Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| — Бог милостив, голубка. — Няня зажгла перед киотом обвитые золотом свечи и с чулком села у двери. Княжна Марья взяла книгу и стала читать. Только когда слышались шаги или голоса, княжна испуганно, вопросительно, а няня успокоительно смотрели друг на друга. Во всех концах дома было разлито и владело всем то жеe чувство, которое испытывала княжна Марья, сидя в своей комнате. По поверию, что чем меньше людей знают о страданиях родильницы, тем меньше она страдает, все старались притворяться незнающими; никто не говорил об этом, но во всех людях, кроме обычной степенности и почтительности хороших манер, царствовавших в доме князя, видна была одна какая-то общая забота, смягченность сердца и сознание чего-то великого, непостижимого, совершающегося в эту минуту. | “God is merciful, birdie.” The nurse lit the gilt candles before the icons and sat down by the door with her knitting. Princess Mary took a book and began reading. Only when footsteps or voices were heard did they look at one another, the princess anxious and inquiring, the nurse encouraging. Everyone in the house was dominated by the same feeling that Princess Mary experienced as she sat in her room. But owing to the superstition that the fewer the people who know of it the less a woman in travail suffers, everyone tried to pretend not to know; no one spoke of it, but apart from the ordinary staid and respectful good manners habitual in the prince’s household, a common anxiety, a softening of the heart, and a consciousness that something great and mysterious was being accomplished at that moment made itself felt. |
| В большой девичьей не слышно было смеха. В официантской все люди сидели и молчали, наготове чего-то. На дворне жгли лучины и свечи и не спали. Старый князь, ступая на пятку, ходил по кабинету и послал Тихона к Марье Богдановне, спросить: что? | There was no laughter in the maids’ large hall. In the men servants’ hall all sat waiting, silently and alert. In the outlying serfs’ quarters torches and candles were burning and no one slept. The old prince, stepping on his heels, paced up and down his study and sent Tikhon to ask Mary Bogdanovna what news. |
| — Только скажи: князь приказал спросить: что? и приди скажи, что она скажет. | – “Say only that ‘the prince told me to ask,’ and come and tell me her answer.” |
| — Доложи князю, что роды начались, — сказала Марья Богдановна, значительно посмотрев на посланного. Тихон пошел и доложил. | “Inform the prince that labor has begun,” said Mary Bogdanovna, giving the messenger a significant look. Tikhon went and told the prince. |
| — Хорошо, — сказал князь, затворяя за собой дверь, и Тихон не слыхал более ни малейшего звука в кабинете. Немного погодя Тихон вошел в кабинет, как будто для того, чтобы поправить свечи. Увидав, что князь лежит на диване, Тихон посмотрел на князя, на его расстроенное лицо, покачал головой, молча приблизился к нему и, поцеловав его в плечо, вышел, не поправив свечи и не сказав, зачем он приходил. Таинство, торжественнейшее в мире, продолжало совершаться. Прошел вечер, наступила ночь. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось. Никто не спал. | “Very good!” said the prince closing the door behind him, and Tikhon did not hear the slightest sound from the study after that. After a while he re-entered it as if to snuff the candles, and, seeing the prince was lying on the sofa, looked at him, noticed his perturbed face, shook his head, and going up to him silently kissed him on the shoulder and left the room without snuffing the candles or saying why he had entered. The most solemn mystery in the world continued its course. Evening passed, night came, and the feeling of suspense and softening of heart in the presence of the unfathomable did not lessen but increased. No one slept. |
| Была одна из тех мартовских ночей, когда зима как будто хочет взять свое и высыпает с отчаянной злобой свои последние снега и бураны. Навстречу немца-доктора из Москвы, которого ждали каждую минуту и за которым была выслана подстава на большую дорогу, к повороту на проселок, были высланы верховые с фонарями, чтобы проводить его по ухабам и зажорам. | It was one of those March nights when winter seems to wish to resume its sway and scatters its last snows and storms with desperate fury. A relay of horses had been sent up the highroad to meet the German doctor from Moscow who was expected every moment, and men on horseback with lanterns were sent to the crossroads to guide him over the country road with its hollows and snow-covered pools of water. |
| Княжна Марья уже давно оставила книгу: она сидела молча, устремив лучистые глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо няни: на прядку седых волос, выбившуюся из-под платка, на висящий мешочек кожи под подбородком. | Princess Mary had long since put aside her book: she sat silent, her luminous eyes fixed on her nurse’s wrinkled face (every line of which she knew so well), on the lock of gray hair that escaped from under the kerchief, and the loose skin that hung under her chin. |
| Няня Савишна, с чулком в руках, тихим голосом рассказывала, сама не слыша и не понимая своих слов, сотни раз рассказанное о том, как покойница княгиня в Кишиневе рожала княжну Марью, с крестьянской бабой-молдаванкой вместо бабушки. | Nurse Savishna, knitting in hand, was telling in low tones, scarcely hearing or understanding her own words, what she had told hundreds of times before: how the late princess had given birth to Princess Mary in Kishenev with only a Moldavian peasant woman to help instead of a midwife. |
| — Бог помилует, никакие дохтура не нужны, — говорила она. Вдруг порыв ветра налег на одну из выставленных рам комнаты (по воле князя всегда с жаворонками выставлялось по одной раме в каждой комнате) и, отбив плохо задвинутую задвижку, затрепал штофной гардиной и, пахнув холодом, снегом, задул свечу. Княжна Марья вздрогнула; няня, положив чулок, подошла к окну и, высунувшись, стала ловить откинутую раму. Холодный ветер трепал концами ее платка и седыми, выбивавшимися прядями волос. | “God is merciful, doctors are never needed,” she said. Suddenly a gust of wind beat violently against the casement of the window, from which the double frame had been removed (by order of the prince, one window frame was removed in each room as soon as the larks returned), and, forcing open a loosely closed latch, set the damask curtain flapping and blew out the candle with its chill, snowy draft. Princess Mary shuddered; her nurse, putting down the stocking she was knitting, went to the window and leaning out tried to catch the open casement. The cold wind flapped the ends of her kerchief and her loose locks of gray hair. |
| — Княжна, матушка, едут по прешпекту кто-то! — сказала она, держа раму и не затворяя ее. — С фонарями; должно, дохтур… | “Princess, my dear, there’s someone driving up the avenue! ” she said, holding the casement and not closing it. “With lanterns. Most likely the doctor.” |
| — Ах, Боже мой! Слава Богу! — сказала княжна Марья. — Надо пойти встретить его; он не знает по-русски. | “Oh, my God! thank God!” said Princess Mary. “I must go and meet him, he does not know Russian.” |
| Княжна Марья накинула шаль и побежала навстречу ехавшим. Когда она проходила переднюю, она в окно видела, что какой-то экипаж и фонари стояли у подъезда. Она вышла на лестницу. На столбике перил стояла сальная свеча и текла от ветра. Официант Филипп, с испуганным лицом и с другой свечой в руке, стоял ниже, на первой площадке лестницы. Еще пониже, за поворотом, по лестнице, слышны были подвигавшиеся шаги в теплых сапогах. И какой-то знакомый, как показалось княжне Марье, голос говорил что-то. | Princess Mary threw a shawl over her head and ran to meet the newcomer. As she was crossing the anteroom she saw through the window a carriage with lanterns, standing at the entrance. She went out on the stairs. On a banister post stood a tallow candle which guttered in the draft. On the landing below, Philip, the footman, stood looking scared and holding another candle. Still lower, beyond the turn of the staircase, one could hear the footstep of someone in thick felt boots, and a voice that seemed familiar to Princess Mary was saying something. |
| — Слава Богу! — сказал голос. — А батюшка? | “Thank God!” said the voice. “And Father?” |
| — Почивать легли, — отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже внизу. Akirill.com | “Gone to bed,” replied the voice of Demyan the house steward, who was downstairs. |
| Потом еще что-то сказал голос, что-то ответил Демьян, и шаги в теплых сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. «Это Андрей! — подумала княжна Марья. — Нет, это не может быть, это было бы слишком необыкновенно», — подумала она, и в ту же минуту, как она думала это, на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но бледный и худой и с измененным, странно смягченным, но тревожным выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру. | Then the voice said something more, Demyan replied, and the steps in the felt boots approached the unseen bend of the staircase more rapidly. “It’s Andrew!” thought Princess Mary. “No it can’t be, that would be too extraordinary,” and at the very moment she thought this, the face and figure of Prince Andrew, in a fur cloak the deep collar of which covered with snow, appeared on the landing where the footman stood with the candle. Yes, it was he, pale, thin, with a changed and strangely softened but agitated expression on his face. He came up the stairs and embraced his sister. |
| — Вы не получали моего письма? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он вернулся и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял сестру. | “You did not get my letter?” he asked, and not waiting for a reply – which he would not have received, for the princess was unable to speak – he turned back, rapidly mounted the stairs again with the doctor who had entered the hall after him (they had met at the last post station), and again embraced his sister. |
| — Какая судьба! — проговорил он. — Маша, милая! — И, скинув шубу и сапоги, пошел на половину княгини. | “What a strange fate, Masha darling!” And having taken off his cloak and felt boots, he went to the little princess’ apartment. |
| IX | CHAPTER IX |
| Маленькая княгиня лежала на подушках, в белом чепчике (страданье только что отпустило ее), черные волосы прядями вились у ее воспаленных, вспотевших щек; румяный, прелестный ротик, с губкой, покрытой черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась. Князь Андрей вошел в комнату и остановился перед ней, у изножья дивана, на котором она лежала. Блестящие глаза, смотревшие детски испуганно и взволнованно, остановились на нем, не изменяя выражения. «Я вас всех люблю, я никому зла не делала, за что я страдаю? Помогите мне», — говорило ее выражение. Она видела мужа, но не понимала значения его появления теперь перед нею. Князь Андрей обошел диван и в лоб поцеловал ее. | The little princess lay supported by pillows, with a white cap on her head (the pains had just left her). Strands of her black hair lay round her inflamed and perspiring cheeks, her charming rosy mouth with its downy lip was open and she was smiling joyfully. Prince Andrew entered and paused facing her at the foot of the sofa on which she was lying. Her glittering eyes, filled with childlike fear and excitement, rested on him without changing their expression. “I love you all and have done no harm to anyone; why must I suffer so? Help me!” her look seemed to say. She saw her husband, but did not realize the significance of his appearance before her now. Prince Andrew went round the sofa and kissed her forehead. |
| — Душенька моя! — сказал он слово, которое никогда не говорил ей. — Бог милостив… Она вопросительно, детски укоризненно посмотрела на него. | “My darling!” he said – a word he had never used to her before. “God is merciful….” She looked at him inquiringly and with childlike reproach. |
| «Я от тебя ждала помощи, и ничего, ничего, и ты тоже!» — сказали ее глаза. Она не удивилась, что он приехал; она не поняла того, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до ее страданий и облегчения их. Муки вновь начались, и Марья Богдановна посоветовала князю Андрею выйти из комнаты. | “I expected help from you and I get none, none from you either!” said her eyes. She was not surprised at his having come; she did not realize that he had come. His coming had nothing to do with her sufferings or with their relief. The pangs began again and Mary Bogdanovna advised Prince Andrew to leave the room. |
| Акушер вошел в комнату. Князь Андрей вышел и, встретив княжну Марью, опять подошел к ней. Они шепотом заговорили, но всякую минуту разговор замолкал. Они ждали и прислушивались. | The doctor entered. Prince Andrew went out and, meeting Princess Mary, again joined her. They began talking in whispers, but their talk broke off at every moment. They waited and listened. |
| — Allez, mon ami 1, — сказала княжна Марья. Князь Андрей опять пошел к жене и в соседней комнате сел, дожидаясь. Какая-то женщина вышла из ее комнаты с испуганным лицом и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие, беспомощно-животные стоны слышались из-за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто-то. | “Go, dear,” said Princess Mary. Prince Andrew went again to his wife and sat waiting in the room next to hers. A woman came from the bedroom with a frightened face and became confused when she saw Prince Andrew. He covered his face with his hands and remained so for some minutes. Piteous, helpless, animal moans came through the door. Prince Andrew got up, went to the door, and tried to open it. Someone was holding it shut. |
| — Нельзя, нельзя! — проговорил оттуда испуганный голос. Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик — не ее крик — она не могла так кричать — раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к ее двери; крик замолк, но послышался другой крик, крик ребенка. | “You can’t come in! You can’t!” said a terrified voice from within. He began pacing the room. The screaming ceased, and a few more seconds went by. Then suddenly a terrible shriek – it could not be hers, she could not scream like that – came from the bedroom. Prince Andrew ran to the door; the scream ceased and he heard the wail of an infant. |
| «Зачем принесли туда ребенка? — подумал в ”первую секунду князь Андрей. — Ребенок? Какой?.. Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?» | “What have they taken a baby in there for?” thought Prince Andrew in the first second. “A baby? What baby…? Why is there a baby there? Or is the baby born?” |
| Когда он вдруг понял все радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущейся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном детском робком личике с губкой, покрытой черными волосиками. | Then suddenly he realized the joyful significance of that wail; tears choked him, and leaning his elbows on the window sill be began to cry, sobbing like a child. The door opened. The doctor with his shirt sleeves tucked up, without a coat, pale and with a trembling jaw, came out of the room. Prince Andrew turned to him, but the doctor gave him a bewildered look and passed by without a word. A woman rushed out and seeing Prince Andrew stopped, hesitating on the threshold. He went into his wife’s room. She was lying dead, in the same position he had seen her in five minutes before and, despite the fixed eyes and the pallor of the cheeks, the same expression was on her charming childlike face with its upper lip covered with tiny black hair. |
| «Я вас всех любила и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали? Ах, что вы со мной сделали?» — говорило ее прелестное, жалкое мертвое лицо. В углу комнаты хрюкнуло и пискнуло что-то маленькое, красное в белых трясущихся руках Марьи Богдановны. | “I love you all, and have done no harm to anyone; and what have you done to me?” – said her charming, pathetic, dead face. In a corner of the room something red and tiny gave a grunt and squealed in Mary Bogdanovna’s trembling white hands. |
| Через два часа после этого князь Андрей тихими шагами вошел в кабинет к отцу. Старик все уже знал. Он стоял у самой двери, и, как только она отворилась, старик молча старческими, жесткими руками, как тисками, обхватил шею сына и зарыдал, как ребенок. | Two hours later Prince Andrew, stepping softly, went into his father’s room. The old man already knew everything. He was standing close to the door and as soon as it opened his rough old arms closed like a vise round his son’s neck, and without a word he began to sob like a child. |
| Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. «Ах, что вы со мной сделали?» — все говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что-то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Он не мог плакать. Старик тоже вошел и поцеловал ее восковую ручку, спокойно и высоко лежавшую на другой, и ему ее лицо сказало: «Ах, что и за что вы это со мной сделали?» И старик сердито отвернулся, увидав это лицо. | Three days later the little princess was buried, and Prince Andrew went up the steps to where the coffin stood, to give her the farewell kiss. And there in the coffin was the same face, though with closed eyes. “Ah, what have you done to me?” it still seemed to say, and Prince Andrew felt that something gave way in his soul and that he was guilty of a sin he could neither remedy nor forget. He could not weep. The old man too came up and kissed the waxen little hands that lay quietly crossed one on the other on her breast, and to him, too, her face seemed to say: “Ah, what have you done to me, and why?” And at the sight the old man turned angrily away. |
| Еще через пять дней крестили молодого князя Николая Андреича. Мамушка подбородком придерживала пеленки, в то время как гусиным перышком священник мазал сморщенные красные ладо́нки и ступеньки мальчика. | Another five days passed, and then the young Prince Nicholas Andreevich was baptized. The wet nurse supported the coverlet with her while the priest with a goose feather anointed the boy’s little red and wrinkled soles and palms. |
| Крестный отец — дед, боясь уронить, вздрагивая, носил младенца вокруг жестяной помятой купели и передавал его крестной матери, княжне Марье. Князь Андрей, замирая от страха, чтоб не утопили ребенка, сидел в другой комнате, ожидая окончания таинства. Он радостно взглянул на ребенка, когда ему вынесла его нянюшка, и одобрительно кивнул головой, когда нянюшка сообщила ему, что брошенный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл по купели. | His grandfather, who was his godfather, trembling and afraid of dropping him, carried the infant round the battered tin font and handed him over to the godmother, Princess Mary. Prince Andrew sat in another room, faint with fear lest the baby should be drowned in the font, and awaited the termination of the ceremony. He looked up joyfully at the baby when the nurse brought it to him and nodded approval when she told him that the wax with the baby’s hair had not sunk in the font but had floated. |
| X | CHAPTER X |
| Участие Ростова в дуэли Долохова с Безуховым было замято стараниями старого графа, и Ростов, вместо того, чтобы быть разжалованным, как он ожидал, был определен адъютантом к московскому генерал-губернатору. Вследствие этого он не мог ехать в деревню со всем семейством, а оставался при своей новой должности все лето в Москве. Долохов выздоровел, и Ростов особенно сдружился с ним в это время его выздоровления. Долохов больной лежал у матери, страстно и нежно любившей его. Старушка Марья Ивановна, полюбившая Ростова за его дружбу к Феде, часто говорила ему про своего сына. | Rostov’s share in Dolokhov’s duel with Bezukhov was hushed up by the efforts of the old count, and instead of being degraded to the ranks as he expected he was appointed an adjutant to the governor general of Moscow. As a result he could not go to the country with the rest of the family, but was kept all summer in Moscow by his new duties. Dolokhov recovered, and Rostov became very friendly with him during his convalescence. Dolokhov lay ill at his mother’s who loved him passionately and tenderly, and old Mary Ivanovna, who had grown fond of Rostov for his friendship to her Fedya, often talked to him about her son. |
| — Да, граф, он слишком благороден и чист душою, — говаривала она, — для нашего нынешнего, развращенного света. Добродетели никто не любит, она всем глаза колет. Ну, скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова? А Федя по своему благородству любил его, и теперь никогда ничего дурного про него не говорит. В Петербурге эти шалости с квартальным, там что-то шутили, ведь они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя все на своих плечах перенес! Ведь что он перенес! Положим, возвратили, да ведь как же и не возвратить? Я думаю, таких, как он, храбрецов и сынов отечества не много там было. Что ж, теперь — эта дуэль. Есть ли чувства, честь у этих людей! Зная, что он единственный сын, вызвать на дуэль и стрелять так прямо! Хорошо, что Бог помиловал нас. И за что же? Ну, кто же в наше время не имеет интриги? Что ж, коли он так ревнив, — я понимаю, — ведь он прежде мог дать почувствовать, а то ведь год продолжалось. И что же, вызвал на дуэль, полагая, что Федя не будет драться, потому что он ему должен. Какая низость! Какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли, мой милый граф, оттого-то я вас душой люблю, верьте мне. Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа… | “Yes, Count,” she would say, “he is too noble and pure-souled for our present, depraved world. No one now loves virtue; it seems like a reproach to everyone. Now tell me, Count, was it right, was it honorable, of Bezukhov? And Fedya, with his noble spirit, loved him and even now never says a word against him. Those pranks in Petersburg when they played some tricks on a policeman, didn’t they do it together? And there! Bezukhov got off scotfree, while Fedya had to bear the whole burden on his shoulders. Fancy what he had to go through! It’s true he has been reinstated, but how could they fail to do that? I think there were not many such gallant sons of the fatherland out there as he. And now – this duel! Have these people no feeling, or honor? Knowing him to be an only son, to challenge him and shoot so straight! It’s well God had mercy on us. And what was it for? Who doesn’t have intrigues nowadays? Why, if he was so jealous, as I see things he should have shown it sooner, but he lets it go on for months. And then to call him out, reckoning on Fedya not fighting because he owed him money! What baseness! What meanness! I know you understand Fedya, my dear count; that, believe me, is why I am so fond of you. Few people do understand him. He is such a lofty, heavenly soul!” |
| Сам Долохов часто во время своего выздоровления говорил Ростову такие слова, которых никак нельзя было ожидать от него. | Dolokhov himself during his convalescence spoke to Rostov in a way no one would have expected of him. |
| — Меня считают злым человеком, я знаю, — говаривал он, — и пускай. Я никого знать не хочу, кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а остальных передавлю всех, коли станут на дороге. У меня есть обожаемая, неоцененная мать, два-три друга, ты в том числе, а на остальных я обращаю внимание только настолько, насколько они полезны или вредны. И все почти вредны, в особенности женщины. Да, душа моя, — продолжал он, — мужчин я встречал любящих, благородных, возвышенных; но женщин, кроме продажных тварей — графинь или кухарок, все равно, — я не встречал еще. Я не встречал еще той небесной чистоты, преданности, которых я ищу в женщине. Ежели бы я нашел такую женщину, я бы жизнь отдал за нее. А эти!.. — Он сделал презрительный жест. — И веришь ли мне, ежели я еще дорожу жизнью, то дорожу только потому, что надеюсь еще встретить такое небесное существо, которое бы возродило, очистило и возвысило меня. Но ты не понимаешь этого. | “I know people consider me a bad man!” he said. “Let them! I don’t care a straw about anyone but those I love; but those I love, I love so that I would give my life for them, and the others I’d throttle if they stood in my way. I have an adored, a priceless mother, and two or three friends – you among them – and as for the rest I only care about them in so far as they are harmful or useful. And most of them are harmful, especially the women. Yes, dear boy,” he continued, “I have met loving, noble, high-minded men, but I have not yet met any women – countesses or cooks – who were not venal. I have not yet met that divine purity and devotion I look for in women. If I found such a one I’d give my life for her! But those!… and he made a gesture of contempt. “And believe me, if I still value my life it is only because I still hope to meet such a divine creature, who will regenerate, purify, and elevate me. But you don’t understand it.” |
| — Нет, я очень понимаю, — отвечал Ростов, находившийся под влиянием своего нового друга. | “Oh, yes, I quite understand, “answered Rostov, who was under his new friend’s influence. |
| Осенью семейство Ростовых вернулось в Москву. В начале зимы вернулся и Денисов и остановился у Ростовых. Это первое время зимы 1806 года, проведенное Николаем Ростовым в Москве, было одно из самых счастливых и веселых для него и для всего его семейства. Николай привлек с собой в дом родителей много молодых людей. Вера была двадцатилетняя красивая девица; Соня шестнадцатилетняя девушка во всей прелести только распустившегося цветка; Наташа полубарышня, полудевочка, то детски смешная, то девически обворожительная. | In the autumn the Rostovs returned to Moscow. Early in the winter Denisov also came back and stayed with them. The first half of the winter of 1806, which Nicholas Rostov spent in Moscow, was one of the happiest, merriest times for him and the whole family. Nicholas brought many young men to his parents’ house. Vera was a handsome girl of twenty; Sonya a girl of sixteen with all the charm of an opening flower; Natasha, half grown up and half child, was now childishly amusing, now girlishly enchanting. |
| В доме Ростовых завелась в это время какая-то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где очень милые и очень молодые девушки. Всякий молодой человек, приезжавший в дом Ростовых, глядя на эти молодые, восприимчивые, чему-то (вероятно, своему счастию) улыбающиеся девические лица, на эту оживленную беготню, слушая этот непоследовательный, но ласковый ко всем, на все готовый, исполненный надежды лепет женской молодежи, слушая эти непоследовательные звуки, то пенья, то музыки, испытывал одно и то же чувство готовности к любви и ожидания счастья, которое испытывала и сама молодежь дома Ростовых. | At that time in the Rostovs’ house there prevailed an amorous atmosphere characteristic of homes where there are very young and very charming girls. Every young man who came to the house – seeing those impressionable, smiling young faces (smiling probably at their own happiness), feeling the eager bustle around him, and hearing the fitful bursts of song and music and the inconsequent but friendly prattle of young girls ready for anything and full of hope – experienced the same feeling; sharing with the young folk of the Rostovs’ household a readiness to fall in love and an expectation of happiness. |
| В числе молодых людей, введенных Ростовым, был одним из первых — Долохов, который понравился всем в доме, исключая Наташи. За Долохова она чуть не поссорилась с братом. Она настаивала на том, что он злой человек, что в дуэли с Безуховым Пьер был прав, а Долохов виноват, что он неприятен и неестествен. | Among the young men introduced by Rostov one of the first was Dolokhov, whom everyone in the house liked except Natasha. She almost quarreled with her brother about him. She insisted that he was a bad man, and that in the duel with Bezukhov, Pierre was right and Dolokhov wrong, and further that he was disagreeable and unnatural. |
| — Нечего мне понимать! — с упорным своевольством кричала Наташа, — он злой и без чувств. Вот ведь я же люблю твоего Денисова, он кутила, и всё, а я все-таки его люблю, стало быть, я понимаю. Не умею, как тебе сказать; у него все назначено, а я этого не люблю. Денисова… | “There’s nothing for me to understand,” cried out with resolute self-will, “he is wicked and heartless. There now, I like your Denisov though he is a rake and all that, still I like him; so you see I do understand. I don’t know how to put it… with this one everything is calculated, and I don’t like that. But Denisov…” |
| — Ну, Денисов другое дело, — отвечал Николай, давая чувствовать, что в сравнении с Долоховым даже и Денисов был ничто, — надо понимать, какая душа у этого Долохова, надо видеть его с матерью, это такое сердце! | “Oh, Denisov is quite different,” replied Nicholas, implying that even Denisov was nothing compared to Dolokhov – “you must understand what a soul there is in Dolokhov, you should see him with his mother. What a heart!” |
| — Уж этого я не знаю, но с ним мне неловко. И ты знаешь ли, что он влюбился в Соню? | “Well, I don’t know about that, but I am uncomfortable with him. And do you know he has fallen in love with Sonya?” |
| — Какие глупости… | “What nonsense…” |
| — Я уверена, вот увидишь. | “I’m certain of it; you’ll see.” |
| Предсказание Наташи сбывалось. Долохов, не любивший дамского общества, стал часто бывать в доме, и вопрос о том, для кого он ездит, скоро (хотя никто и не говорил про это) был решен так, что он ездит для Сони. И Соня, хотя никогда не посмела бы сказать этого, знала это и всякий раз, как кумач, краснела при появлении Долохова. | Natasha’s prediction proved true. Dolokhov, who did not usually care for the society of ladies, began to come often to the house, and the question for whose sake he came (though no one spoke of it) was soon settled. He came because of Sonya. And Sonya, though she would never have dared to say so, knew it and blushed scarlet every time Dolokhov appeared. |
| Долохов часто обедал у Ростовых, никогда не пропускал спектакля, где они были, и бывал на балах adolescentes 1 y Иогеля, где всегда бывали Ростовы. Он оказывал преимущественное внимание Соне и смотрел на нее такими глазами, что не только она без краски не могла выдержать этого взгляда, но и старая графиня и Наташа краснели, заметив этот взгляд. | Dolokhov often dined at the Rostovs’, never missed a performance at which they were present, and went to Iogel’s balls for young people which the Rostovs always attended. He was pointedly attentive to Sonya and looked at her in such a way that not only could she not bear his glances without coloring, but even the old countess and Natasha blushed when they saw his looks. |
| Видно было, что этот сильный, странный мужчина находился под неотразимым влиянием, производимым на него этой черненькой, грациозной, любящей другого девочкой. | It was evident that this strange, strong man was under the irresistible influence of the dark, graceful girl who loved another. |
| Ростов замечал что-то новое между Долоховым и Соней; но он не определял себе, какие это были новые отношения. «Они там все влюблены в кого-то», — думал он про Соню и Наташу. Но ему было не так, как прежде, ловко с Соней и Долоховым, и он реже стал бывать дома. | Rostov noticed something new in Dolokhov’s relations with Sonya, but he did not explain to himself what these new relations were. “They’re always in love with someone,” he thought of Sonya and Natasha. But he was not as much at ease with Sonya and Dolokhov as before and was less frequently at home. |
| С осени 1806 года опять все заговорили о войне с Наполеоном, еще с большим жаром, чем в прошлом году. Назначен был не только набор десяти рекрут, но и еще девяти ратников с тысячи. Повсюду проклинали анафемой Бонапартия, и в Москве только и толков было, что о предстоящей войне. Для семейства Ростовых весь интерес этих приготовлений к войне заключался только в том, что Николушка ни за что не соглашался оставаться в Москве и выжидал только конца отпуска Денисова, с тем чтобы с ним вместе ехать в полк после праздников. Предстоящий отъезд не только не мешал ему веселиться, но еще поощрял его к этому. Большую часть времени он проводил вне дома, на обедах, вечерах и балах. | In the autumn of 1806 everybody had again begun talking of the war with Napoleon with even greater warmth than the year before. Orders were given to raise recruits, ten men in every thousand for the regular army, and besides this, nine men in every thousand for the militia. Everywhere Bonaparte was anathematized and in Moscow nothing but the coming war was talked of. For the Rostov family the whole interest of these preparations for war lay in the fact that Nicholas would not hear of remaining in Moscow, and only awaited the termination of Denisov’s furlough after Christmas to return with him to their regiment. His approaching departure did not prevent his amusing himself, but rather gave zest to his pleasures. He spent the greater part of his time away from home, at dinners, parties, and balls. |
| XI | CHAPTER XI |
| На третий день рождества Николай обедал дома, что в последнее время редко случалось с ним. Это был официально прощальный обед, так как он с Денисовым уезжал в полк после Крещенья. Обедало человек двадцать, в том числе Долохов и Денисов. | On the third day after Christmas Nicholas dined at home, a thing he had rarely done of late. It was a grand farewell dinner, as he and Denisov were leaving to join their regiment after Epiphany. About twenty people were present, including Dolokhov and Denisov. |
| Никогда в доме Ростовых любовный воздух, атмосфера влюбленности не давали себя чувствовать с такой силой, как в эти дни праздников. «Лови минуты счастия, заставляй себя любить, влюбляйся сам! Только это одно есть настоящее на свете — остальное все вздор. И этим одним мы здесь только и заняты», — говорила эта атмосфера. | Never had love been so much in the air, and never had the amorous atmosphere made itself so strongly felt in the Rostovs’ house as at this holiday time. “Seize the moments of happiness, love and be loved! That is the only reality in the world, all else is folly. It is the one thing we are interested in here,” said the spirit of the place. |
| Николай, как и всегда, замучив две пары лошадей и то не успев побывать во всех местах, где ему надо было быть и куда его звали, приехал домой перед самым обедом. Как только он вошел, он заметил и почувствовал напряженность любовной атмосферы в доме, но, кроме того, он заметил странное замешательство, царствующее между некоторыми из членов общества. Особенно взволнованы были Соня, Долохов, старая графиня и немного Наташа. Николай понял, что что-то должно было случиться до обеда между Соней и Долоховым, и, с свойственною ему чуткостью сердца, был очень нежен и осторожен во время обеда в обращении с ними обоими. В этот же вечер третьего дня праздников должен был быть один из тех балов у Иогеля (танцевального учителя), которые он давал по праздникам для всех своих учеников и учениц. | Nicholas, having as usual exhausted two pairs of horses, without visiting all the places he meant to go to and where he had been invited, returned home just before dinner. As soon as he entered he noticed and felt the tension of the amorous air in the house, and also noticed a curious embarrassment among some of those present. Sonya, Dolokhov, and the old countess were especially disturbed, and to a lesser degree Natasha. Nicholas understood that something must have happened between Sonya and Dolokhov before dinner, and with the kindly sensitiveness natural to him was very gentle and wary with them both at dinner. On that same evening there was to be one of the balls that Iogel (the dancing master) gave for his pupils durings the holidays. |
| — Николенька, ты поедешь к Иогелю? Пожалуйста, поезжай, — сказала ему Наташа, — он тебя особенно просил, и Василий Дмитрич (это был Денисов) едет.— Куда я не поеду по пг’иказанию г’афини! — сказал Денисов, шутливо поставивший себя в доме Ростовых на ногу рыцаря Наташи, — pas de châle готов танцевать. | “Nicholas, will you come to Iogel’s? Please do!” said Natasha. “He asked you, and Vasili Dmitrich* is also going.” *Denisov. “Where would I not go at the countess’ command!” said Denisov, who at the Rostovs’ had jocularly assumed the role of Natasha’s knight. “I’m even weady to dance the pas de chale.” |
| — Коли успею! Я обещал Архаровым, у них вечер, — сказал Николай. | “If I have time,” answered Nicholas. “But I promised the Arkharovs; they have a party.” |
| — А ты?.. — обратился он к Долохову. И только что спросил это, заметил, что этого не надо было спрашивать. | “And you?” he asked Dolokhov, but as soon as he had asked the question he noticed that it should not have been put. |
| — Да, может быть… — холодно и сердито отвечал Долохов, взглянув на Соню и нахмурившись, точно таким взглядом, каким он на клубном обеде смотрел на Пьера, опять взглянул на Николая. | “Perhaps,” coldly and angrily replied Dolokhov, glancing at Sonya, and, scowling, he gave Nicholas just such a look as he had given Pierre at the Club dinner. |
| «Что-нибудь есть», — подумал Николай, и, еще более утвердившись в этом предположении тем, что Долохов тотчас же после обеда уехал, он вызвал Наташу и спросил, что такое? | “There is something up,” thought Nicholas, and he was further confirmed in this conclusion by the fact that Dolokhov left immediately after dinner. He called Natasha and asked her what was the matter. |
| — А я тебя искала, — сказала Наташа, выбежав к нему. — Я говорила, ты все не хотел верить, — торжествующе сказала она, — он сделал предложение Соне. | “And I was looking for you,” said Natasha running out to him. “I told you, but you would not believe it,” she said triumphantly. “He has proposed to Sonya!” |
| Как ни мало занимался Николай Соней за это время, но что-то как бы оторвалось в нем, когда он услыхал это. Долохов был приличная и в некоторых отношениях блестящая партия для бесприданной сироты Сони. С точки зрения старой графини и света, нельзя было отказать ему. И потому первое чувство Николая, когда он услыхал это, было озлобление против Сони. Он приготавливался к тому, чтобы сказать: «И прекрасно, разумеется, надо забыть детские обещания и принять предложение»; но не успел он еще сказать этого… | Little as Nicholas had occupied himself with Sonya of late, something seemed to give way within him at this news. Dolokhov was a suitable and in some respects a brilliant match for the dowerless, orphan girl. From the point of view of the old countess and of society it was out of the question for her to refuse him. And therefore Nicholas’ first feeling on hearing the news was one of anger with Sonya…. He tried to say, “That’s capital; of course she’ll forget her childish promises and accept the offer,” but before he had time to say it Natasha began again. |
| — Можешь себе представить! она отказала, совсем отказала! — заговорила Наташа. — Она сказала, что любит другого, — прибавила она, помолчав немного. | “And fancy! she refused him quite definitely!” adding, after a pause, “she told him she loved another.” |
| «Да иначе и не могла поступить моя Соня!» — подумал Николай. | “Yes, my Sonya could not have done otherwise!” thought Nicholas. |
| — Сколько ее ни просила мама, она отказала, и я знаю, она не переменит, если что сказала… | “Much as Mamma pressed her, she refused, and I know she won’t change once she has said…” |
| — А мама просила ее! — с упреком сказал Николай. | “And Mamma pressed her!” said Nicholas reproachfully. |
| — Да, — сказала Наташа. — Знаешь, Николенька, не сердись: но я знаю, что ты на ней не женишься. Я знаю, Бог знает отчего, я знаю верно, ты не женишься. | “Yes,” said Natasha. “Do you know, Nicholas – don’t be angry – but I know you will not marry her. I know, heaven knows how, but I know for certain that you won’t marry her.” |
| — Ну, этого ты никак не знаешь, — сказал Николай, — но мне надо поговорить с ней. Что за прелесть эта Соня! — прибавил он улыбаясь. | “Now don’t know that ate all!” said Nicholas. “But I must talk to her. What a darling Sonya is!” he added with a smile. |
| — Это такая прелесть! Я тебе пришлю ее. — И Наташа, поцеловав брата, убежала.Через минуту вошла Соня, испуганная, растерянная и виноватая. Николай подошел к ней и поцеловал ее руку. Это был первый раз, что они в этот приезд говорили с глазу на глаз и о своей любви. | “Ah, she is indeed a darling! I’ll sende her to you.” And Natasha kissed her brother and ran away. A minute later Sonya came in with a frightened, guilty, and scared look. Nicholas went up to her and kissed her hand. This was the first time since his return that they had talked alone and about their love. |
| — Sophie, — сказал он сначала робко и потом смелее и смелее, — ежели вы хотите отказаться не только от блестящей, от выгодной партии; но он прекрасный, благородный человек… он мой друг… | “Sophie,” he began, timidly at first and then more and more boldly, “if you wish to refuse one who is not only a brilliant and advantageous match but a splendid, noble fellow… he is my friend…” |
| Соня перебила его. | Sonya interrupted him. |
| — Я уж отказалась, — сказала она поспешно. | “I have already refused,” she said hurriedly. |
| — Ежели вы отказываетесь для меня, то я боюсь, что на мне… | “If you are refusing for my sake, I am afraid that I…” |
| Соня опять перебила его. Она умоляющим, испуганным взглядом посмотрела на него. | Sonya again interrupted. She gave him an imploring, frightened look. |
| — Nicolas, не говорите мне этого, — сказала она. | “Nicholas, don’t tell me that!” she said. |
| — Нет, я должен. Может быть, это suffisance 1 с моей стороны, но все лучше сказать. Ежели вы откажетесь для меня, то я должен вам сказать всю правду. Я вас люблю, я думаю, больше всех. | “No, but I must. It may be arrogant of me, but still it is best to say it. If you refuse him on my account, I must tell you the whole truth. I love you, and I think I love you more than anyone else….” |
| — Мне и довольно, — вспыхнув, сказала Соня. | “That is enough for me,” said Sonya, blushing. |
| — Нет, но я тысячу раз влюблялся и буду влюбляться, хотя такого чувства дружбы, доверия, любви я ни к кому не имею, как к вам. Потом, я молод. Maman не хочет этого. Ну, просто, я ничего не обещаю. И я прошу вас подумать о предложении Долохова, — сказал он, с трудом выговаривая фамилию своего друга. | “No, but I have been in love a thousand times and shall fall in love again, though for no one have I such a feeling of friendship, confidence, and love as I have for you. Then I am young. Mamma does not wish it. In a word, I make no promise. And I beg you to consider Dolokhov’s offer,” he said, articulating his friend’s name with difficulty. |
| — Не говорите мне этого. Я ничего не хочу. Я люблю вас как брата и всегда буду любить, и больше мне ничего не надо. | “Don’t say that to me! I want nothing. I love you as a brother and always shall, and I want nothing more.” |
| — Вы ангел, я вас не сто́ю, но я только боюсь обмануть вас. — Николай еще раз поцеловал ее руку. | “You are an angel: I am not worthy of you, but I am afraid of misleading you.” And Nicholas again kissed her hand. |
| XII | CHAPTER XII |
| У Иогеля были самые веселые балы в Москве. Это говорили матушки, глядя на своих adolescentes 1, выделывающих свои только что выученные па; это говорили и сами adolescentes и adolescents 2, танцевавшие до упаду; это говорили взрослые девицы и молодые люди, приезжавшие на эти балы с мыслию снизойти до них и находя в них самое лучшее веселье. В этот же год на этих балах сделалось два брака. Две хорошенькие княжны Горчаковы нашли женихов и вышли замуж, и тем еще более пустили в славу эти балы. Особенного на этих балах было то, что не было хозяина и хозяйки: был, как пух летающий, по правилам искусства расшаркивающийся добродушный Иогель, который принимал билетики за уроки от всех своих гостей; было то, что на эти балы еще езжали только те, кто хотел танцевать и веселиться, как хотят этого тринадцати- и четырнадцатилетние девочки, в первый раз надевающие длинные платья. Все, за редкими исключениями, были или казались хорошенькими: так востороженно они все улыбались и так разгорались их глазки. Иногда танцовывали даже pas de châle лучшие ученицы, из которых лучшая была Наташа, отличавшаяся своею грациозностью; но на этом, последнем бале танцевали только экосезы, англезы и только что входящую в моду мазурку. Зала была взята Иогелем в доме Безухова, и бал очень удался, как говорили все. Много было хорошеньких девочек, Ростовы барышни были из лучших. Они обе были особенно счастливы и веселы в этот вечер. Соня, гордая предложением Долохова, своим отказом и объяснением с Николаем, кружилась еще дома, не давая девушке дочесать свои косы, и теперь насквозь светилась порывистой радостью. | Iogel’s were the most enjoyable balls in Moscow. So said the mothers as they watched their young people executing their newly learned steps, and so said the youths and maidens themselves as they danced till they were ready to drop, and so said the grown-up young men and women who came to these balls with an air of condescension and found them most enjoyable. That year two marriages had come of these balls. The two pretty young Princesses Gorchakov met suitors there and were married and so further increased the fame of these dances. What distinguished them from others was the absence of host or hostess and the presence of the good-natured Iogel, flying about like a feather and bowing according to the rules of his art, as he collected the tickets from all his visitors. There was the fact that only those came who wished to dance and amuse themselves as girls of thirteen and fourteen do who are wearing long dresses for the first time. With scarcely any exceptions they all were, or seemed to be, pretty – so rapturous were their smiles and so sparkling their eyes. Sometimes the best of the pupils, of whom Natasha, who was exceptionally graceful, was first, even danced the pas de chale, but at this last ball only the ecossaise, the anglaise, and the mazurka, which was just coming into fashion, were danced. Iogel had taken a ballroom in Bezukhov’s house, and the ball, as everyone said, was a great success. There were many pretty girls and the Rostov girls were among the prettiest. They were both particularly happy and gay. That evening, proud of Dolokhov’s proposal, her refusal, and her explanation with Nicholas, Sonya twirled about before she left home so that the maid could hardly get her hair plaited, and she was transparently radiant with impulsive joy. |
| Наташа, не менее гордая тем, что она в первый раз была в длинном платье, на настоящем бале, была еще счастливее. Они были в белых кисейных платьях с розовыми лентами. | Natasha no less proud of her first long dress and of being at a real ball was even happier. They were both dressed in white muslin with pink ribbons. |
| Наташа сделалась влюблена с самой той минуты, как она вошла на бал. Она не был влюблена ни в кого в особенности, но влюблена была во всех. В того, на кого она смотрела в ту минуту, как она смотрела, в того она и была влюблена. | Natasha fell in love the very moment she entered the ballroom. She was not in love with anyone in particular, but with everyone. Whatever person she happened to look at she was in love with for that moment. |
| — Ах, как хорошо! — все говорила она, подбегая к Соне. | “Oh, how delightful it is!” she kept saying, running up to Sonya. |
| Николай с Денисовым ходили по залам, ласково и покровительственно оглядывая танцующих. | Nicholas and Denisov were walking up and down, looking with kindly patronage at the dancers. |
| — Как она мила, кг’асавица будет, — сказал Денисов. | “How sweet she is – she will be a weal beauty!” said Denisov. |
| — Кто? | “Who?” |
| — Г’афиня Наташа, — отвечал Денисов. | “Countess Natasha,” answered Denisov. |
| — И как она танцует, какая г’ация! — помолчав немного, опять сказал он. | “And how she dances! What gwace!” he said again after a pause. |
| — Да про кого ты говоришь? | “Who are you talking about?” |
| — Пг’о сестг’у пг’о твою, — сердито крикнул Денисов. | “About your sister,” ejaculated Denisov testily. |
| Ростов усмехнулся. | Rostov smiled. |
| — Mon cher comte; vous êtes l’un de mes meilleurs écoliers, il faut que vous dansiez, — сказал маленький Иогель, подходя к Николаю. — Voyez combien de jolies demoiselles 3. — Он с тою же просьбой обратился и к Денисову, тоже своему бывшему ученику. | “My dear count, you were one of my best pupils – you must dance,” said little Iogel coming up to Nicholas. “Look how many charming young ladies-” He turned with the same request to Denisov who was also a former pupil of his. |
| — Non, mon cher, je ferai tapisserie 4, — сказал Денисов. — Разве вы не помните, как дурно я пользовался вашими уроками?.. | “No, my dear fellow, I’ll be a wallflower,” said Denisov. “Don’t you wecollect what bad use I made of your lessons?” |
| — О нет! — поспешно утешая его, сказал Иогель. — Вы только невнимательны были, а вы имели способности, да, вы имели способности. | “Oh no!” said Iogel, hastening to reassure him. “You were only inattentive, but you had talent – oh yes, you had talent!” |
| Заиграли вновь вводившуюся мазурку. Николай не мог отказать Иогелю и пригласил Соню. Денисов подсел к старушкам и, облокотившись на саблю, притопывая такт, что-то весело рассказывал и смешил старых дам, поглядывая на танцующую молодежь. Иогель в первой паре танцевал с Наташей, своею гордостью и лучшей ученицей. Мягко, нежно перебирая своими ножками в башмачках, Иогель первым полетел по зале с робевшей, но старательно выделывающей па Наташей. Денисов не спускал с нее глаз и пристукивал саблей такт с таким видом, который ясно говорил, что он сам не танцует только оттого, что не хочет, а не оттого, что не может. В середине фигуры он подозвал к себе проходившего мимо Ростова. | The band struck up the newly introduced mazurka. Nicholas could not refuse Iogel and asked Sonya to dance. Denisov sat down by the old ladies and, leaning on his saber and beating time with his foot, told them something funny and kept them amused, while he watched the young people dancing, Iogel with Natasha, his pride and his best pupil, were the first couple. Noiselessly, skillfully stepping with his little feet in low shoes, Iogel flew first across the hall with Natasha, who, though shy, went on carefully executing her steps. Denisov did not take his eyes off her and beat time with his saber in a way that clearly indicated that if he was not dancing it was because he would not and not because he could not. In the middle of a figure he beckoned to Rostov who was passing: |
| — Это совсем не то, — сказал он. — Разве это польская мазуг’ка? А отлично танцует. | “This is not at all the thing,” he said. “What sort of Polish mazuwka is this? But she does dance splendidly.” |
| Зная, что Денисов и в Польше даже славился своим мастерством плясать польскую мазурку, Николай подбежал к Наташе. | Knowing that Denisov had a reputation even in Poland for the masterly way in which he danced the mazurka, Nicholas ran up to Natasha: |
| — Поди выбери Денисова. Вот танцует! Чудо! — сказал он. | “Go and choose Denisov. He is a real dancer, a wonder!” he said. |
| Когда пришел опять черед Наташи, она встала и быстро перебирая своими с бантиками башмачками, робея, одна пробежала через залу к углу, где сидел Денисов. Она видела, что все смотрят на нее и ждут. Николай видел, что Денисов и Наташа, улыбаясь, спорили и что Денисов отказывался, но радостно улыбался. Он подбежал. | When it came to Natasha’s turn to choose a partner, she rose and, tripping rapidly across in her little shoes trimmed with bows, ran timidly to the corner where Denisov sat. She saw that everybody was looking at her and waiting. Nicholas saw that Denisov was refusing though he smiled delightedly. He ran up to them. |
| — Пожалуйста, Василий Дмитрич, — говорила Наташа, — пойдемте, пожалуйста. | “Please, Vasili Dmitrich,” Natasha was saying, “do come!” |
| — Да что. Увольте, г’афиня, — говорил Денисов. | “Oh no, let me off, Countess,” Denisov replied. |
| — Ну полно, Вася, — сказал Николай. | “Now then, Vaska,” said Nicholas. |
| — Точно кота Ваську уговаг’ивает, — шутя сказал Денисов. | “They coax me as if I were Vaska the cat!” said Denisov jokingly. |
| — Целый вечер вам буду петь, — сказала Наташа. | “I’ll sing for you a whole evening,” said Natasha. |
| — Волшебница, все со мной сделает! — сказал Денисов и отстегнул саблю. Он вышел из-за стульев, крепко взял за руку свою даму, приподнял голову и отставил ногу, ожидая такта. Только на коне и в мазурке не видно было маленького роста Денисова, и он представлялся тем самым молодцом, каким он сам себя чувствовал. Выждав такт, он сбоку, победоносно и шутливо, взглянул на свою даму, неожиданно пристукнул одною ногой и, как мячик, упруго отскочил от пола и полетел вдоль по кругу, увлекая за собой свою даму. Он неслышно летел половину залы на одной ноге и, казалось, не видел стоявших перед ним стульев и прямо несся на них; но вдруг, прищелкнув шпорами и расставив ноги, останавливался на каблуках, стоял так секунду, с грохотом шпор стучал на одном месте ногами, быстро вертелся и, левою ногой подщелкивая правую, опять летел по кругу. Наташа чутьем угадывала то, что он намерен был сделать, и, сама не зная как, следила за ним — отдаваясь ему. То он кружил ее на правой, то на левой руке, то, падая на колена, обводил ее вокруг себя и опять вскакивал и пускался вперед с такой стремительностью, как будто он намерен был, не переводя духа, перебежать через все комнаты; то вдруг опять останавливался и делал опять новое и неожиданное колено. Когда он, бойко закружив даму перед ее местом, щелкал шпорой, кланяясь перед ней, Наташа даже не присела ему. Она с недоумением уставила на него глаза, улыбаясь, как будто не узнавая его. | “Oh, the faiwy! She can do anything with me!” said Denisov, and he unhooked his saber. He came out from behind the chairs, clasped his partner’s hand firmly, threw back his head, and advanced his foot, waiting for the beat. Only on horse back and in the mazurka was Denisov’s short stature not noticeable and he looked the fine fellow he felt himself to be. At the right beat of the music he looked sideways at his partner with a merry and triumphant air, suddenly stamped with one foot, bounded from the floor like a ball, and flew round the room taking his partner with him. He glided silently on one foot half across the room, and seeming not to notice the chairs was dashing straight at them, when suddenly, clinking his spurs and spreading out his legs, he stopped short on his heels, stood so a second, stamped on the spot clanking his spurs, whirled rapidly round, and, striking his left heel against his right, flew round again in a circle. Natasha guessed what he meant to do, and abandoning herself to him followed his lead hardly knowing how. First he spun her round, holding her now with his left, now with his right hand, then falling on one knee he twirled her round him, and again jumping up, dashed so impetuously forward that it seemed as if he would rush through the whole suite of rooms without drawing breath, and then he suddenly stopped and performed some new and unexpected steps. When at last, smartly whirling his partner round in front of her chair, he drew up with a click of his spurs and bowed to her, Natasha did not even make him a curtsy. She fixed her eyes on him in amazement, smiling as if she did not recognize him. |
| — Что ж это такое? — проговорила она. | “What does this mean?” she brought out. |
| Несмотря на то, что Иогель не признавал эту мазурку настоящей, все были восхищены мастерством Денисова, беспрестанно стали выбирать его, и старики, улыбаясь, стали разговаривать про Польшу и про доброе старое время. Денисов, раскрасневшись от мазурки и отираясь платком, подсел к Наташе и весь бал не отходил от нее. | Although Iogel did not acknowledge this to be the real mazurka, everyone was delighted with Denisov’s skill, he was asked again and again as a partner, and the old men began smilingly to talk about Poland and the good old days. Denisov, flushed after the mazurka and mopping himself with his handkerchief, sat down by Natasha and did not leave her for the rest of the evening. |
| XIII | CHAPTER XIII |
| Два дня после этого Ростов не видал Долохова у своих и не заставал его дома; на третий день он получил от него записку. | For two days after that Rostov did not see Dolokhov at his own or at Dolokhov’s home: on the third day he received a note from him: |
| «Так как я в доме у вас бывать более не намерен по известным тебе причинам и еду в армию, то нынче вечером я даю моим приятелям прощальную пирушку — приезжай в Английскую гостиницу». Ростов в десятом часу, из театра, где он был вместе с своими и Денисовым, приехал в назначенный день в Английскую гостиницу. Его тотчас же провели в лучшее помещение гостиницы, занятое на эту ночь Долоховым. | As I do not intend to be at your house again for reasons you know of, and am going to rejoin my regiment, I am giving a farewell supper tonight to my friends – come to the English Hotel. About ten o’clock Rostov went to the English Hotel straight from the theater, where he had been with his family and Denisov. He was at once shown to the best room, which Dolokhov had taken for that evening. |
| Человек двадцать толпилось около стола, перед которым между двумя свечами сидел Долохов. На столе лежало золото и ассигнации, и Долохов метал банк. После предложения и отказа Сони Николай еще не видался с ним и испытывал замешательство при мысли о том, как они свидятся. | Some twenty men were gathered round a table at which Dolokhov sat between two candles. On the table was a pile of gold and paper money, and he was keeping the bank. Rostov had not seen him since his proposal and Sonya’s refusal and felt uncomfortable at the thought of how they would meet. |
| Светлый холодный взгляд Долохова встретил Ростова еще у двери, как будто он давно ждал его. | Dolokhov’s clear, cold glance met Rostov as soon as he entered the door, as though he had long expected him. |
| — Давно не видались, — сказал он, — спасибо, что приехал. Вот только домечу, и явится Илюшка с хором. | “It’s a long time since we met,” he said. “Thanks for coming. I’ll just finish dealing, and then Ilyushka will come with his chorus.” |
| — Я к тебе заезжал, — сказал Ростов, краснея. | “I called once or twice at your house,” said Rostov, reddening. |
| Долохов не отвечал ему. | Dolokhov made no reply. |
| — Можешь поставить, — сказал он. | “You may punt,” he said. |
| Ростов вспомнил в эту минуту странный разговор, который он имел раз с Долоховым. «Играть на счастие могут только дураки», — сказал тогда Долохов. | Rostov recalled at that moment a strange conversation he had once had with Dolokhov. “None but fools trust to luck in play,” Dolokhov had then said. |
| — Или ты боишься со мной играть? — сказал теперь Долохов, как будто угадав мысль Ростова, и улыбнулся. Из-за улыбки его Ростов увидал в нем то настроение духа, которое было у него во время обеда в клубе и вообще в те времена, когда, как бы соскучившись ежедневною жизнью, Долохов чувствовал необходимость каким-нибудь странным, большею частью жестоким, поступком выходить из нее. | “Or are you afraid to play with me?” Dolokhov now asked as if guessing Rostov’s thought. Beneath his smile Rostov saw in him the mood he had shown at the Club dinner and at other times, when as if tired of everyday life he had felt a need to escape from it by some strange, and usually cruel, action. |
| Ростову стало неловко; он искал и не находил в уме своем шутки, которая ответила бы на слова Долохова. Но, прежде чем он успел это сделать, Долохов, глядя прямо в лицо Ростову, медленно и с расстановкой, так, что все могли слышать, сказал ему: | Rostov felt ill at ease. He tried, but failed, to find some joke with which to reply to Dolokhov’s words. But before he had thought of anything, Dolokhov, looking straight in his face, said slowly and deliberately so that everyone could hear: |
| — А помнишь, мы говорили с тобой про игру… дурак, кто на счастье хочет играть; играть надо наверное, а я хочу попробовать. | “Do you remember we had a talk about cards… ‘He’s a fool who trusts to luck, one should make certain,’ and I want to try.” |
| «Попробовать на счастье играть или наверное?» — подумал Ростов. | “To try his luck or the certainty?” Rostov asked himself. |
| — Да и лучше не играй, — прибавил он и, треснув разорванной колодой, сказал: — Банк, господа! | “Well, you’d better not play,” Dolokhov added, and springing a new pack of cards said: “Bank, gentlemen!” |
| Подвинув вперед деньги, Долохов приготовился метать. Ростов сел подле него и сначала не играл. Долохов взглядывал на него. | Moving the money forward he prepared to deal. Rostov sat down by his side and at first did not play. Dolokhov kept glancing at him. |
| — Что ж не играешь? — сказал Долохов. И странно, Николай почувствовал необходимость взять карту, поставить на нее незначительный куш и начать игру. | “Why don’t you play?” he asked. And strange to say Nicholas felt that he could not help taking up a card, putting a small stake on it, and beginning to play. |
| — Со мною денег нет, — сказал Ростов. | “I have no money with me,” he said. |
| — Поверю! | “I’ll trust you.” |
| Ростов поставил пять рублей на карту и проиграл, поставил еще и опять проиграл. Долохов убил, то есть выиграл десять карт сряду у Ростова. | Rostov staked five rubles on a card and lost, staked again, and again lost. Dolokhov “killed,” that is, beat, ten cards of Rostov’s running. |
| — Господа, — сказал он, прометав несколько времени, — прошу класть деньги на карты, а то я могу спутаться в счетах. | “Gentlemen,” said Dolokhov after he had dealt for some time. “Please place your money on the cards or I may get muddled in the reckoning.” |
| Один из игроков сказал, что, он надеется, ему можно поверить. | One of the players said he hoped he might be trusted. |
| — Поверить можно, но боюсь спутаться; прощу класть деньги на карты, — отвечал Долохов. — Ты не стесняйся, мы с тобой сочтемся, — прибавил он Ростову. | “Yes, you might, but I am afraid of getting the accounts mixed. So I ask you to put the money on your cards,” replied Dolokhov. “Don’t stint yourself, we’ll settle afterwards,” he added, turning to Rostov. |
| Игра продолжалась; лакей не переставая разносил шампанское. | The game continued; a waiter kept handing round champagne. |
| Все карты Ростова бились, и на него было написано до восьмисот рублей. Он надписал было над одной картой восемьсот рублей, но в то время, как ему подавали шампанское, он раздумал и написал опять обыкновенный куш, двадцать рублей. | All Rostov’s cards were beaten and he had eight hundred rubles scored up against him. He wrote “800 rubles” on a card, but while the waiter filled his glass he changed his mind and altered it to his usual stake of twenty rubles. |
| — Оставь, — сказал Долохов, хотя он, казалось, и не смотрел на Ростова, — скорее отыграешься. Другим даю, а тебе бью. Иль ты меня боишься? — повторил он. | “Leave it,” said Dolokhov, though he did not seem to be even looking at Rostov, “you’ll win it back all the sooner. I lose to the others but win from you. Or are you afraid of me?” he asked again. |
| Ростов повиновался, оставил написанные восемьсот и поставил семерку червей с оторванным уголком, которую он поднял с земли. Он хорошо ее после помнил. Он поставил семерку червей, надписав над ней отломанным мелком восемьсот, круглыми, прямыми цифрами; выпил поданный стакан согревшегося шампанского, улыбнулся на слова Долохова и, с замиранием сердца ожидая семерки, стал смотреть на руки Долохова, державшие колоду. Выигрыш или проигрыш этой семерки червей означал многое для Ростова. В воскресенье на прошлой неделе граф Илья Андреич дал своему сыну две тысячи рублей, и он, никогда не любивший говорить о денежных затруднениях, сказал ему, что деньги эти были последние до мая и что потому он просил сына быть на этот раз поэкономнее. Николай сказал, что ему и это слишком много и что он дает честное слово не брать больше денег до весны. Теперь из этих денег оставалось тысяча двести рублей. Стало быть, семерка червей означала не только проигрыш тысячи шестисот рублей, но и необходимость изменения данному слову. Он с замиранием сердца смотрел на руки Долохова и думал: «Ну, скорей, дай мне эту карту, и я беру фуражку, уезжаю домой ужинать с Денисовым, Наташей и Соней, и уж верно никогда в руках моих не будет карты». В эту минуту домашняя жизнь его — шуточки с Петей, разговоры с Соней, дуэты с Наташей, пикет с отцом и даже спокойная постель в Поварском доме — с такой силою, ясностью и прелестью представилась ему, как будто все это было давно прошедшее, потерянное и неоцененное счастье. Он не мог допустить, чтобы глупая случайность, заставив семерку лечь прежде направо, чем налево, могла бы лишить его всего этого вновь понятого, вновь освещенного счастья и повергнуть его в пучину еще не испытанного и неопределенного несчастия. Это не могло быть, но он все-таки ожидал с замиранием движения рук Долохова. Ширококостые, красноватые руки эти с волосами, видневшимися из-под рубашки, положили колоду карт и взялись за подаваемый стакан и трубку. | Rostov submitted. He let the eighte hundred remain and laid down a seven of hearts with a torn corner, which he had picked up from the floor. He well remembered that seven afterwards. He laid down the seven of hearts, on which with a broken bit of chalk he had written “800 rubles” in clear upright figures; he emptied the glass of warm champagne that was handed him, smiled at Dolokhov’s words, and with a sinking heart, waiting for a seven to turn up, gazed at Dolokhov’s hands which held the pack. Much depended on Rostov’s winning or losing on that seven of hearts. On the previous Sunday the old count had given his son two thousand rubles, and though he always disliked speaking of money difficulties had told Nicholas that this was all he could let him have till May, and asked him to be more economical this time. Nicholas had replied that it would be more than enough for him and that he gave his word of honor not to take anything more till the spring. Now only twelve hundred rubles was left of that money, so that this seven of hearts meant for him not only the loss of sixteen hundred rubles, but the necessity of going back on his word. With a sinking heart he watched Dolokhov’s hands and thought, “Now then, make haste and let me have this card and I’ll take my cap and drive home to supper with Denisov, Natasha, and Sonya, and will certainly never touch a card again.” At that moment his home life, jokes with Petya, talks with Sonya, duets with Natasha, piquet with his father, and even his comfortable bed in the house on the Povarskaya rose before him with such vividness, clearness, and charm that it seemed as if it were all a lost and unappreciated bliss, long past. He could not conceive that a stupid chance, letting the seven be dealt to the right rather than to the left, might deprive him of all this happiness, newly appreciated and newly illumined, and plunge him into the depths of unknown and undefined misery. That could not be, yet he awaited with a sinking heart the movement of Dolokhov’s hands. Those broad, reddish hands, with hairy wrists visible from under the shirt cuffs, laid down the pack and took up a glass and a pipe that were handed him. |
| — Так ты не боишься со мной играть? — повторил Долохов, и, как будто для того, чтобы рассказать веселую историю, он положил карты, опрокинулся на спинку стула и медлительно с улыбкой стал рассказывать: | “So you are not afraid to play with me?” repeated Dolokhov, and as if about to tell a good story he put down the cards, leaned back in his chair, and began deliberately with a smile: |
| — Да, господа, мне говорили, что в Москве распущен слух, будто я шулер, поэтому советую вам быть со мной осторожнее. | “Yes, gentlemen, I’ve been told there’s a rumor going about Moscow that I’m a sharper, so I advise you to be careful.” |
| — Ну, мечи же! — сказал Ростов. | “Come now, deal!” exclaimed Rostov. |
| — Ох, московские тетушки! — сказал Долохов и с улыбкой взялся за карты. | “Oh, those Moscow gossips!” said Dolokhov, and he took up the cards with a smile. |
| — Ааах! — чуть не крикнул Ростов, поднимая обе руки к волосам. Семерка, которая была нужна ему, уже лежала вверху, первою картой в колоде. Он проиграл больше того, что мог заплатить. | “Aah!” Rostov almost screamed lifting both hands to his head. The seven he needed was lying uppermost, the first card in the pack. He had lost more than he could pay. |
| — Однако ты не зарывайся, — сказал Долохов, мельком взглянув на Ростова и продолжая метать. | “Still, don’t ruin yourself!” said Dolokhov with a side glance at Rostov as he continued to deal. |
| XIV | CHAPTER XIV |
| Через полтора часа времени большинство игроков уже шутя смотрели на свою собственную игру. | An hour and a half later most of the players were but little interested in their own play. |
| Вся игра сосредоточилась на одном Ростове. Вместо тысячи шестисот рублей за ним была записана длинная колонна цифр, которую он считал до десятой тысячи, но которая теперь, как он смутно предполагал, возвысилась уже до пятнадцати тысяч. В сущности, запись уже превышала двадцать тысяч рублей. Долохов уже не слушал и не рассказывал историй; он следил за каждым движением рук Ростова и бегло оглядывал изредка свою запись за ним. Он решил продолжать игру до тех пор, пока запись эта не возрастет до сорока трех тысяч. Число это было им выбрано потому, что сорок три составляло сумму сложенных его годов с годами Сони. Ростов, опершись головою на обе руки, сидел перед исписанным, залитым вином, заваленным картами столом. Одно мучительное впечатление не оставляло его: эти ширококостые, красноватые руки с волосами, видневшимися из-под рубашки, эти руки, которые он любил и ненавидел, держали его в своей власти. | The whole interest was concentrated on Rostov. Instead of sixteen hundred rubles he had a long column of figures scored against him, which he had reckoned up to ten thousand, but that now, as he vaguely supposed, must have risen to fifteen thousand. In reality it already exceeded twenty thousand rubles. Dolokhov was no longer listening to stories or telling them, but followed every movement of Rostov’s hands and occasionally ran his eyes over the score against him. He had decided to play until that score reached forty-three thousand. He had fixed on that number because forty-three was the sum of his and Sonya’s joint ages. Rostov, leaning his head on both hands, sat at the table which was scrawled over with figures, wet with spilled wine, and littered with cards. One tormenting impression did not leave him: that those broad-boned reddish hands with hairy wrists visible from under the shirt sleeves, those hands which he loved and hated, held him in their power. |
| «Шестьсот рублей, туз, угол, девятка… отыграться невозможно! И как бы весело было дома… Валет на пе… это не может быть!.. И зачем же это он делает со мной?..» — думал и вспоминал Ростов. Иногда он ставил большую карту; но Долохов отказывался бить ее и сам назначал куш. Николай покорялся ему, и то молился Богу, как он молился на поле сражения на Амштетенском мосту; то загадывал, что та карта, которая первая попадется ему в руку из кучи изогнутых карт под столом, та спасет его; то рассчитывал, сколько было шнурков на его куртке, и с столькими же очками карту пытался ставить на весь проигрыш; то за помощью оглядывался на других играющих; то вглядывался в холодное теперь лицо Долохова и старался проникнуть, что в нем делалось. | “Six hundred rubles, ace, a corner, a nine… winning it back’s impossible… Oh, how pleasant it was at home!… The knave, double or quits… it can’t be!… And why is he doing this to me?” Rostov pondered. Sometimes he staked a large sum, but Dolokhov refused to accept it and fixed the stake himself. Nicholas submitted to him, and at one moment prayed to God as he had done on the battlefield at the bridge over the Enns, and then guessed that the card that came first to hand from the crumpled heap under the table would save him, now counted the cords on his coat and took a card with that number and tried staking the total of his losses on it, then he looked round for aid from the other players, or peered at the now cold face of Dolokhov and tried to read what was passing in his mind. |
| «Ведь он знает, — говорил он сам себе, — что значит для меня этот проигрыш. Не может же он желать моей погибели? Ведь он друг был мне. Ведь я его любил… Но и он не виноват; что ж ему делать, когда ему везет счастие? И я не виноват, — говорил он сам себе. — Я ничего не сделал дурного. Разве я убил кого-нибудь, оскорбил, пожелал зла? За что же такое ужасное несчастие? И когда оно началось? Еще так недавно, когда я подходил к этому столу с мыслью выиграть сто рублей, купить мама к именинам эту шкатулку и ехать домой, я так был счастлив, так свободен, весел! И я не понимал тогда, как я был счастлив! Когда же это кончилось и когда началось это новое, ужасное состояние? Чем ознаменовалась эта перемена? Я все так же сидел на этом месте, у этого стола, и так же выбирал и выдвигал карты и смотрел на эти ширококостые, ловкие руки. Когда же это совершилось и что такое совершилось? Я здоров, силен и все тот же, и все на том же месте. Нет, это не может быть! Верно, все это ничем не кончится». | “He knows of course what this loss means to me. He can’t want my ruin. Wasn’t he my friend? Wasn’t I fond of him? But it’s not his fault. What’s he to do if he has such luck?… And it’s not my fault either,” he thought to himself, “I have done nothing wrong. Have I killed anyone, or insulted or wished harm to anyone? Why such a terrible misfortune? And when did it begin? Such a little while ago I came to this table with the thought of winning a hundred rubles to buy that casket for Mamma’s name day and then going home. I was so happy, so free, so lighthearted! And I did not realize how happy I was! When did that end and when did this new, terrible state of things begin? What marked the change? I sat all the time in this same place at this table, chose and placed cards, and watched those broad-boned agile hands in the same way. When did it happen and what has happened? I am well and strong and still the same and in the same place. No, it can’t be! Surely it will all end in nothing!” |
| Он был красен, весь в поту, несмотря на то, что в комнате не было жарко. И лицо его было страшно и жалко, особенно по бессильному желанию казаться спокойным. | He was flushed and bathed in perspiration, though the room was not hot. His face was terrible and piteous to see, especially from its helpless efforts to seem calm. |
| Запись дошла до рокового числа сорока трех тысяч. Ростов приготовил карту, которая должна была идти углом от трех тысяч рублей, только что данных ему, когда Долохов стукнул колодой, отложил ее и, взяв мел, начал быстро своим четким, крепким почерком, ломая мелок, подводить итог записи Ростова. | The score against him reached the fateful sum of forty-three thousand. Rostov had just prepared a card, by bending the corner of which he meant to double the three thousand just put down to his score, when Dolokhov, slamming down the pack of cards, put it aside and began rapidly adding up the total of Rostov’s debt, breaking the chalk as he marked the figures in his clear, bold hand. |
| — Ужинать, ужинать пора! Вон и цыгане! — Действительно, с своим цыганским акцентом уже входили с холода и говорили что-то какие-то черные мужчины и женщины. Николай понимал, что все было кончено; но он равнодушным голосом сказал: | “Supper, it’s time for supper! And here are the gypsies!” Some swarthy men and women were really entering from the cold outside and saying something in their gypsy accents. Nicholas understood that it was all over; but he said in an indifferent tone: |
| — Что же, не будешь еще? А у меня славная карточка приготовлена. — Как будто более всего его интересовало веселье самой игры. | “Well, won’t you go on? I had a splendid card all ready,” as if it were the fun of the game which interested him most. |
| «Все кончено, я пропал! — думал он. — Теперь пуля в лоб — одно остается», — и вместе с тем он сказал веселым голосом: | “It’s all up! I’m lost!” thought he. “Now a bullet through my brain – that’s all that’s left me! ” And at the same time he said in a cheerful voice: |
| — Ну, еще одну карточку. | “Come now, just this one more little card!” |
| — Хорошо, — отвечал Долохов, окончив итог, — хорошо! двадцать один рубль идет, — сказал он, указывая на цифру двадцать один, рознившую ровный счет сорока трех тысяч, и, взяв колоду, приготовился метать. Ростов покорно отогнул угол и вместо приготовленных шести тысяч старательно написал двадцать один. | “All right!” said Dolokhov, having finished the addition. “All right! Twenty-one rubles,” he said, pointing to the figure twenty-one by which the total exceeded the round sum of forty-three thousand; and taking up a pack he prepared to deal. Rostov submissively unbent the corner of his card and, instead of the six thousand he had intended, carefully wrote twenty-one. |
| — Это мне все равно, — сказал он, — мне только интересно знать, убьешь ты или дашь мне эту десятку. | “It’s all the same to me,” he said. “I only want to see whether you will let me win this ten, or beat it.” |
| Долохов серьезно стал метать. О, как ненавидел Ростов в эту минуту эти руки, красноватые, с короткими пальцами и с волосами, видневшимися из-под рубашки, имевшие его в своей власти… Десятка была дана. | Dolokhov began to deal seriously. Oh, how Rostov detested at that moment those hands with their short reddish fingers and hairy wrists, which held him in their power…. The ten fell to him. |
| — За вами сорок три тысячи, граф, — сказал Долохов и, потягиваясь, встал из-за стола. — А устаешь, однако, так долго сидеть, — сказал он. | “You owe forty-three thousand, Count,” said Dolokhov, and stretching himself he rose from the table. “One does get tired sitting so long,” he added. |
| — Да, и я тоже устал, — сказал Ростов. | “Yes, I’m tired too,” said Rostov. |
| Долохов, как будто напоминая ему, что ему неприлично было шутить, перебил его:— Когда прикажете получить деньги, граф? | Dolokhov cut him short, as if to remind him that it was not for him to jest. “When am I to receive the money, Count?” |
| Ростов, вспыхнув, вызвал Долохова в другую комнату. | Rostov, flushing, drew Dolokhov into the next room. |
| — Я не могу вдруг заплатить все, ты возьмешь вексель, — сказал он. | “I cannot pay it all immediately. Will you take an I.O.U.?” he said. |
| — Послушай, Ростов, — сказал Долохов, ясно улыбаясь и глядя в глаза Николаю, — ты знаешь поговорку. «Счастлив в любви, несчастлив в картах». Кузина твоя влюблена в тебя. Я знаю. | “I say, Rostov,” said Dolokhov clearly, smiling and looking Nicholas straight in the eyes, “you know the saying, ‘Lucky in love, unlucky at cards.’ Your cousin is in love with you, I know.” |
| «О! это ужасно — чувствовать себя так во власти этого человека», — думал Ростов. Ростов понимал, какой удар он нанесет отцу, матери объявлением этого проигрыша; он понимал, какое бы было счастье избавиться от всего этого, и понимал, что Долохов знает, что может избавить его от этого стыда и горя, и теперь хочет еще играть с ним, как кошка с мышью. | “Oh, it’s terrible to feel oneself so in this man’s power,” thought Rostov. He knew what a shock he would inflict on his father and mother by the news of this loss, he knew what a relief it would be to escape it all, and felt that Dolokhov knew that he could save him from all this shame and sorrow, but wanted now to play with him as a cat does with a mouse. |
| — Твоя кузина… — хотел сказать Долохов; но Николай перебил его. | “Your cousin…” Dolokhov started to say, but Nicholas interrupted him. |
| — Моя кузина тут ни при чем, и о ней говорить нечего! — крикнул он с бешенством. | “My cousin has nothing to do with this and it’s not necessary to mention her!” he exclaimed fiercely. |
| — Так когда получить? — спросил Долохов. | “Then when am I to have it?” |
| — Завтра, — сказал Ростов и вышел из комнаты. | “Tomorrow,” replied Rostov and left the room. |
| XV | CHAPTER XV |
| Сказать «завтра» и выдержать тон приличия было нетрудно, но приехать одному домой, увидать сестер, брата, мать, отца, признаваться и просить денег, на которые не имеешь права после данного честного слова, было ужасно. | To say “tomorrow” and keep up a dignified tone was not difficult, but to go home alone, see his sisters, brother, mother, and father, confess and ask for money he had no right to after giving his word of honor, was terrible. |
| Дома еще не спали. Молодежь дома Ростовых, воротившись из театра, поужинав, сидела у клавикорд. Как только Николай вошел в залу, его охватила та любовная поэтическая атмосфера, которая царствовала в эту зиму в их доме и которая теперь, после предложения Долохова и бала Иогеля, казалось, еще более сгустилась, как воздух перед грозой, над Соней и Наташей. Соня и Наташа, в голубых платьях, в которых они были в театре, хорошенькие и знающие это, счастливые, улыбаясь, стояли у клавикорд. Вера с Шиншиным играла в шахматы в гостиной. Старая графиня, ожидая сына и мужа, раскладывала пасьянс с старушкой дворянкой, жившей у них в доме. Денисов, с блестящими глазами и взъерошенными волосами, сидел, откинув ножку назад, у клавикорд и, хлопая по ним своими коротенькими пальчиками, брал аккорды и, закатывая глаза, своим маленьким, хриплым, но верным голосом пел сочиненное им стихотворение «Волшебница», к которому он пытался найти музыку. | At home, they had not yet gone to bed. The young people, after returning from the theater, had had supper and were grouped round the clavichord. As soon as Nicholas entered, he was enfolded in that poetic atmosphere of love which pervaded the Rostov household that winter and, now after Dolokhov’s proposal and Iogel’s ball, seemed to have grown thicker round Sonya and Natasha as the air does before a thunderstorm. Sonya and Natasha, in the light-blue dresses they had worn at the theater, looking pretty and conscious of it, were standing by the clavichord, happy and smiling. Vera was playing chess with Shinshin in the drawing room. The old countess, waiting for the return of her husband and son, sat playing patience with the old gentlewoman who lived in their house. Denisov, with sparkling eyes and ruffled hair, sat at the clavichord striking chords with his short fingers, his legs thrown back and his eyes rolling as he sang, with his small, husky, but true voice, some verses called “Enchantress,” which he had composed, and to which he was trying to fit music: |
| Волшебница, скажи, какая сила Влечет меня к покинутым струнам; Какой огонь ты в сердце заронила, Какой восторг разлился по перстам! — | Enchantress, say, to my forsaken lyre What magic power is this recalls me still? What spark has set my inmost soul on fire, What is this bliss that makes my fingers thrill? |
| пел он страстным голосом, блестя на испуганную и счастливую Наташу своими агатовыми черными глазами. | He was singing in passionate tones, gazing with gazing with his sparkling black-agate eyes at the frightened and happy Natasha. |
| — Прекрасно! отлично! — кричала Наташа. — Еще другой куплет, — говорила она, не замечая Николая. | “Splendid! Excellent!” exclaimed Natasha. “Another verse, she said, without noticing Nicholas. |
| «У них все то же», — подумал Николай, заглядывая в гостиную, где он увидал Веру и мать со старушкой. | “Everything’s still the same with them,” thought Nicholas, glancing into the drawing room, where he saw Vera and his mother with the old lady. |
| — А! вот и Николенька! — Наташа подбежала к нему. | “Ah, and here’s Nicholas!” cried Natasha, running up to him. |
| — Папенька дома? — спросил он. | “Is Papa at home?” he asked. |
| — Как я рада, что ты приехал! — не отвечая, сказала Наташа. — Нам так весело! Василий Дмитрич остался для меня еще день, ты знаешь? | “I am so glad you’ve come!” said Natasha, without answering him. “We are enjoying ourselves! Vasili Dmitrich is staying a day longer for my sake! Did you know?” |
| — Нет, еще не приезжал папа, — сказала Соня. | “No, Papa is not back yet,” said Sonya. |
| — Коко, ты приехал, поди ко мне, дружок, — сказал голос графини из гостиной. Николай подошел к матери, поцеловал ее руку и, молча подсев к ее столу, стал смотреть на ее руки, раскладывавшие карты. Из залы все слышались смех и веселые голоса, уговаривавшие Наташу. | “Nicholas, have you come? Come here, dear!” called the old countess from the drawing room. Nicholas went to her, kissed her hand, and sitting down silently at her table began to watch her hands arranging the cards. From the dancing room, they still heard the laughter and merry voices trying to persuade Natasha to sing. |
| — Ну, хорошо, хорошо, — закричал Денисов, — теперь нечего отговариваться, за вами barcarolla, умоляю вас. | “All wight! All wight!” shouted Denisov. “It’s no good making excuses now! It’s your turn to sing the ba’cawolla – I entweat you!” |
| Графиня оглянулась на молчаливого сына. | The countess glanced at her silent son. |
| — Что с тобой? — спросила мать у Николая. | “What is the matter?” she asked. |
| — Ах, ничего, — сказал он, как будто ему уже надоел этот все один и тот же вопрос. — Папенька скоро приедет? | “Oh, nothing,” said he, as if weary of being continually asked the same question. “Will Papa be back soon?” |
| — Я думаю. | “I expect so.” |
| «У них все то же. Они ничего не знают! Куда мне деваться?» — подумал Николай и пошел опять в залу, где стояли клавикорды. | “Everything’s the same with them. They know nothing about it! Where am I to go?” thought Nicholas, and went again into the dancing room where the clavichord stood. |
| Соня сидела за клавикордами и играла прелюдию той баркароллы, которуюe особенно любил Денисов. Наташа собиралась петь. Денисов восторженными глазами смотрел на нее. | Sonya was sitting at the clavichord, playing the prelude to Denisov’s favorite barcarolle. Natasha was preparing to sing. Denisov was looking at her with enraptured eyes. |
| Николай стал ходить взад и вперед по комнате. | Nicholas began pacing up and down the room. |
| «И вот охота заставлять ее петь! Что она может петь? И ничего тут нет веселого», — думал Николай. | “Why do they want to make her sing? How can she sing? There’s nothing to be happy about!” thought he. |
| Соня взяла первый аккорд прелюдии. | Sonya struck the first chord of the prelude. |
| «Боже мой, я бесчестный, я погибший человек. Пулю в лоб — одно, что остается, а не петь, — подумал он. — Уйти? но куда же? Все равно, пускай поют!» | “My God, I’m a ruined and dishonored man! A bullet through my brain is the only thing left me – not singing! ” his thoughts ran on. “Go away? But where to? It’s one – let them sing!” |
| Николай мрачно, продолжая ходить по комнате, взглядывал на Денисова и девочек, избегая их взглядов. | He continued to pace the room, looking gloomily at Denisov and the girls and avoiding their eyes. |
| «Николенька, что с вами?» — спросил взгляд Сони, устремленный на него. Она тотчас увидала, что что-нибудь случилось с ним. | “Nikolenka, what is the matter?” Sonya’s eyes fixed on him seemed to ask. She noticed at once that something had happened to him. |
| Николай отвернулся от нее. Наташа с своею чуткостью тоже мгновенно заметила состояние своего брата. Она заметила его, но ей самой было так весело в ту минуту, так далека она была от горя, грусти, упреков, что она (как это часто бывает с молодыми людьми) нарочно обманула себя. «Нет, мне слишком весело теперь, чтобы портить свое веселье сочувствием чужому горю», — почувствовала она и сказала себе: «Нет, я, верно, ошибаюсь, он должен быть весел так же, как и я». | Nicholas turned away from her. Natasha too, with her quick instinct, had instantly noticed her brother’s condition. But, though she noticed it, she was herself in such high spirits at that moment, so far from sorrow, sadness, or self-reproach, that she purposely deceived herself as young people often do. “No, I am too happy now to spoil my enjoyment by sympathy with anyone’s sorrow,” she felt, and she said to herself: “No, I must be mistaken, he must be feeling happy, just as I am.” |
| — Ну, Соня, — сказала она и вышла на самую середину зала, где, по ее мнению, лучше всего был резонанс. Приподняв голову, опустив безжизненно-повисшие руки, как это делают танцовщицы, Наташа, энергическим движением переступая с каблучка на цыпочку, прошлась посередине комнаты и остановилась. | “Now, Sonya!” she said, going to the very middle of the room, where she considered the resonance was best. Having lifted her head and let her arms droop lifelessly, as ballet dancers do, Natasha, rising energetically from her heels to her toes, stepped to the middle of the room and stood still. |
| «Вот она я!» — как будто говорила она, отвечая на восторженный взгляд Денисова, следившего за ней. | “Yes, that’s me!” she seemed to say, answering the rapt gaze with which Denisov followed her. |
| «И чему она радуется! — подумал Николай, глядя на сестру. — И как ей не скучно и не совестно!» Наташа взяла первую ноту, горло ее расширилось, грудь выпрямилась, глаза приняли серьезное выражение. Она не думала ни о ком, ни о чем в эту минуту, и из в улыбку сложенного рта полились звуки, те звуки, которые может производить в те же промежутки времени и в те же интервалы всякий, но которые тысячу раз оставляют вас холодным, в тысячу первый раз заставляют вас содрогаться и плакать. Akirill.com | “And what is she so pleased about?” thought Nicholas, looking at his sister. “Why isn’t she dull and ashamed?” Natasha took the first note, her throat swelled, her chest rose, her eyes became serious. At that moment she was oblivious of her surroundings, and from her smiling lips flowed sounds which anyone may produce at the same intervals hold for the same time, but which leave you cold a thousand times and the thousand and first time thrill you and make you weep. |
| Наташа в эту зиму в первый раз начала серьезно петь и в особенности оттого, что Денисов восторгался ее пением. Она пела теперь не по-детски, уж не было в ее пении этой комической, ребяческойe старательности, которая была в ней прежде, но она пела еще не хорошо, как говорили все знатоки-судьи, которые ее слушали. «Не обработан, но прекрасный голос, надо обработать», — говорили все. Но говорили это обыкновенно уже гораздо после того, как замолкал ее голос. В то же время, когда звучал этот необработанный голос с неправильными придыханиями и с усилиями переходов, даже знатоки-судьи ничего не говорили и только наслаждались этим необработанным голосом, и только желали еще раз услыхать его. В голосе ее была та девственность, нетронутость, то незнание своих сил и та необработанная еще бархатность, которые так соединялись с недостатками искусства пения, что, казалось, нельзя было ничего изменить в этом голосе, не испортив его. | Natasha, that winter, had for the first time begun to sing seriously, mainly because Denisov so delighted in her singing. She no longer sang as a child, there was no longer in her singing that comical, childish, painstaking effect that had been in it before; but she did not yet sing well, as all the connoisseurs who heard her said: “It is not trained, but it is a beautiful voice that must be trained.” Only they generally said this some time after she had finished singing. While that untrained voice, with its incorrect breathing and labored transitions, was sounding, even the connoisseurs said nothing, but only delighted in it and wished to hear it again. In her voice there was a virginal freshness, an unconsciousness of her own powers, and an as yet untrained velvety softness, which so mingled with her lack of art in singing that it seemed as if nothing in that voice could be altered without spoiling it. |
| «Что ж это такое? — подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. — Что с ней сделалось? Как она поет нынче?» — подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и все в мире сделалось разделенным на три темпа: «Oh mio crudele affetto… 1 Раз, два, три… раз, два… три… раз… Oh mio crudele affetto… Раз, два три… раз. Эх, жизнь наша дурацкая! — думал Николай. — Все это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь, — все это вздор… а вот оно — настоящее… Ну, Наташа, ну, голубчик! ну, матушка!.. Как она этот si возьмет… Взяла? Слава Богу. — И он, сам не замечая того, что он поет, чтобы усилить этот si, взял втору в терцию высокой ноты. — Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо!» — подумал он. | “What is this?” thought Nicholas, listening to her with widely opened eyes. “What has happened to her? How she is singing today!” And suddenly the whole world centered for him on anticipation of the next note, the next phrase, and everything in the world was divided into three beats: “Oh mio crudele affetto.”… One, two, three… one, two, three… One… “Oh mio crudele affetto.”… One, two, three… One. “Oh, this senseless life of ours!” thought Nicholas. “All this misery, and money, and Dolokhov, and anger, and honor – it’s all nonsense… but this is real…. Now then, Natasha, now then, dearest! Now then, darling! How will she take that si? She’s taken it! Thank God!” And without noticing that he was singing, to strengthen the si he sung a second, a third below the high note. “Ah, God! How fine! Did I really take it? How fortunate!” he thought. |
| О, как задрожала эта терция и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!.. Все вздор! Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым… | Oh, how that chord vibrated, and how moved was something that was finest in Rostov’s soul! And this something was apart from everything else in the world and above everything in the world. “What were losses, and Dolokhov, and words of honor?… All nonsense! One might kill and rob and yet be happy…” |
| XVI | CHAPTER XVI |
| Давно уже Ростов не испытывал такого наслаждения от музыки, как в этот день. Но как только Наташа кончила свою баркароллу, действительность опять вспомнилась ему. Он, ничего не сказав, вышел и пошел вниз в свою комнату. Через четверть часа старый граф, веселый и довольный, приехал из клуба. Николай, услыхав его приезд, пошел к нему. | It was long since Rostov had felt such enjoyment from music as he did that day. But no sooner had Natasha finished her barcarolle than reality again presented itself. He got up without saying a word and went downstairs to his own room. A quarter of an hour later the old count came in from his Club, cheerful and contented. Nicholas, hearing him drive up, went to meet him. |
| — Ну что, повеселился? — сказал Илья Андреич, радостно и гордо улыбаясь на своего сына. Николай хотел сказать, что «да», но не мог: он чуть было не зарыдал. Граф раскуривал трубку и не заметил состояния сына. | “Well – had a good time?” said the old count, smiling gaily and proudly at his son. Nicholas tried to say “Yes,” but could not: and he nearly burst into sobs. The count was lighting his pipe and did not notice his son’s condition. |
| «Эх, неизбежно!» — подумал Николай в первый и последний раз. И вдруг самым небрежным тоном, таким, что он сам себе гадок казался, как будто он просил экипажа съездить в город, он сказал отцу: | “Ah, it can’t be avoided!” thought Nicholas, for the first and last time. And suddenly, in the most casual tone, which made him feel ashamed feel of himself, he said, as if merely asking his father to let him have the carriage to drive to town: |
| — Папа, я к вам за делом пришел. Я было и забыл. Мне денег нужно. | “Papa, I have come on a matter of business. I was nearly forgetting. I need some money.” |
| — Вот как, — сказал отец, находившийся в особенно веселом духе. — Я тебе говорил, что недостанет. Много ли? | “Dear me!” said his father, who was in a specially good humor. “I told you it would not be enough. How much?” |
| — Очень много, — краснея и с глупой, небрежной улыбкой, которую он долго потом не мог себе простить, сказал Николай. — Я немного проиграл, то есть много, даже очень много, сорок три тысячи. | “Very much,” said Nicholas flushing, and with a stupid careless smile, for which he was long unable to forgive himself, “I have lost a little, I mean a good deal, a great deal – forty three thousand.” |
| — Что? Кому?.. Шутишь! — крикнул граф, вдруг апоплексически краснея шеей и затылком, как краснеют старые люди. | “What! To whom?… Nonsense!” cried the count, suddenly reddening with an apoplectic flush over neck and nape as old people do. |
| — Я обещал заплатить завтра, — сказал Николай. | “I promised to pay tomorrow,” said Nicholas. |
| — Ну!.. — сказал старый граф, разводя руками, и бессильно опустился на диван. | “Well!…” said the old count, spreading out his arms and sinking helplessly on the sofa. |
| — Что же делать! С кем это не случалось, — сказал сын развязным, смелым тоном, тогда как в душе своей он считал себя негодяем, подлецом, который целою жизнью не мог искупить своего преступления. Ему хотелось бы целовать руки своего отца, на коленях просить его прощения, а он небрежным и даже грубым тоном говорил, что это со всяким случается. | “It can’t be helped It happens to everyone!” said the son, with a bold, free, and easy tone, while in his soul he regarded himself as a worthless scoundrel whose whole life could not atone for his crime. He longed to kiss his father’s hands and kneel to beg his forgiveness, but said, in a careless and even rude voice, that it happens to everyone! |
| Граф Илья Андреич опустил глаза, услыхав эти слова сына, и заторопился, отыскивая что-то. | The old count cast down his eyes on hearing his son’s words and began bustlingly searching for something. |
| — Да, да, — проговорил он, — трудно, я боюсь, трудно достать… с кем не бывало! да, с кем не бывало… — И граф мельком взглянул в лицо сыну и пошел вон из комнаты… Николай готовился на отпор, но никак не ожидал этого. | “Yes, yes,” he muttered, “it will be difficult, I fear, difficult to raise… happens to everybody! Yes, who has not done it?” And with a furtive glance at his son’s face, the count went out of the room…. Nicholas had been prepared for resistance, but had not at all expected this |
| — Папенька! па…пенька! — закричал он ему вслед, рыдая, — простите меня! — И, схватив руку отца, он прижался к ней губами и заплакал. | “Papa! Pa-pa!” he called after him, sobbing, “forgive me!” And seizing his father’s hand, he pressed it to his lips and burst into tears. |
| В то время как отец объяснялся с сыном, у матери с дочерью происходило не менее важное объяснение. Наташа, взволнованная, прибежала к матери. | While father and son were having their explanation, the mother and daughter were having one not less important. Natasha came running to her mother, quite excited. |
| — Мама!.. Мама!.. он мне сделал… | “Mamma!… Mamma!… He has made me…” |
| — Что сделал? | “Made what?” |
| — Сделал, сделал предложение. Мама! Мама! — кричала она. | “Made, made me an offer, Mamma! Mamma!” she exclaimed. |
| Графиня не верила своим ушам. Денисов сделал предложение. Кому? Этой крошечной девочке Наташе, которая еще недавно играла в куклы и теперь еще брала уроки. | The countess did not believe her ears. Denisov had proposed. To whom? To this chit of a girl, Natasha, who not so long ago was playing with dolls and who was still having lessons. |
| — Наташа, полно, глупости! — сказала она, еще надеясь, что это была шутка. | “Don’t, Natasha! What nonsense!” she said, hoping it was a joke. |
| — Ну вот, глупости! Я вам дело говорю, — сердито сказала Наташа. — Я пришла спросить, что делать, а вы говорите: «глупости»… | “Nonsense, indeed! I am telling you the fact,” said Natasha indignantly. “I come to ask you what to do, and you call it ‘nonsense!’” |
| Графиня пожала плечами. | The countess shrugged her shoulders. |
| — Ежели правда, что мосье Денисов сделал тебе предложение, хотя это смешно, то скажи ему, что он дурак, вот и все. | “If it true that Monsieur Denisov has made you a proposal, tell him he is a fool, that’s all!” |
| — Нет, он не дурак, — обиженно и серьезно сказала Наташа. | “No, he’s not a fool!” replied Natasha indignantly and seriously. |
| — Ну, так что ж ты хочешь? Вы нынче ведь все влюблены. Ну, влюблена, так выходи замуж, — сердито смеясь, проговорила графиня, — с Богом! | “Well then, what do you want? You’re all in love nowadays. Well, if you are in love, marry him!” said the countess, with a laugh of annoyance. “Good luck to you!” |
| — Нет, мама, я не влюблена в него, должно быть, не влюблена в него. | “No, Mamma, I’m not in love with him, I suppose I’m not in love with him.” |
| — Ну так так и скажи ему. | “Well then, tell him so.” |
| — Мама, вы сердитесь? Вы не сердитесь, голубушка, ну в чем же я виновата? | “Mamma, are you cross? Don’t be cross, dear! Is it my fault?” |
| — Нет, да что же, мой друг? Хочешь, я пойду скажу ему, — сказала графиня улыбаясь. | “No, but what is it, my dear? Do you want me to go and tell him?” said the countess smiling. |
| — Нет, я сама, только вы научите. Вам все легко, — прибавила она, отвечая на ее улыбку. — А коли бы вы видели, как он мне это сказал! Ведь я знаю, что он не хотел сказать, да уж нечаянно сказал. | “No, I will do it myself, only tell me what to say. It’s all very well for you,” said Natasha, with a responsive smile. “You should have seen how he said it! I know he did not mean to say it, but it came out accidently.” |
| — Ну, все-таки надо отказать. | “Well, all the same, you must refuse him.” |
| — Нет, не надо. Мне так его жалко! Он такой милый. | “No, I mustn’t. I am so sorry for him! He’s so nice.” |
| — Ну, так прими предложение. И то, пора замуж идти, — сердито и насмешливо сказала мать. | “Well then, accept his offer. It’s high time for you to be married,” answered the countess sharply and sarcastically. |
| — Нет, мама, мне так жалко его. Я не знаю, как я скажу. | “No, Mamma, but I’m so sorry for him. I don’t know how I’m to say it.” |
| — Да тебе и нечего говорить, я сама скажу, — сказала графиня, возмущенная тем, что осмелились смотреть, как на большую, на ее маленькую Наташу. | “And there’s nothing for you to say. I shall speak to him myself,” said the countess, indignant that they should have dared to treat this little Natasha as grown up. |
| — Нет, ни за что, я сама, а вы идите слушайте у двери. — И Наташа побежала через гостиную в залу, где на том же стуле, у клавикорд, закрыв лицо руками, сидел Денисов. Он вскочил на звук ее легких шагов. | “No, not on any account! I will tell him myself, and you’ll listen at the door,” and Natasha ran across the drawing room to the dancing hall, where Denisov was sitting on the same chair by the clavichord with his face in his hands. He jumped up at the sound of her light step. |
| — Натали, — сказал он, быстрыми шагами подходя к ней, — решайте мою судьбу. Она в ваших руках! | “Nataly,” he said, moving with rapid steps toward her, “decide my fate. It is in your hands.” |
| — Василий Дмитрич, мне вас так жалко!.. Нет, но вы такой славный… но не надо… это… а так я вас всегда буду любить. | “Vasili Dmitrich, I’m so sorry for you!… No, but you are so nice… but it won’t do…not that… but as a friend, I shall always love you.” |
| Денисов нагнулся над ее рукою, и она услыхала странные, непонятные звуки. Она поцеловала его в черную спутанную курчавую голову. В это время послышался поспешный шум платья графини. Она подошла к ним. | Denisov bent over her hand and she heard strange sounds she did not understand. She kissed his rough curly black head. At this instant, they heard the quick rustle of the countess’ dress. She came up to them. |
| — Василий Дмитрич, я благодарю вас за честь, — сказала графиня смущенным голосом, но который казался строгим Денисову, — но моя дочь так молода, и я думала, что вы, как друг моего сына, обратитесь прежде ко мне. В таком случае вы не поставили бы меня в необходимость отказа. | “Vasili Dmitrich, I thank you for the honor,” she said, with an embarrassed voice, though it sounded severe to Denisov – “but my daughter is so young, and I thought that, as my son’s friend, you would have addressed yourself first to me. In that case you would not have obliged me to give this refusal.” |
| — Г’афиня… — сказал Денисов с опущенными глазами и виноватым видом, хотел сказать что-то еще и запнулся. | “Countess…” said Denisov, with downcast eyes and a guilty face. He tried to say more, but faltered. |
| Наташа не могла спокойно видеть его таким жалким. Она начала громко всхлипывать. | Natasha could not remain calm, seeing him in such a plight. She began to sob aloud. |
| — Г’афиня, я виноват пег’ед вами, — продолжал Денисов прерывающимся голосом, — но знайте, что я так боготвог’ю вашу дочь и все ваше семейство, что две жизни отдам… — Он посмотрел на графиню и, заметив ее строгое лицо… — Ну, пг’ощайте, г’афиня, — сказал он, поцеловав ее руку, и, не взглянув на Наташу, быстрыми, решительными шагами вышел из комнаты. | “Countess, I have done w’ong,” Denisov went on in an unsteady voice, “but believe me, I so adore your daughter and all your family that I would give my life twice over…” He looked at the countess, and seeing her severe face said: “Well, good-by, Countess,” and kissing her hand, he left the room with quick resolute strides, without looking at Natasha. |
| На другой день Ростов проводил Денисова, который не хотел более ни одного дня оставаться в Москве. Денисова провожали у цыган все его московские приятели, и он не помнил, как его уложили в сани и как везли первые три станции.После отъезда Денисова Ростов, дожидаясь денег, которые не вдруг мог собрать старый граф, провел еще две недели в Москве, не выезжая из дома, и преимущественно в комнате барышень. | Next day Rostov saw Denisov off. He not wish to stay another day in Moscow. All Denisov’s Moscow friends gave him a farewell entertainment at the gypsies’, with the result that he had no recollection of how he was put in the sleigh or of the first three stages of his journey. After Denisov’s departure, Rostov spent another fortnight in Moscow, without going out of the house, waiting for the money his father could not at once raise, and he spent most of his time in the girls’ room. |
| Соня была к нему преданнее и нежнее, чем прежде. Она, казалось, хотела показать ему, что его проигрыш был подвиг, за который она теперь еще больше любит его; но Николай теперь считал себя недостойным ее. | Sonya was more tender and devoted to him than ever. It was as if she wanted to show him that his losses were an achievement that made her love him all the more, but Nicholas now considered himself unworthy of her. |
| Он исписал альбомы девочек стихами и нотами и, не простившись ни с кем из своих знакомых, отослав, наконец, все сорок три тысячи и получив расписку Долохова, уехал в конце ноября догонять полк, который уже был в Польше. | He filled the girls’ albums with verses and music, and having at last sent Dolokhov the whole forty-three thousand rubles and received his receipt, he left at the end of November, without taking leave of any of his acquaintances, to overtake his regiment which was already in Poland. |
| ЧАСТЬ ВТОРАЯ | |
| BOOK FIVE | |
| I | CHAPTER I |
| После своего объяснения с женой Пьер поехал в Петербург. В Торжке на станции не было лошадей, или не хотел их дать смотритель. Пьер должен был ждать. Он, не раздеваясь, лег на кожаный диван перед круглым столом, положил на этот стол свои большие ноги в теплых сапогах и задумался. | After his interview with his wife Pierre left for Petersburg. At the Torzhok post station, either there were no horses or the postmaster would not supply them. Pierre was obliged to wait. Without undressing, he lay down on the leather sofa in front of a round table, put his big feet in their overboots on the table, and began to reflect. |
| — Прикажете чемоданы внести? Постель постелить, чаю прикажете? — спрашивал камердинер. | “Will you have the portmanteaus brought in? And a bed got ready, and tea?” asked his valet. |
| Пьер не отвечал, потому что ничего не слыхал и не видел. Он задумался еще на прошлой станции и все продолжал думать о том же — о столь важном, что он не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг него. Его не только не интересовало то, что он позже или раньше приедет в Петербург, или то, что будет или не будет ему места отдохнуть на этой станции, но ему все равно было в сравнении с теми мыслями, которые его занимали теперь, пробудет ли он несколько часов или всю жизнь на этой станции. | Pierre gave no answer, for he neither heard nor saw anything. He had begun to think of the last station and was still pondering on the same question – one so important that he took no notice of what went on around him. Not only was he indifferent as to whether he got to Petersburg earlier or later, or whether he secured accommodation at this station, but compared to the thoughts that now occupied him it was a matter of indifference whether he remained there for a few hours or for the rest of his life. |
| Смотритель, смотрительша, камердинер, баба с торжковским шитьем заходили в комнату, предлагая Свои услуги. Пьер, не переменяя своего положения задранных ног, смотрел на них через очки и не понимал, что им может быть нужно и каким образом все они могли жить, не разрешив тех вопросов, которые занимали его. А его занимали все одни и те же вопросы с самого того дня, как он после дуэли вернулся из Сокольников и провел первую мучительную бессонную ночь; только теперь, в уединении путешествия, они с особенною силой овладели им. О чем бы он ни начинал думать, он возвращался к одним и тем же вопросам, которых он не мог разрешить и не мог переставать задавать себе. Как будто в голове его свернулся тот главный винт, на котором держалась вся его жизнь. Винт не входил дальше, не выходил вон, а вертелся, ничего не захватывая, все на том же нарезе, и нельзя было перестать вертеть его. | The postmaster, his wife, the valet, and a peasant woman selling Torzhok embroidery came into the room offering their services. Without changing his careless attitude, Pierre looked at them over his spectacles unable to understand what they wanted or how they could go on living without having solved the problems that so absorbed him. He had been engrossed by the same thoughts ever since the day he returned from Sokolniki after the duel and had spent that first agonizing, sleepless night. But now, in the solitude of the journey, they seized him with special force. No matter what he thought about, he always returned to these same questions which he could not solve and yet could not cease to ask himself. It was as if the thread of the chief screw which held his life together were stripped, so that the screw could not get in or out, but went on turning uselessly in the same place. |
| Вошел смотритель и униженно стал просить его сиятельство подождать только два часика, после которых он для его сиятельства (что будет, то будет) даст курьерских. Смотритель, очевидно, врал и хотел только получить с проезжего лишние деньги. «Дурно ли это было, или хорошо? — спрашивал себя Пьер. — Для меня хорошо, для другого проезжающего дурно, а для него самого неизбежно, потому что ему есть нечего: он говорил, что его прибил за это офицер. А офицер прибил за то, что ему ехать надо было скорее. А я стрелял в Долохова за то, что я счел себя оскорбленным. А Людовика XVI казнили за то, что его считали преступником, а через год убили тех, кто его казнил, тоже за что-то. Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?» — спрашивал он себя. И не было ответа ни на один из этих вопросов, кроме одного, не логического ответа, вовсе не на эти вопросы. Ответ этот был: «Умрешь — все кончится. Умрешь, и все узнаешь — или перестанешь спрашивать». Но и умереть было страшно. | The postmaster came in and began obsequiously to beg his excellency to wait only two hours, when, come what might, he would let his excellency have the courier horses. It was plain that he was lying and only wanted to get more money from the traveler. “Is this good or bad?” Pierre asked himself. “It is good for me, bad for another traveler, and for himself it’s unavoidable, because he needs money for food; the man said an officer had once given him a thrashing for letting a private traveler have the courier horses. But the officer thrashed him because he had to get on as quickly as possible. And I,” continued Pierre, “shot Dolokhov because I considered myself injured, and Louis XVI was executed because they considered him a criminal, and a year later they executed those who executed him – also for some reason. What is bad? What is good? What should one love and what hate? What does one live for? And what am I? What is life, and what is death? What power governs all?” There was no answer to any of these questions, except one, and that not a logical answer and not at all a reply to them. The answer was: “You’ll die and all will end. You’ll die and know all, or cease asking.” But dying was also dreadful. |
| Торжковская торговка визгливым голосом предлагала свой товар и в особенности козловые туфли. «У меня сотни рублей, которых мне некуда деть, а она в прорванной шубе стоит и робко смотрит на меня, — думал Пьер. — И зачем нужны ей эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души эти деньги? Разве может что-нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти? Смерть, которая все кончит и которая должна прийти нынче или завтра, — все равно через мгновение, в сравнении с вечностью». И он опять нажимал на ничего не захватывающий винт, и винт все так же вертелся на одном и том же месте. | The Torzhok peddler woman, in a whining voice, went on offering her wares, especially a pair of goatskin slippers. “I have hundreds of rubles I don’t know what to do with, and she stands in her tattered cloak looking timidly at me,” he thought. “And what does she want the money for? As if that money could add a hair’s breadth to happiness or peace of mind. Can anything in the world make her or me less a prey to evil and death? – death which ends all and must come today or tomorrow – at any rate, in an instant as compared with eternity.” And again he twisted the screw with the stripped thread, and again it turned uselessly in the same place. |
| Слуга его подал ему разрезанную до половины книгу романа в письмах M-me Suza. Он стал читать о страданиях и добродетельной борьбе какой-то Amélie de Mansfeld. «И зачем она боролась против своего соблазнителя, — думал он, — когда она любила его? Не мог Бог вложить в ее душу стремления, противного его воле. Моя бывшая жена не боролась, и, может быть, она была права. Ничего не найдено, — опять говорил себе Пьер, — ничего не придумано. Знать мы можем только то, что ничего не знаем. И это высшая степень человеческой премудрости». | His servant handed him a half-cut novel, in the form of letters, by Madame de Souza. He began reading about the sufferings and virtuous struggles of a certain Emilie de Mansfeld. “And why did she resist her seducer when she loved him?” he thought. “God could not have put into her heart an impulse that was against His will. My wife – as she once was – did not struggle, and perhaps she was right. Nothing has been found out, nothing discovered,” Pierre again said to himself. “All we can know is that we know nothing. And that’s the height of human wisdom.” |
| Все в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным. Но в этом самом отвращении ко всему окружающему Пьер находил своего рода раздражающее наслаждение. | Everything within and around him seemed confused, senseless, and repellent. Yet in this very repugnance to all his circumstances Pierre found a kind of tantalizing satisfaction. |
| — Осмелюсь просить ваше сиятельство потесниться крошечку, вот для них, — сказал смотритель, входя в комнату и вводя за собой другого, остановленного за недостатком лошадей проезжающего. Проезжающий был приземистый, ширококостый, желтый, морщинистый старик с седыми нависшими бровями над блестящими, неопределенного сероватого цвета глазами. | “I make bold to ask your excellency to move a little for this gentleman,” said the postmaster, entering the room followed by another traveler, also detained for lack of horses. The newcomer was a short, large-boned, yellow-faced, wrinkled old man, with gray bushy eyebrows overhanging bright eyes of an indefinite grayish color. |
| Пьер снял ноги со стола, встал и перелег на приготовленную для него кровать, изредка поглядывая на вошедшего, который с угрюмо-усталым видом, не глядя на Пьера, тяжело раздевался с помощью слуги. Оставшись в заношенном крытом нанкой тулупчике и в валяных сапогах на худых, костлявых ногах, проезжий сел на диван, прислонив к спинке свою очень большую и широкую в висках, коротко обстриженную голову, и взглянул на Безухова. Строгое, умное и проницательное выражение этого взгляда поразило Пьера. Ему захотелось заговорить с проезжающим, но, когда он собрался обратиться к нему с вопросом о дороге, проезжающий уже закрыл глаза и, сложив сморщенные старые руки, на пальце одной из которых был большой чугунный перстень с изображением адамовой головы, неподвижно сидел, или отдыхая, или о чем-то глубокомысленно и спокойно размышляя, как показалось Пьеру. Слуга проезжающего был весь покрытый морщинами, тоже желтый старичок, без усов и бороды, которые, видимо, не были сбриты, а никогда и не росли у него. Поворотливый старичок слуга разбирал погребец, приготавливал чайный стол и принес кипящий самовар. Когда все было готово, проезжающий открыл глаза, придвинулся к столу и, налив себе один стакан чаю, налил другой безбородому старичку и подал ему. Пьер начинал чувствовать беспокойство и необходимость, и даже неизбежность вступления в разговор с этим проезжающим. | Pierre took his feet off the table, stood up, and lay down on a bed that had been got ready for him, glancing now and then at the newcomer, who, with a gloomy and tired face, was wearily taking off his wraps with the aid of his servant, and not looking at Pierre. With a pair of felt boots on his thin bony legs, and keeping on a worn, nankeen-covered, sheepskin coat, the traveler sat down on the sofa, leaned back his big head with its broad temples and close-cropped hair, and looked at Bezukhov. The stern, shrewd, and penetrating expression of that look struck Pierre. He felt a wish to speak to the stranger, but by the time he had made up his mind to ask him a question about the roads, the traveler had closed his eyes. His shriveled old hands were folded and on the finger of one of them Pierre noticed a large cast iron ring with a seal representing a death’s head. The stranger sat without stirring, either resting or, as it seemed to Pierre, sunk in profound and calm meditation. His servant was also a yellow, wrinkled old man, without beard or mustache, evidently not because he was shaven but because they had never grown. This active old servant was unpacking the traveler’s canteen and preparing tea. He brought in a boiling samovar. When everything was ready, the stranger opened his eyes, moved to the table, filled a tumbler with tea for himself and one for the beardless old man to whom he passed it. Pierre began to feel a sense of uneasiness, and the need, even the inevitability, of entering into conversation with this stranger. |
| Слуга принес назад свой пустой, перевернутый стакан с недокусанным кусочком сахара и спросил, не нужно ли чего. | The servant brought back his tumbler turned upside down,* with an unfinished bit of nibbled sugar, and asked if anything more would be wanted. |
| *To indicate he did not want more tea. | |
| — Ничего. Подай книгу, — сказал проезжающий. Слуга подал книгу, которая показалась Пьеру духовною, и проезжающий углубился в чтение. Пьер смотрел на него. Вдруг проезжающий отложил книгу, заложив, закрыл ее и, опять закрыв глаза и облокотившись на спинку, сел в свое прежнее положение. Пьер смотрел на него и не успел отвернуться, как старик открыл глаза и уставил свой твердый и строгий взгляд прямо в лицо Пьеру. | “No. Give me the book,” said the stranger. The servant handed him a book which Pierre took to be a devotional work, and the traveler became absorbed in it. Pierre looked at him. All at once the stranger closed the book, putting in a marker, and again, leaning with his arms on the back of the sofa, sat in his former position with his eyes shut. Pierre looked at him and had not time to turn away when the old man, opening his eyes, fixed his steady and severe gaze straight on Pierre’s face. |
| Пьер чувствовал себя смущенным и хотел отклониться от этого взгляда, но блестящие старческие глаза неотразимо притягивали его к себе. | Pierre felt confused and wished to avoid that look, but the bright old eyes attracted him irresistibly. |
| II | CHAPTER II |
| — Имею удовольствие говорить с графом Безуховым, ежели я не ошибаюсь, — сказал проезжающий неторопливо и громко. Пьер молча, вопросительно смотрел через очки на своего собеседника. | “I have the pleasure of addressing Count Bezukhov, if I am not mistaken,” said the stranger in a deliberate and loud voice. Pierre looked silently and inquiringly at him over his spectacles. |
| — Я слышал про вас, — продолжал проезжающий, — и про постигшее вас, государь мой, несчастье. — Он как бы подчеркнул последнее слово, как будто он сказал: «Да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, что случилось с вами в Москве, было несчастье». — Весьма сожалею о том, государь мой. | “I have heard of you, my dear sir, “continued the stranger, “and of your misfortune.” He seemed to emphasize the last word, as if to say – “Yes, misfortune! Call it what you please, I know that what happened to you in Moscow was a misfortune.” – “I regret it very much, my dear sir.” |
| Пьер покраснел и, поспешно спустив ноги с постели, нагнулся к старику, неестественно и робко улыбаясь. | Pierre flushed and, hurriedly putting his legs down from the bed, bent forward toward the old man with a forced and timid smile. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 