. Ну, отвечайте, что это за дуэль? Что вы хотели этим доказать? Что? Я вас спрашиваю. — Пьер тяжело повернулся на диване, открыл рот, но не мог ответить. | “So it seems you’re a hero, eh? Come now, what was this duel about? What is it meant to prove? What? I ask you.” Pierre turned over heavily on the ottoman and opened his mouth, but could not reply. |
| — Коли вы не отвечаете, то я вам скажу… — продолжала Элен. — Вы верите всему, что вам скажут. Вам сказали… — Элен засмеялась, — что Долохов мой любовник, — сказала она по-французски, с своей грубой точностью речи, выговаривая слово «любовник», как и всякое другое слово, — и вы поверили! Но что же вы этим доказали? Что вы доказали этой дуэлью? То, что вы дурак, que vous êtes un sot; так это все знали. К чему это поведет? К тому, чтобы я сделалась посмешищем всей Москвы; к тому, чтобы всякий сказал, что вы в пьяном виде, не помня себя, вызвали на дуэль человека, которого вы без основания ревнуете, — Элен все более и более возвышала голос и одушевлялась, — который лучше вас во всех отношениях… | “If you won’t answer, I’ll tell you…” Helene went on. “You believe everything you’re told. You were told…” Helene laughed, “that Dolokhov was my lover,” she said in French with her coarse plainness of speech, uttering the word amant as casually as any other word, “and you believed it! Well, what have you proved? What does this duel prove? That you’re a fool, que vous etes un sot, but everybody knew that. What will be the result? That I shall be the laughingstock of all Moscow, that everyone will say that you, drunk and not knowing what you were about, challenged a man you are jealous of without cause.” Helene raised her voice and became more and more excited, “A man who’s a better man than you in every way…” |
| — Гм… гм, — мычал Пьер, морщась, не глядя на нее и не шевелясь ни одним членом. | “Hm… Hm…!” growled Pierre, frowning without looking at her, and not moving a muscle. |
| — И почему вы могли поверить, что он мой любовник?.. Почему? Потому что я люблю его общество? Ежели бы вы были умнее и приятнее, то я бы предпочитала ваше. | “And how could you believe he was my lover? Why? Because I like his company? If you were cleverer and more agreeable, I should prefer yours.” |
| — Не говорите со мной… умоляю, — хрипло прошептал Пьер. | “Don’t speak to me… I beg you,” muttered Pierre hoarsely. |
| — Отчего мне не говорить! Я могу говорить и смело скажу, что редкая та жена, которая с таким мужем, как вы, не взяла бы себе любовника (des amants), а я этого не сделала, — сказала она. Пьер хотел что-то сказать, взглянул на нее странными глазами, которых выражение она не поняла, и опять лег. Он физически страдал в эту минуту: грудь его стесняло, и он не мог дышать. Он знал, что ему надо что-то сделать, чтобы прекратить это страдание, но то, что он хотел сделать, было слишком страшно. Akirill.com | “Why shouldn’t I speak? I can speak as I like, and I tell you plainly that there are not many wives with husbands such as you who would not have taken lovers (des amants), but I have not done so,” said she. Pierre wished to say something, looked at her with eyes whose strange expression she did not understand, and lay down again. He was suffering physically at that moment, there was a weight on his chest and he could not breathe. He knew that he must do something to put an end to this suffering, but what he wanted to do was too terrible. |
| — Нам лучше расстаться, — проговорил он прерывисто. | “We had better separate,” he muttered in a broken voice. |
| — Расстаться, извольте, только ежели вы дадите мне состояние, — сказала Элен… | “Separate? Very well, but only if you give me a fortune,” said Helene. |
| — Расстаться, вот чем испугали! | “Separate! That’s a thing to frighten me with!” |
| Пьер вскочил с дивана и, шатаясь, бросился к ней. | Pierre leaped up from the sofa and rushed staggering toward her. |
| — Я тебя убью! — закричал он и, схватив со стола мраморную доску с неизвестной еще ему силой, сделал шаг к ней и замахнулся на нее. | “I’ll kill you!” he shouted, and seizing the marble top of a table with a strength he had never before felt, he made a step toward her brandishing the slab. |
| Лицо Элен сделалось страшно; она взвизгнула и отскочила от него. Порода отца сказалась в ней. Пьер почувствовал увлечение и прелесть бешенства. Он бросил доску, разбил ее и, с раскрытыми руками подступая к Элен, закричал: «Вон!» — таким страшным голосом, что во всем доме с ужасом услыхали этот крик. Бог знает, что бы сделал Пьер в эту минуту, ежели бы Элен не выбежала из комнаты. | Helene’s face became terrible, she shrieked and sprang aside. His father’s nature showed itself in Pierre. He felt the fascination and delight of frenzy. He flung down the slab, broke it, and swoopinge down on her with outstretched hands shouted, “Get out!” in such a terrible voice that the whole house heard it with horror. God knows what he would have done at that moment had Helene not fled from the room. |
| Через неделю Пьер выдал жене доверенность на управление всеми великорусскими имениями, что составляло бо́льшую половину его состояния, и один уехал в Петербург. | A week later Pierre gave his wife full power to control all his estates in Great Russia, which formed the larger part of his property, and left for Petersburg alone. |
| VII | CHAPTER VII |
| Прошло два месяца после получения известий в Лысых Горах об Аустерлицком сражении и о погибели князя Андрея. И несмотря на все письма через посольство и несмотря на все розыски, тело его не было найдено, и его не было в числе пленных. Хуже всего для его родных было то, что оставалась все-таки надежда на то, что он был поднят жителями на поле сражения и, может быть, лежал выздоравливающий или умирающий где-нибудь один, среди чужих, и не в силах дать о себе нести. В газетах, из которых впервые узнал старый князь об Аустерлицком поражении, было написано, как и всегда, весьма кратко и неопределенно, о том, что русские после блестящих баталий должны были отретироваться и ретираду произвели в совершенном порядке. Старый князь понял из этого официального известия, что наши были разбиты. Через неделю после газеты, принесшей известие об Аустерлицкой битве, пришло письмо Кутузова, который извещал князя об участи, постигшей его сына. | Two months had elapsed since the news of the battle of Austerlitz and the loss of Prince Andrew had reached Bald Hills, and in spite of the letters sent through the embassy and all the searches made, his body had not been found nor was he on the list of prisoners. What was worst of all for his relations was the fact that there was still a possibility of his having been picked up on the battlefield by the people of the place and that he might now be lying, recovering or dying, alone among strangers and unable to send news of himself. The gazettes from which the old prince first heard of the defeat at Austerlitz stated, as usual very briefly and vaguely, that after brilliant engagements the Russians had had to retreat and had made their withdrawal in perfect order. The old prince understood from this official report that our army had been defeated. A week after the gazette report of the battle of Austerlitz came a letter from Kutuzov informing the prince of the fate that had befallen his son. |
| «Ваш сын, в моих глазах, — писал Кутузов, — с знаменем в руках, впереди полка пал героем, достойным своего отца и своего отечества. К общему сожалению моему и всей армии, до сих пор неизвестно — жив ли он или нет. Себя и вас надеждой льщу, что сын ваш жив, ибо в противном случае в числе найденных на поле сражения офицеров, о коих список мне подан через парламентеров, и он бы поименован был». | “Your son,” wrote Kutuzov, “fell before my eyes, a standard in his hand and at the head of a regiment – he fell as a hero, worthy of his father and his fatherland. To the great regret of myself and of the whole army it is still uncertain whether he is alive or not. I comfort myself and you with the hope that your son is alive, for otherwise he would have been mentioned among the officers found on the field of battle, a list of whom has been sent me under flag of truce.” |
| Получив это известие поздно вечером, когда он был один в своем кабинете, старый князь никому ничего не сказал. Как и обыкновенно, на другой день он пошел на свою утреннюю прогулку; но был молчалив с приказчиком, садовником и архитектором и, хотя и был гневен на вид, ничего никому не сказал. | After receiving this news late in the evening, when he was alone in his study, the old prince went for his walk as usual next morning, but he was silent with his steward, the gardener, and the architect, and though he looked very grim he said nothing to anyone. |
| Когда в обычное время княжна Марья вошла к нему, он стоял за станком и точил, но, как обыкновенно, не оглянулся на нее. | When Princess Mary went to him at the usual hour he was working at his lathe and, as usual, did not look round at her. |
| — А! Княжна Марья! — вдруг сказал он неестественно и бросил стамеску. (Колесо еще вертелось от размаха. Княжна Марья долго помнила этот замирающий скрип колеса, который слился для нее с тем, что последовало.) | “Ah, Princess Mary!” he said suddenly in an unnatural voice, throwing down his chisel. (The wheel continued to revolve by its own impetus, and Princess Mary long remembered the dying creak of that wheel, which merged in her memory with what followed.) |
| Княжна Марья подвинулась к нему, увидала его лицо, и что-то вдруг опустилось в ней. Глаза ее перестали видеть ясно. Она по лицу отца, не грустному, не убитому, но злому и неестественно над собой работающему лицу, увидала, что вот, вот над ней повисло и задавит ее страшное несчастие, худшее в жизни несчастие, еще не испытанное ею, несчастие непоправимое, непостижимое, смерть того, кого любишь.— Mon père, — André? 1 — сказала неграциозная, неловкая княжна с такой невыразимой прелестью печали и самозабвения, что отец не выдержал ее взгляда и, всхлипнув, отвернулся. | She approached him, saw his face, and something gave way within her. Her eyes grew dim. By the expression of her father’s face, not sad, not crushed, but angry and working unnaturally, she saw that hanging over her and about to crush her was some terrible misfortune, the worst in life, one she had not yet experienced, irreparable and incomprehensible – the death of one she loved. “Father! Andrew!” – said the ungraceful, awkward princess with such an indescribable charm of sorrow and self-forgetfulness that her father could not bear her look but turned away with a sob. |
| — Получил известие. В числе пленных нет, в числе убитых нет. Кутузов пишет, — крикнул он пронзительно, как будто желая прогнать княжну этим криком — убит!Княжна не упала, с ней не сделалось дурноты. Она была уже бледна, но когда она услыхала эти слова, лицо ее изменилось и что-то просияло в ее лучистых прекрасных глазах. Как будто радость, высшая радость, независимая от печалей и радостей этого мира, разлилась сверх той сильной печали, которая была в ней. Она забыла весь страх к отцу, подошла к нему, взяла его за руку, потянула к себе и обняла за сухую жилистую шею. | “Bad news! He’s not among the prisoners nor among the killed! Kutuzov writes…” and he screamed as piercingly as if he wished to drive the princess away by that scream… “Killed!” The princess did not fall down or faint. She was already pale, but on hearing these words her face changed and something brightened in her beautiful, radiant eyes. It was as if joy – a supreme joy apart from the joys and sorrows of this world – overflowed the great grief within her. She forgot all fear of her father, went up to him, took his hand, and drawing him down put her arm round his thin, scraggy neck. |
| — Mon père, — сказала она. — Не отвертывайтесь от меня, будемте плакать вместе.— Мерзавцы! Подлецы! — закричал старик, отстраняя от нее лицо. — Губить армию, губить людей! За что? Поди, поди, скажи Лизе. | “Father” she said, “do not turn away from me, let us weep together.” “Scoundrels! Blackguards!” shrieked the old man, turning his face away from her. “Destroying the army, destroying the men! And why? Go, go and tell Lise.” |
| Княжна бессильно опустилась в кресло подле отца и заплакала. Она видела теперь брата в ту минуту, как он прощался с ней и с Лизой, с своим нежным и вместе высокомерным видом, она видела его в ту минуту, как он нежно и насмешливо надевал образок на себя. «Верил ли он? Раскаялся ли он в своем неверии? Там ли он теперь? Там ли, в обители вечного спокойствия и блаженства?» — думала она. | The princess sank helplessly into an armchair beside her father and wept. She saw her brother now as he had been at the moment when he took leave of her and of Lise, his look tender yet proud. She saw him tender and amused as he was when he put on the little icon. “Did he believe? Had he repented of his unbelief? Was he now there? There in the realms of eternal peace and blessedness?” she thought. |
| — Mon père, скажите мне, как это было? — спросила она сквозь слезы. | “Father, tell me how it happened,” she asked through her tears. |
| — Иди, иди; убит в сражении, в котором повели убивать русских лучших людей и русскую славу. Идите, княжна Марья. Иди и скажи Лизе. Я приду. | “Go! Go! Killed in battle, where the best of Russian men and Russia’s glory were led to destruction. Go, Princess Mary. Go and tell Lise. I will follow.” |
| Когда княжна Марья вернулась от отца, маленькая княгиня сидела за работой и с тем особенным выражением внутреннего и счастливо-спокойного взгляда, свойственного только беременным женщинам, посмотрела на княжну Марью. Видно было, что глаза ее не видали княжны Марьи, а смотрели вглубь, в себя — во что-то счастливое и таинственное, совершающееся в ней. | When Princess Mary returned from her father, the little princess sat working and looked up with that curious expression of inner, happy calm peculiar to pregnant women. It was evident that her eyes did not see Princess Mary but were looking within… into herself… at something joyful and mysterious taking place within her. |
| — Marie, — сказала она, отстраняясь от пялец и переваливаясь назад, — дай сюда твою руку. — Она взяла руку княжны и наложила ее себе на живот. | “Mary,” she said, moving away from the embroidery frame and lying back, “give me your hand.” She took her sister-in-law’s hand and held it below her waist. |
| Глаза ее улыбались, ожидая, губка с усиками поднялась и детски счастливо осталась поднятой. | Her eyes were smiling expectantly, her downy lip rose and remained lifted in childlike happiness. |
| Княжна Марья стала на колени перед ней и спрятала лицо в складках платья невестки. | Princess Mary knelt down before her and hid her face in the folds of her sister-in-law’s dress. |
| — Вот, вот — слышишь? Мне так странно. И знаешь, Мари, я очень буду любить его, — сказала Лиза, блестящими счастливыми глазами глядя на золовку. Княжна Марья не могла поднять головы: она плакала. | “There, there! Do you feel it? I feel so strange. And do you know, Mary, I am going to love him very much,” said Lise, looking with bright and happy eyes at her sister-in-law. Princess Mary could not lift her head, she was weeping. |
| — Что с тобой, Маша? | “What is the matter, Mary?” |
| — Ничего… так мне грустно стало… грустно об Андрее, — сказала она, отирая слезы о колени невестки. Несколько раз в продолжение утра княжна Марья начинала приготавливать невестку и всякий раз начинала плакать. Слезы эти, которых причины не понимала маленькая княгиня, встревожили ее, как ни мало она была наблюдательна. Она ничего не говорила, но беспокойно оглядывалась, отыскивая чего-то. Перед обедом в ее комнату вошел старый князь, которого она всегда боялась, теперь с особенно неспокойным, злым лицом и, ни слова не сказав, вышел. Она посмотрела на княжну Марью, потом задумалась с тем выражением глаз устремленного внутрь себя внимания, которое бывает у беременных женщин, и вдруг заплакала. | “Nothing… only I feel sad… sad about Andrew,” she said, wiping away her tears on her sister-in-law’s knee. Several times in the course of the morning Princess Mary began trying to prepare her sister-in-law, and every time began to cry. Unobservant as was the little princess, these tears, the cause of which she did not understand, agitated her. She said nothing but looked about uneasily as if in search of something. Before dinner the old prince, of whom she was always afraid, came into her room with a peculiarly restless and malign expression and went out again without saying a word. She looked at Princess Mary, then sat thinking for a while with that expression of attention to something within her that is only seen in pregnant women, and suddenly began to cry. |
| — Получили от Андрея что-нибудь? — сказала она. | “Has anything come from Andrew?” she asked. |
| — Нет, ты знаешь, что еще не могло прийти известие, но mon père беспокоится, и мне страшно. | “No, you know it’s too soon for news. But my father is anxious and I feel afraid.” |
| — Так ничего? | “So there’s nothing?” |
| — Ничего, — сказала княжна Марья, лучистыми глазами твердо глядя на невестку. Она решилась не говорить ей и уговорила отца скрыть получение страшного известия от невестки до ее разрешения, которое должно было быть на днях. Княжна Марья и старый князь, каждый по-своему, носили и скрывали свое горе. Старый князь не хотел надеяться: он решил, что князь Андрей убит, и, несмотря на то что он послал чиновника в Австрию разыскивать след сына, он заказал ему в Москве памятник, который намерен был поставить в своем саду, и всем говорил, что сын его убит. Он старался, не изменяя, вести прежний образ жизни, но силы изменяли ему: он меньше ходил, меньше ел, меньше спал и с каждым днем делался слабее. Княжна Марья надеялась. Она молилась за брата, как за живого, и каждую минуту ждала известия о его возвращении. | “Nothing,” answered Princess Mary, looking firmly with her radiant eyes at her sister-in-law. She had determined not to tell her and persuaded her father to hide the terrible news from her till after her confinement, which was expected within a few days. Princess Mary and the old prince each bore and hid their grief in their own way. The old prince would not cherish any hope: he made up his mind that Prince Andrew had been killed, and though he sent an official to Austria to seek for traces of his son, he ordered a monument from Moscow which he intended to erect in his own garden to his memory, and he told everybody that his son had been killed. He tried not to change his former way of life, but his strength failed him. He walked less, ate less, slept less, and became weaker every day. Princess Mary hoped. She prayed for her brother as living and was always awaiting news of his return. |
| VIII | CHAPTER VIII |
| — Ma bonne amie 1, — сказала маленькая княгиня утром 19 марта после завтрака, и губка ее с усиками поднялась по старой привычке, но как и во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой княгини, поддавшейся общему настроению, — хотя и не знавшей его причины, — была такая, что она еще более напоминала об общей печали. | “Dearest,” said the little princess after breakfast on the morning of the nineteenth March, and her downy little lip rose from old habit, but as sorrow was manifest in every smile, the sound of every word, and even every footstep in that house since the terrible news had come, so now the smile of the little princess – influenced by the general mood though without knowing its cause – was such as to remind one still more of the general sorrow. |
| — Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Фока — повар) de ce matin ne m’aie pas fait du mal 2. | “Dearest, I’m afraid this morning’s fruschtique* – as Foka the cook calls it – has disagreed with me.” |
| *Fruhstuck: breakfast. | |
| — А что с тобой, моя душа? Ты бледна. Ах, ты очень бледна, — испуганно сказала княжна Марья, своими тяжелыми мягкими шагами подбегая к невестке. | “What is the matter with you, my darling? You look pale. Oh, you are very pale!” said Princess Mary in alarm, running with her soft, ponderous steps up to her sister-in-law. |
| — Ваше сиятельство, не послать ли за Марьей Богдановной? — сказала одна из бывших тут горничных. (Марья Богдановна была акушерка из уездного города, жившая в Лысых Горах уже другую неделю.) | “Your excellency, should not Mary Bogdanovna be sent for?” said one of the maids who was present. (Mary Bogdanovna was a midwife from the neighboring town, who had been at Bald Hills for the last fortnight.) |
| — И в самом деле, — подхватила княжна Марья, — может быть, точно. Я пойду. Courage, mon ange! 3 — Она поцеловала Лизу и хотела выйти из комнаты. | “Oh yes,” assented Princess Mary, “perhaps that’s it. I’ll go. Courage, my angel.” She kissed Lise and was about to leave the room. |
| — Ах, нет, нет! — и, кроме бледности, на лице маленькой княгини выразился детский страх неотвратимого физического страдания. | “Oh, no, no!” And besides the pallor and the physical suffering on the little princess’ face, an expression of childish fear of inevitable pain showed itself. |
| — Non, c’est l’estomac… dites que s’est l’estomac, dites, Marie, dites… 4 — И княгиня заплакала, детски-страдальчески, капризно и даже несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты за Марьей Богдановной. | “No, it’s only indigestion?… Say it’s only indigestion, say so, Mary! Say…” And the little princess began to cry capriciously like a suffering child and to wring her little hands even with some affectation. Princess Mary ran out of the room to fetch Mary Bogdanovna. |
| — Oh! Mon Dieu! Mon Dieu! 5 — слышала она сзади себя. | “Mon Dieu! Mon Dieu! Oh!” she heard as she left the room. |
| Потирая полные небольшие белые руки, ей навстречу, с значительно-спокойным лицом, уже шла акушерка. | The midwife was already on her way to meet her, rubbing her small, plump white hands with an air of calm importance. |
| — Марья Богдановна! Кажется, началось, — сказала княжна Марья, испуганно раскрытыми глазами глядя на бабушку. | “Mary Bogdanovna, I think it’s beginning!” said Princess Mary looking at the midwife with wide-open eyes of alarm. |
| — Ну, и слава Богу, княжна, — не прибавляя шага, сказала Марья Богдановна. — Вам, девицам, про это знать не следует. | “Well, the Lord be thanked, Princess,” said Mary Bogdanovna, not hastening her steps. “You young ladies should not know anything about it.” |
| — Но как же из Москвы доктор еще не приехал? — сказала княжна. (По желанию Лизы и князя Андрея к сроку было послано в Москву за акушером, и его ждали каждую минуту.) | “But how is it the doctor from Moscow is not here yet?” said the princess. (In accordance with Lise’s and Prince Andrew’s wishes they had sent in good time to Moscow for a doctor and were expecting him at any moment.) |
| — Ничего, княжна, не беспокойтесь, — сказала Марья Богдановна, — и без доктора все хорошо будет. | “No matter, Princess, don’t be alarmed,” said Mary Bogdanovna. “We’ll manage very well without a doctor.” |
| Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что-то тяжелое. Она высунулась — официанты несли для чего-то в спальню кожаный диван, стоявший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что-то торжественное и тихое.Княжна Марья сидела одна в своей комнате, прислушиваясь к звукам дома, изредка отворяя дверь, когда проходили мимо, и приглядываясь к тому, что происходило в коридоре. Несколько женщин тихими шагами проходили туда и оттуда, оглядывались на княжну и отворачивались от нее. Она не смела спрашивать, затворяла дверь, возвращалась к себе, и то садилась в свое кресло, то бралась за молитвенник, то становилась на колена пред киотом. К несчастию и удивлению своему, она чувствовала, что молитва не утишала ее волнения. Вдруг дверь ее комнаты тихо отворилась, и на пороге ее показалась повязанная платком ее старая няня Прасковья Савишна, почти никогда, вследствие запрещения князя, не входившая к ней в комнату. | Five minutes later Princess Mary from her room heard something heavy being carried by. She looked out. The men servants were carrying the large leather sofa from Prince Andrew’s study into the bedroom. On their faces was a quiet and solemn look. Princess Mary sat alone in her room listening to the sounds in the house, now and then opening her door when someone passed and watching what was going on in the passage. Some women passing with quiet steps in and out of the bedroom glanced at the princess and turned away. She did not venture to ask any questions, and shut the door again, now sitting down in her easy chair, now taking her prayer book, now kneeling before the icon stand. To her surprise and distress she found that her prayers did not calm her excitement. Suddenly her door opened softly and her old nurse, Praskovya Savishna, who hardly ever came to that room as the old prince had forbidden it, appeared on the threshold with a shawl round her head. |
| — С тобой, Машенька, пришла посидеть, — сказала няня, — да вот княжовы свечи венчальные перед угодником зажечь принесла, мой ангел, — сказала она, вздохнув. | “I’ve come to sit with you a bit, Masha,” said the nurse, “and here I’ve brought the prince’s wedding candles to light before his saint, my angel,” she said with a sigh. |
| — Ах, как я рада, няня. | “Oh, nurse, I’m so glad!” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 