Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| — Я не из любопытства упомянул вам об этом, государь мой, но по более важным причинам. — Он помолчал, не выпуская Пьера из своего взгляда, и подвинулся на диване, приглашая этим жестом Пьера сесть подле себя. Пьеру неприятно было вступать в разговор с этим стариком, но он, невольно покоряясь ему, подошел и сел подле него. | “I have not referred to this out of curiosity, my dear sir, but for greater reasons.” He paused, his gaze still on Pierre, and moved aside on the sofa by way of inviting the other to take a seat beside him. Pierre felt reluctant to enter into conversation with this old man, but, submitting to him involuntarily, came up and sat down beside him. |
| — Вы несчастливы, государь мой, — продолжал он. — Вы молоды, я стар. Я бы желал по мере моих сил помочь вам. | “You are unhappy, my dear sir,” the stranger continued. “You are young and I am old. I should like to help you as far as lies in my power.” |
| — Ах, да, — с неестественной улыбкой сказал Пьер. — Очень вам благодарен… Вы откуда изволите проезжать? — Лицо проезжающего было не ласково, даже холодно и строго, но, несмотря на то, и речь и лицо нового знакомца неотразимо привлекательно действовали на Пьера. | “Oh, yes!” said Pierre, with a forced smile. “I am very grateful to you. Where are you traveling from?” The stranger’s face was not genial, it was even cold and severe, but in spite of this, both the face and words of his new acquaintance were irresistibly attractive to Pierre. |
| — Но если по каким-либо причинам вам неприятен разговор со мною, — сказал старик, — то вы так и скажи те, государь мой. — И он вдруг улыбнулся неожиданной отечески нежной улыбкой. | “But if for reason you don’t feel inclined to talk to me,” said the old man, “say so, my dear sir.” And he suddenly smiled, in an unexpected and tenderly paternal way. |
| — Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, — сказал Пьер и, взглянув еще раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидал на нем адамову голову, знак масонства. | “Oh no, not at all! On the contrary, I am very glad to make youre acquaintance,” said Pierre. And again, glancing at the stranger’s hands, he looked more closely at the ring, with its skull – a Masonic sign. |
| — Позвольте мне спросить, — сказал он, — вы масон? | “Allow me to ask,” he said, “are you a Mason?” |
| — Да, я принадлежу к братству свободных каменщиков, — сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру. — И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку. | “Yes, I belong to the Brotherhood of the Freemasons,” said the stranger, looking deeper and deeper into Pierre’s eyes. “And in their name and my own I hold out a brotherly hand to you.” |
| — Я боюсь, — сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, — я боюсь, что я очень далек от пониманья, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга. | “I am afraid,” said Pierre, smiling, and wavering between the confidence the personality of the Freemason inspired in him and his own habit of ridiculing the Masonic beliefs – “I am afraid I am very far from understanding – how am I to put it? – I am afraid my way of looking at the world is so opposed to yours that we shall not understand one another.” |
| — Мне известен ваш образ мыслей, — сказал масон, — и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, ежели бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей есть печальное заблужденье. | “I know your outlook,” said the Mason, “and the view of life you mention, and which you think is the result of your own mental efforts, is the one held by the majority of people, and is the invariable fruit of pride, indolence, and ignorance. Forgive me, my dear sir, but if I had not known it I should not have addressed you. Your view of life is a regrettable delusion.” |
| — Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, — сказал Пьер, слабо улыбаясь. | “Just as I may suppose you to be deluded,” said Pierre, with a faint smile. |
| — Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, — сказал масон, все более и более поражая Пьера своею определенностью и твердостью речи. — Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем великого Бога, — сказал масон и закрыл глаза. | “I should never dare to say that I know the truth,” said the Mason, whose words struck Pierre more and more by their precision and firmness. “No one can attain to truth by himself. Only by laying stone on stone with the cooperation of all, by the millions of generations from our forefather Adam to our own times, is that temple reared which is to be a worthy dwelling place of the Great God,” he added, and closed his eyes. |
| — Я должен вам сказать, я не верю, не… верю в Бога, — с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду. | “I ought to tell you that I do not believe… do not believe in God, said Pierre, regretfully and with an effort, feeling it essential to speak the whole truth. |
| Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие. | The Mason looked intently at Pierre and smiled as a rich man with millions in hand might smile at a poor fellow who told him that he, poor man, had not the five rubles that would make him happy. |
| — Да вы не знаете его, государь мой, — сказал масон. — Вы не можете знать его. Вы не знаете его, оттого вы и несчастны. | “Yes, you do not know Him, my dear sir,” said the Mason. “You cannot know Him. You do not know Him and that is why you are unhappy.” |
| — Да, да, я несчастен, — подтвердил Пьер, — но что ж мне делать? | “Yes, yes, I am unhappy,” assented Pierre. “But what am I to do?” |
| — Вы не знаете его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете его, а он здесь, он во мне, он в моих словах, он в тебе и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас, — строгим дрожащим голосом сказал масон. | “You know Him not, my dear sir, and so you are very unhappy. You do not know Him, but He is here, He is in me, He is in my words, He is in thee, and even in those blasphemous words thou hast just uttered!” pronounced the Mason in a stern and tremulous voice. |
| Он помолчал и вздохнул, видимо, стараясь успокоиться. | He paused and sighed, evidently trying to calm himself. |
| — Ежели бы его не было, — сказал он тихо, — мы бы с вами не говорили о нем, государь мои. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? — вдруг сказал он с восторженной строгостью и властью в голосе. — Кто его выдумал, ежели его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?.. — Он остановился и долго молчал. | “If He were not,” he said quietly, “you and I would not be speaking of Him, my dear sir. Of what, of whom, are we speaking? Whom hast thou denied?” he suddenly asked with exulting austerity and authority in his voice. “Who invented Him, if He did not exist? Whence came thy conception of the existence of such an incomprehensible Being? didst thou, and why did the whole world, conceive the idea of the existence of such an incomprehensible Being, a Being all-powerful, eternal, and infinite in all His attributes?…” He stopped and remained silent for a long time. |
| Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания. | Pierre could not and did not wish to break this silence. |
| — Он есть, но понять его трудно, — заговорил опять масон, глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. — Ежели бы это был человек, в существовании которого ты бы сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу все всемогущество, всю вечность, всю благость его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? — Он помолчал. — Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, — сказал он с мрачной и презрительной усмешкой, — а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать его трудно. Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании его мы видим только нашу слабость и его величие… | “He exists, but to understand Him is hard,” the Mason began again, looking not at Pierre but straight before him, and turning the leaves of his book with his old hands which from excitement he could not keep still. “If it were a man whose existence thou didst doubt I could bring him to thee, could take him by the hand and show him to thee. But how can I, an insignificant mortal, show His omnipotence, His infinity, and all His mercy to one who is blind, or who shuts his eyes that he may not see or understand Him and may not see or understand his own vileness and sinfulness?” He paused again. “Who art thou? Thou dreamest that thou art wise because thou couldst utter those blasphemous words,” he went on, with a somber and scornful smile. “And thou art more foolish and unreasonable than a little child, who, playing with the parts of a skillfully made watch, dares to say that, as he does not understand its use, he does not believe in the master who made it. To know Him is hard…. For ages, from our forefather Adam to our own day, we labor to attain that knowledge and are still infinitely far from our aim; but in our lack of understanding we see only our weakness and His greatness….” |
| Пьер с замиранием сердца, блестящими глазами Глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всей душой верил тому, что говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети, интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своей опущенностью и безнадежностью, — но он всей душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни. | Pierre listened with swelling heart, gazing into the Mason’s face with shining eyes, not interrupting or questioning him, but believing with his whole soul what the stranger said. Whether he accepted the wise reasoning contained in the Mason’s words, or believed as a child believes, in the speaker’s tone of conviction and earnestness, or the tremor of the speaker’s voice – which sometimes almost broke – or those brilliant aged eyes grown old in this conviction, or the calm firmness and certainty of his vocation, which radiated from his whole being (and which struck Pierre especially by contrast with his own dejection and hopelessness) – at any rate, Pierre longed with his whole soul to believe and he did believe, and felt a joyful sense of comfort, regeneration, and return to life. |
| — Он не постигается умом, а постигается жизнью, — сказал масон. | “He is not to be apprehended by reason, but by life,” said the Mason. |
| — Я не понимаю, — сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. — Я не понимаю, — сказал он, — каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите. | “I do not understand,” said Pierre, feeling with dismay doubts reawakening. He was afraid of any want of clearness, any weakness, in the Mason’s arguments; he dreaded not to be able to believe in him. “I don’t understand,” he said, “how it is that the mind of man cannot attain the knowledge of which you speak.” |
| Масон улыбнулся своей кроткой отеческой улыбкой. | The Mason smiled with his gentle fatherly smile. |
| — Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, — сказал он. — Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу. | “The highest wisdom and truth are like the purest liquid we may wish to imbibe,” he said. “Can I receive that pure liquid into an impure vessel and judge of its purity? Only by the inner purification of myself can I retain in some degree of purity the liquid I receive.” |
| — Да, да, это так! — радостно сказал Пьер. | “Yes, yes, that is so,” said Pierre joyfully. |
| — Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку — науку всего, науку, объясняющую все мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью. | “The highest wisdom is not founded on reason alone, not on those worldly sciences of physics, history, chemistry, and the like, into which intellectual knowledge is divided. The highest wisdom is one. The highest wisdom has but one science – the science of the whole – the science explaining the whole creation and man’s place in it. To receive that science it is necessary to purify and renew one’s inner self, and so before one can know, it is necessary to believe and to perfect one’s self. And to attain this end, we have the light called conscience that God has implanted in our souls.” |
| — Да, да, — подтверждал Пьер. | “Yes, yes,” assented Pierre. |
| — Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованны, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли вы собой и своей жизнью? | “Look then at thy inner self with the eyes of the spirit, and ask thyself whether thou art content with thyself. What hast thou attained relying on reason only? What art thou? You are young, you are rich, you are clever, you are well educated. And what have you done with all these good gifts? Are you content with yourself and with your life?” |
| — Нет, я ненавижу свою жизнь, — сморщась, проговорил Пьер. | “No, I hate my life,” Pierre muttered, wincing. |
| — Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, все получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтобы вести распутную жизнь. Вот что вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога и что вы ненавидите Свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой! | “Thou hatest it. Then change it, purify thyself; and as thou art purified, thou wilt gain wisdom. Look at your life, my dear sir. How have you spent it? In riotous orgies and debauchery, receiving everything from society and giving nothing in return. You have become the possessor of wealth. How have you used it? What have you done for your neighbor? Have you ever thought of your tens of thousands of slaves? Have you helped them physically and morally? No! You have profited by their toil to lead a profligate life. That is what you have done. Have you chosen a post in which you might be of service to your neighbor? No! You have spent your life in idleness. Then you married, my dear sir – took on yourself responsibility for the guidance of a young woman; and what have you done? You have not helped her to find the way of truth, my dear sir, but have thrust her into an abyss of deceit and misery. A man offended you and you shot him, and you say you do not know God and hate your life. There is nothing strange in that, my dear sir!” |
| После этих слов масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, и не смел прерывать молчание. | After these words, the Mason, as if tired by his long discourse, again leaned his arms on the back of the sofa and closed his eyes. Pierre looked at that aged, stern, motionless, almost lifeless face and moved his lips without uttering a sound. He wished to say, “Yes, a vile, idle, vicious life!” but dared not break the silence. |
| Масон хрипло, старчески прокашлялся и крикнул слугу. | The Mason cleared his throat huskily, as old men do, and called his servant. |
| — Что лошади? — спросил он, не глядя на Пьера. | “How about the horses?” he asked, without looking at Pierre. |
| — Привели сдаточных, — отвечал слуга. — Отдыхать не будете? | “The exchange horses have just come,” answered the servant. “Will you not rest here?” |
| — Нет, вели закладывать. | “No, tell them to harness.” |
| «Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи? — думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона и начиная ходить по комнате. — Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее и не хотел этого, — думал Пьер, — а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне ее». Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухову и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему: Akirill.com | “Can he really be going away leaving me alone without having told me all, and without promising to help me?” thought Pierre, rising with downcast head; and he began to pace the room, glancing occasionally at the Mason. “Yes, I never thought of it, but I have led a contemptible and profligate life, though I did not like it and did not want to,” thought Pierre. “But this man knows the truth and, if he wished to, could disclose it to me.” Pierre wished to say this to the Mason, but did not dare to. The traveler, having packed his things with his practiced hands, began fastening his coat. When he had finished, he turned to Bezukhov, and said in a tone of indifferent politeness: |
| — Вы куда теперь изволите ехать, государь мой? | “Where are you going to now, my dear sir?” |
| — Я?.. Я в Петербург, — отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. — Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, чтоб я был так дурен. Я всей душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтоб я был; но я ни в ком никогда не находил помощи… Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня, и, может быть, я буду… — Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся. | “I?… I’m going to Petersburg,” answered Pierre, in a childlike, hesitating voice. “I thank you. I agree with all you have said. But do not suppose me to be so bad. With my whole soul I wish to be what you would have me be, but I have never had help from anyone…. But it is I, above all, who am to blame for everything. Help me, teach me, and perhaps I may…” Pierre could not go on. He gulped and turned away. |
| Масон долго молчал, видимо, что-то обдумывая. | The Mason remained silent for a long time, evidently considering. |
| — Помощь дается токмо от Бога, — сказал он, — но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, государь мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, государь мой, — сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, — и успеха… | “Help comes from God alone,” he said, “but such measure of help as our Order can bestow it will render you, my dear sir. You are going to Petersburg. Hand this to Count Willarski” (he took out his notebook and wrote a few words on a large sheet of paper folded in four). “Allow me to give you a piece of advice. When you reach the capital, first of all devote some time to solitude and self-examination and do not resume your former way of life. And now I wish you a good journey, my dear sir,” he added, seeing that his servant had entered… “and success.” |
| Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как-то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство. | The traveler was Joseph Alexeevich Bazdeev, as Pierre saw from the postmaster’s book. Bazdeev had been one of the best-known Freemasons and Martinists, even in Novikov’s time. For a long while after he had gone, Pierre did not go to bed or order horses but paced up and down the room, pondering over his vicious past, and with a rapturous sense of beginning anew pictured to himself the blissful, irreproachable, virtuous future that seemed to him so easy. It seemed to him that he had been vicious only because he had somehow forgotten how good it is to be virtuous. Not a trace of his former doubts remained in his soul. He firmly believed in the possibility of the brotherhood of men united in the aim of supporting one another in the path of virtue, and that is how Freemasonry presented itself to him. |
| III | III |
| Приехав в Петербург, Пьер никого не известил о своем приезде, никуда не выезжал и стал целые дни проводить за чтением Фомы Кемпийского, книги, которая неизвестно кем была доставлена ему. Одно и все одно понимал Пьер, читая эту книгу: он понимал неизведанное еще им наслаждение верить в возможность достижения совершенства и в возможность братской и деятельной любви между людьми, открытую ему Осипом Алексеевичем. Через неделю после его приезда молодой польский граф Вилларский, которого Пьер поверхностно знал по петербургскому свету, вошел вечером в его комнату с тем официальным и торжественным видом, с которым входил к нему секундант Долохова, и, затворив за собой дверь и убедившись, что в комнате никого, кроме Пьера, не было, обратился к нему. | On reaching Petersburg Pierre did not let anyone know of his arrival, he went nowhere and spent whole days in reading Thomas a Kempis, whose book had been sent him by someone unknown. One thing he continually realized as he read that book: the joy, hitherto unknown to him, of believing in the possibility of attaining perfection, and in the possibility of active brotherly love among men, which Joseph Alexeevich had revealed to him. A week after his arrival, the young Polish count, Willarski, whom Pierre had known slightly in Petersburg society, came into his room one evening in the official and ceremonious manner in which Dolokhov’s second had called on him, and, having closed the door behind him and satisfied himself that there was nobody else in the room, addressed Pierre. |
| — Я приехал к вам с предложением и поручением, граф, — сказал он ему, не садясь. — Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменщиков? | “I have come to you with a message and an offer, Count,” he said without sitting down. “A person of very high standing in our Brotherhood has made application for you to be received into our Order before the usual term and has proposed to me to be your sponsor. I consider it a sacred duty to fulfill that person’s wishes. Do you wish to enter the Brotherhood of Freemasons under my sponsorship?” |
| Холодный и строгий тон человека, которого Пьер видел почти всегда на балах с любезной улыбкою, в обществе самых блестящих женщин, поразил Пьера. | The cold, austere tone of this man, whom he had almost always before met at balls, amiably smiling in the society of the most brilliant women, surprised Pierre. |
| — Да, я желаю, — сказал Пьер. | “Yes, I do wish it,” said he. |
| Вилларский наклонил голову. | Willarski bowed his head. |
| — Еще один вопрос, граф, — сказал он, — на который я вас не как будущего масона, но как честного человека (galant homme) прошу со всею искренностью отвечать мне: отреклись ли вы от своих прежних убеждений, верите ли вы в Бога? | “One more question, Count,” he said, “which beg you to answer in all sincerity – not as a future Mason but as an honest man: have you renounced your former convictions – do you believe in God?” |
| Пьер задумался. | Pierre considered. |
| — Да… да, я верю в Бога, — сказал он. | “Yes… yes, I believe in God,” he said. |
| — В таком случае… — начал Вилларский, но Пьер перебил его. | “In that case…” began Willarski, but Pierre interrupted him. |
| — Да, я верю в Бога, — сказал он еще раз. | “Yes, I do believe in God,” he repeated. |
| — В таком случае мы можем ехать, — сказал Вилларский. — Карета моя к вашим услугам. | “In that case we can go,” said Willarski. “My carriage is at your service.” |
| Всю дорогу Вилларский молчал. На вопросы Пьера, что ему нужно делать и как отвечать, Вилларский сказал только, что братья, более его достойные, испытают его и что Пьеру больше ничего не нужно, как говорить правду. | Willarski was silent throughout the drive. To Pierre’s inquiries as to what he must do and how he should answer, Willarski only replied that brothers more worthy than he would test him and that Pierre had only to tell the truth. |
| Въехав в ворота большого дома, где было помещение ложи, и пройдя по темной лестнице, они вошли в освещенную небольшую прихожую, где без помощи прислуги сняли шубы. Из передней они прошли в другую комнату. Какой-то человек в странном одеянии показался у двери. Вилларский, выйдя к нему навстречу, что-то тихо сказал ему по-французски и подошел к небольшому шкафу, в котором Пьер заметил различные не виданные им одеяния. Взяв из шкафа платок, Вилларский наложил его на глаза Пьеру и завязал узлом сзади, больно захватив в узел его волоса. Потом он пригнул его к себе, поцеловал и, взяв за руку, повел куда-то. Пьеру было больно от притянутых узлом волос, он морщился от боли и улыбался от стыда чего-то. Огромная фигура его с опущенными руками, с сморщенной и улыбающейся физиономией неверными, робкими шагами подвигалась за Вилларским. | Having entered the courtyard of a large house where the Lodge had its headquarters, and having ascended a dark staircase, they entered a small well-lit anteroom where they took off their cloaks without the aid of a servant. From there they passed into another room. A man in strange attire appeared at the door. Willarski, stepping toward him, said something to him in French in an undertone and then went up to a small wardrobe in which Pierre noticed garments such as he had never seen before. Having taken a kerchief from the cupboard, Willarski bound Pierre’s eyes with it and tied it in a knot behind, catching some hairs painfully in the knot. Then he drew his face down, kissed him, and taking him by the hand led him forward. The hairs tied in the knot hurt Pierre and there were lines of pain on his face and a shamefaced smile. His huge figure, with arms hanging down and with a puckered, though smiling face, moved after Willarski with uncertain, timid steps. |
| Проведя его шагов десять за руку, Вилларский остановился. | Having led him about ten paces, Willarski stopped. |
| — Что бы ни случилось с вами, — сказал он, — вы должны с мужеством переносить все, ежели вы твердо решились вступить в наше братство. (Пьер утвердительно отвечал наклонением головы.) Когда вы услышите стук в двери, вы развяжете себе глаза, — прибавил Вилларский, — желаю вам мужества и успеха. — И, пожав руку Пьеру, Вилларский вышел. | “Whatever happens to you,” he said, “you must bear it all manfully if you have firmly resolved to join our Brotherhood.” (Pierre nodded affirmatively.) “When you hear a knock at the door, you will uncover your eyes,” added Willarski. “I wish you courage and success,” and, pressing Pierre’s hand, he went out. |
| Оставшись один, Пьер продолжал все так же улыбаться. Раза два он пожимал плечами, подносил руку к платку, как бы желая снять его, и опять опускал ее. Пять минут, которые он пробыл с завязанными глазами, показались ему часом. Руки его отекли, ноги подкашивались; ему казалось, что он устал. Он испытывал самые сложные и разнообразные чувства. Ему было и страшно того, что с ним случится, и еще более страшно того, как бы ему не выказать страха. Ему было любопытно узнать, что будет с ним, что откроется ему; но более всего ему было радостно, что наступила минута, когда он, наконец, вступит на тот путь обновления и деятельно-добродетельной жизни, о котором он мечтал со времени своей встречи с Осипом Алексеевичем. В дверь послышались сильные удары, Пьер снял повязку и оглянулся вокруг себя. В комнате было черно-темно: только в одном месте горела лампада в чем-то белом. Пьер подошел ближе и увидал, что лампада стояла на черном столе, на котором лежала одна раскрытая книга. Книга была Евангелие; то белое, в чем горела лампада, был человеческий череп с своими дырами и зубами. Прочтя первые слова Евангелия: «В начале бе слово и слово бе к Богу», Пьер обошел стол и увидал большой, наполненный чем-то и открытый ящик. Это был гроб с костями. Его нисколько не удивило то, что он увидал. Надеясь вступить в совершенно новую жизнь, совершенно отличную от прежней, он ожидал всего необыкновенного, еще более необыкновенного, чем то, что он видел. Череп, гроб, Евангелие — ему казалось, что он ожидал всего этого, ожидал еще бо́льшего. Стараясь вызвать в себе чувство умиленья, он смотрел вокруг себя. «Бог, смерть, любовь, братство людей», — говорил он себе, связывая с этими словами смутные, но радостные представления чего-то. Дверь отворилась, и кто-то вошел. | Left alone, Pierre went on smiling in the same way. Once or twice he shrugged his and raised his hand to the kerchief, as if wishing to take it off, but let it drop again. The five minutes spent with his eyes bandaged seemed to him an hour. His arms felt numb, his legs almost gave way, it seemed to him that he was tired out. He experienced a variety of most complex sensations. He felt afraid of what would happen to him and still more afraid of showing his fear. He felt curious to know what was going to happen and what would be revealed to him; but most of all, he felt joyful that the moment had come when he would at last start on that path of regeneration and on the actively virtuous life of which he had been dreaming since he met Joseph Alexeevich. Loud knocks were heard at the door. Pierre took the bandage off his eyes and glanced around him. The room was in black darkness, only a small lamp was burning inside something white. Pierre went nearer and saw that the lamp stood on a black table on which lay an open book. The book was the Gospel, and the white thing with the lamp inside was a human skull with its cavities and teeth. After reading the first words of the Gospel: “In the beginning was the Word and the Word was with God,” Pierre went round the table and saw a large open box filled with something. It was a coffin with bones inside. He was not at all surprised by what he saw. Hoping to enter on an entirely new life quite unlike the old one, he expected everything to be unusual, even more unusual than what he was seeing. A skull, a coffin, the Gospel – it seemed to him that he had expected all this and even more. Trying to stimulate his emotions he looked around. “God, death, love, the brotherhood of man,” he kept saying to himself, associating these words with vague yet joyful ideas. The door opened and someone came in. |
| При слабом свете, к которому, однако, уже успел Пьер приглядеться, вошел невысокий человек. Видимо, с света войдя в темноту, человек этот остановился; потом осторожными шагами он подвинулся к столу и положил на него небольшие, закрытые кожаными перчатками руки. | By the dim light, to which Pierre had already become accustomed, he saw rather short man. Having evidently come from the light into the darkness, the man paused, then moved with cautious steps toward the table and placed on it his small leather-gloved hands. |
| Невысокий человек этот был одет в белый кожаный фартук, прикрывавший его грудь и часть ног, на шее было надето что-то вроде ожерелья, и из-за ожерелья выступал высокий белый жабо, окаймлявший его продолговатое лицо, освещенное снизу. | This short man had on a white leather apron which covered his chest and part of his legs; he had on a kind of necklace above which rose a high white ruffle, outlining his rather long face which was lit up from below. |
| — Для чего вы пришли сюда? — спросил вошедший, по шороху, сделанному Пьером, обращаясь в его сторону. — Для чего вы, не верующий в истины света и не видящий света, для чего вы пришли сюда, чего хотите вы от нас? Премудрости, добродетели, просвещения? | “For what have you come hither?” asked the newcomer, turning in Pierre’s direction at a slight rustle made by the latter. “Why have you, who do not believe in the truth of the light and who have not seen the light, come here? What do you seek from us? Wisdom, virtue, enlightenment?” |
| В ту минуту, как дверь отворилась и вошел неизвестный человек, Пьер испытал чувство страха и благоговения, подобное тому, которое он в детстве испытывал на исповеди: он почувствовал себя с глазу на глаз с совершенно чужим по условиям жизни и с близким по братству людей человеком. Пьер с захватывающим дыханье биением сердца подвинулся к ритору (так назывался в масонстве брат, приготовляющий ищущего к вступлению в братство). Пьер, подойдя ближе, узнал в риторе знакомого человека, Смольянинова, но ему оскорбительно было думать, что вошедший был знакомый человек: вошедший был только брат и добродетельный наставник. Пьер долго не мог выговорить слова, так что ритор должен был повторить свой вопрос. | At the moment the door opened and the stranger came in, Pierre felt a sense of awe and veneration such as he had experienced in his boyhood at confession; he felt himself in the presence of one socially a complete stranger, yet nearer to him through the brotherhood of man. With bated breath and beating heart he moved toward the Rhetor (by which name the brother who prepared a seeker for entrance into the Brotherhood was known). Drawing nearer, he recognized in the Rhetor a man he knew, Smolyaninov, and it mortified him to think that the newcomer was an acquaintance – he wished him simply a brother and a virtuous instructor. For a long time he could not utter a word, so that the Rhetor had to repeat his question. |
| — Да, я… я… хочу обновления, — с трудом выговорил Пьер. | “Yes… I… I… desire regeneration,” Pierre uttered with difficulty. |
| — Хорошо, — сказал Смольянинов и тотчас же продолжал: — Имеете ли вы понятие о средствах, которыми наш святой орден поможет вам в достижении вашей цели?.. — сказал ритор спокойно и быстро. | “Very well,” said Smolyaninov, and went on at once: “Have you any idea of the means by which our holy Order will help you to reach your aim?” said he quietly and quickly. |
| — Я… надеюсь… руководства… помощи… в обновлении, — сказал Пьер с дрожанием голоса и с затруднением в речи, происходящим и от волнения и от непривычки говорить по-русски об отвлеченных предметах. | “I… hope… for guidance… help… in regeneration,” said Pierre, with a trembling voice and some difficulty in utterance due to his excitement and to being unaccustomed to speak of abstract matters in Russian. |
| — Какое понятие вы имеете о франкмасонстве? | “What is your conception of Freemasonry?” |
| — Я подразумеваю, что франкмасонство есть fraternité 1 и равенство людей с добродетельными целями, — сказал Пьер, стыдясь, по мере того как он говорил, несоответственности своих слов с торжественностью минуты. — Я подразумеваю… | “I imagine that Freemasonry is the fraternity and equality of men who have virtuous aims,” said Pierre, feeling ashamed of the inadequacy of his words for the solemnity of the moment, as he spoke. “I imagine…” |
| — Хорошо, — сказал ритор поспешно, видимо, вполне удовлетворенный этим ответом. — Искали ли вы средств к достижению своей цели в религии? | “Good!” said the Rhetor quickly, apparently satisfied with this answer. “Have you sought for means of attaining your aim in religion?” |
| — Нет, я считал ее несправедливою и не следовал ей, — сказал Пьер так тихо, что ритор не расслышал его и спросил, что он говорит. — Я был атеистом, — отвечал Пьер. | “No, I considered it erroneous and did not follow it,” said Pierre, so softly that the Rhetor did not hear him and asked him what he was saying. “I have been an atheist,” answered Pierre. |
| — Вы ищете истины для того, чтобы следовать в жизни ее законам; следовательно, вы ищете премудрости и добродетели, не так ли? — сказал ритор после минутного молчания. | “You are seeking for truth in order to follow its laws in your life, therefore you seek wisdom and virtue. Is that not so?” said the Rhetor, after a moment’s pause. |
| — Да, да, — подтвердил Пьер. | “Yes, yes,” assented Pierre. |
| Ритор прокашлялся, сложил на груди руки в перчатках и начал говорить. | The Rhetor cleared his throat, crossed his gloved hands on his breast, and began to speak. |
| — Теперь я должен открыть вам главную цель нашего ордена, — сказал он, — и ежели цель эта совпадает с вашею, то вы с пользою вступите в наше братство. Первая главнейшая цель и купно основание нашего ордена, на котором он утвержден и которого никакая человеческая сила не может низвергнуть, есть сохранение и предание потомству некоего важного таинства… от самых древнейших веков и даже от первого человека, до нас дошедшего, от которого таинства, может быть, судьба человеческого рода зависит. Но как сие таинство такого свойства, что никто не может его знать и им пользоваться, если долговременным и прилежным очищением самого себя не приуготовлен, то не всяк может надеяться скоро обрести его. Поэтому мы имеем вторую цель, которая состоит в том, чтобы приуготовлять наших членов, сколько возможно, исправлять их сердце, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам преданием открыты от мужей, потрудившихся в искании сего таинства, и тем учинять их способными к восприятию оного. | “Now I must disclose to you the chief aim of our Order,” he said, “and if this aim coincides with yours, you may enter our Brotherhood with profit. The first and chief object of our Order, the foundation on which it rests and which no human power can destroy, is the preservation and handing on to posterity of a certain important mystery… which has come down to us from the remotest ages, even from the first man – a mystery on which perhaps the fate of mankind depends. But since this mystery is of such a nature that nobody can know or use it unless he be prepared by long and diligent self-purification, not everyone can hope to attain it quickly. Hence we have a secondary aim, that of preparing our members as much as possible to reform their hearts, to purify and enlighten their minds, by means handed on to us by tradition from those who have striven to attain this mystery, and thereby to render them capable of receiving it. |
| Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся, в-третьих, исправлять и весь человеческий род, предлагая ему в членах наших пример благочестия и добродетели, и тем стараемся всеми силами противоборствовать злу, царствующему в мире. Подумайте об этом, и я опять приду к вам, — сказал он и вышел из комнаты. | “By purifying and regenerating our members we try, thirdly, to improve the whole human race, offering it in our members an example of piety and virtue, and thereby try with all our might to combat the evil which sways the world. Think this over and I will come to you again.” |
| — Противоборствовать злу, царствующему в мире… — повторил Пьер, и ему представилась его будущая деятельность на этом поприще. Ему представлялись такие же люди, каким он был сам две недели тому назад, и он мысленно обращал к ним поучительно-наставническую речь. Он представлял себе порочных и несчастных людей, которым он помогал словом и делом; представлял себе угнетателей, от которых он спасал их жертвы. Из трех поименованных ритором целей эта последняя — исправление рода человеческого, особенно близка была Пьеру. Некое важное таинство, о котором упомянул ритор, хотя и подстрекало его любопытство, не представлялось ему существенным; а вторая цель, очищение и исправление себя, мало занимала его, потому что он в эту минуту с наслаждением чувствовал себя уже вполне исправленным от прежних пороков и готовым только на одно доброе. | “To combat the evil which sways the world…” Pierre repeated, and a mental image of his future activity in this direction rose in his mind. He imagined men such as he had himself been a fortnight ago, and he addressed an edifying exhortation to them. He imagined to himself vicious and unfortunate people whom he would assist by word and deed, imagined oppressors whose victims he would rescue. Of the three objects mentioned by the Rhetor, this last, that of improving mankind, especially appealed to Pierre. The important mystery mentioned by the Rhetor, though it aroused his curiosity, did not seem to him essential, and the second aim, that of purifying and regenerating himself, did not much interest him because at that moment he felt with delight that he was already perfectly cured of his former faults and was ready for all that was good. |
| Через полчаса вернулся ритор передать ищущему те семь добродетелей, соответствующие семи ступеням храма Соломона, которые должен был воспитывать в себе каждый масон. Добродетели эти были: 1) скромность, соблюдение тайны ордена, 2) повиновение высшим чинам ордена, 3) добронравие, 4) любовь к человечеству, 5) мужество, 6) щедрость и 7) любовь к смерти. | Half an hour later, the Rhetor returned to inform the seeker of the seven virtues, corresponding to the seven steps of Solomon’s temple, which every Freemason should cultivate in himself. These virtues were: 1. Discretion, the keeping of the secrets of the Order. Obedience to those of higher ranks in the Order. 3. Morality. 4. Love of mankind. 5. Courage. 6. Generosity. 7. The love of death. |
| — В-седьмых, старайтесь, — сказал ритор, — частым помышлением о смерти довести себя до того, чтобы она не казалась вам более страшным врагом, но другом… который освобождает от бедственной сей жизни в трудах добродетели томившуюся душу, для введения ее в место награды и успокоения. | “In the seventh place, try, by the frequent thought of death,” the Rhetor said, “to bring yourself to regard it not as a dreaded foe, but as a friend that frees the soul grown weary in the labors of virtue from this distressful life, and leads it to its place of recompense and peace.” |
| «Да, это должно быть так, — думал Пьер, когда после этих слов ритор снова ушел от него, оставляя его уединенному размышлению. — Это должно быть так, но я еще так слаб, что люблю свою жизнь, которой смысл только теперь понемногу открывается мне». Но остальные пять добродетелей, которые, перебирая по пальцам, вспомнил Пьер, он чувствовал в душе своей: и мужество, и щедрость, и добронравие, и любовь к человечеству, и в особенности повиновение, которое даже не представлялось ему добродетелью, а счастьем. (Ему так радостно было теперь избавиться от своего произвола и подчинить свою волю тому и тем, которые знали несомненную истину.) Седьмую добродетель Пьер забыл и никак не мог вспомнить ее. | “Yes, that must be so,” thought Pierre, when after these words the Rhetor went away, leaving him to solitary meditation. “It must be so, but I am still so weak that I love my life, the meaning of which is only now gradually opening before me.” But five of the other virtues which Pierre recalled, counting them on his fingers, he felt already in his soul: courage, generosity, morality, love of mankind, and especially obedience – which did not even seem to him a virtue, but a joy. (He now felt so glad to be free from his own lawlessness and to submit his will to those who knew the indubitable truth.) He forgot what the seventh virtue was and could not recall it. |
| В третий раз ритор вернулся скорее и спросил Пьера, все ли он тверд в своем намерении и решается ли подвергнуть себя всему, что от него потребуется. | The third time the Rhetor came back more quickly and asked Pierre whether he was still firm in his intention and determined to submit to all that would be required of him. |
| — Я готов на все, — сказал Пьер. | “I am ready for everything,” said Pierre. |
| — Еще должен вам сообщить, — сказал ритор, — что орден наш учение свое преподает не словами токмо, но иными средствами, которые на истинного искателя мудрости и добродетели действуют, может быть, сильнее, нежели словесные токмо объяснения. Сия храмина убранством своим, которое вы видите, уже должна была изъяснить вашему сердцу, ежели оно искренно, более, нежели слова; вы увидите, может быть, и при дальнейшем вашем принятии подобный образ изъяснения. Орден наш подражает древним обществам, которые открывали свое учение иероглифами. Иероглифы, — говорил ритор, — есть наименование какой-нибудь не подверженной чувствам вещи, которая содержит в себе качества, подобные изобразуемой. | “I must also inform you,” said the Rhetor, “that our Order delivers its teaching not in words only but also by other means, which may perhaps have a stronger effect on the sincere seeker after wisdom and virtue than mere words. This chamber with what you see therein should already have suggested to your heart, if it is sincere, more than words could do. You will perhaps also see in your further initiation a like method of enlightenment. Our Order imitates the ancient societies that explained their teaching by hieroglyphics. A hieroglyph,” said the Rhetor, “is an emblem of something not cognizable by the senses but which possesses qualities resembling those of the symbol.” |
| Пьер знал очень хорошо, что такое иероглиф, но не смел говорить. Он молча слушал ритора, по всему чувствуя, что тотчас начнутся испытанья. | Pierre knew very well what a hieroglyph was, but dared not speak. He listened to the Rhetor in silence, feeling from all he said that his ordeal was about to begin. |
| — Ежели вы тверды, то я должен приступить к введению вас, — сказал ритор, ближе подходя к Пьеру. — В знак щедрости прошу вас отдать мне все драгоценные вещи. | “If you are resolved, I must begin your initiation,” said the Rhetor coming closer to Pierre. “In token of generosity I ask you to give me all your valuables.” |
| — Но я с собою ничего не имею, — сказал Пьер, полагавший, что от него требуют выдачи всего, что он имеет. | “But I have nothing here,” replied Pierre, supposing that he was asked to give up all he possessed. |
| — То, что на вас есть: часы, деньги, кольца… | “What you have with you: watch, money, rings….” |
| Пьер поспешно достал кошелек, часы и долго не мог снять с жирного пальца обручальное кольцо. Когда это было сделано, масон сказал: | Pierre quickly took out his purse and watch, but could not manage for some time to get the wedding ring off his fat finger. When that had been done, the Rhetor said: |
| — В знак повиновенья прошу вас раздеться. — Пьер снял фрак, жилет и левый сапог по указанию ритора. Масон открыл рубашку на его левой груди и, нагнувшись, поднял его штанину на левой ноге выше колена. Пьер поспешно хотел снять и правый сапог и засучить панталоны, чтоб избавить от этого труда незнакомого ему человека, но масон сказал ему, что этого не нужно, — и подал ему туфлю на левую ногу. С детской улыбкой стыдливости, сомнения и насмешки над самим собою, которая против его воли выступала на лицо, Пьер стоял, опустив руки и расставив ноги, перед братом-ритором, ожидая его новых приказаний. | “In token of obedience, I ask you to undress.” Pierre took off his coat, waistcoat, and left boot according to the Rhetor’s instructions. The Mason drew the shirt back from Pierre’s left breast, and stooping down pulled up the left leg of his trousers to above the knee. Pierre hurriedly began taking off his right boot also and was going to tuck up the other trouser leg to save this stranger the trouble, but the Mason told him that was not necessary and gave him a slipper for his left foot. With a childlike smile of embarrassment, doubt, and self-derision, which appeared on his face against his will, Pierre stood with his arms hanging down and legs apart, before his brother Rhetor, and awaited his further commands. |
| — И наконец, в знак чистосердечия, я прошу вас открыть мне главное ваше пристрастие, — сказал он. | “And now, in token of candor, I ask you to reveal to me your chief passion,” said the latter. |
| — Мое пристрастие! У меня их было так много, — сказал Пьер. | “My passion! I have had so many,” replied Pierre. |
| — То пристрастие, которое более всех других заставляло вас колебаться на пути добродетели, — сказал масон. | “That passion which more than all others caused you to waver on the path of virtue,” said the Mason. |
| Пьер помолчал, отыскивая. | Pierre paused, seeking a reply. |
| «Вино? Объедение? Праздность? Леность? Горячность? Злоба? Женщины?» — перебирал он свои пороки, мысленно взвешивая их и не зная, которому отдать преимущество. | “Wine? Gluttony? Idleness? Laziness? Irritability? Anger? Women?” He went over his vices in his mind, not knowing to which of them to give the pre-eminence. |
| — Женщины, — сказал тихим, чуть слышным голосом Пьер. Масон не шевелился и не говорил долго после этого ответа. Наконец он подвинулся к Пьеру, взял лежавший на столе платок и опять завязал ему глаза. | “Women,” he said in a low, scarcely audible voice. The Mason did not move and for a long time said nothing after this answer. At last he moved up to Pierre and, taking the kerchief that lay on the table, again bound his eyes. |
| — Последний раз говорю вам: обратите все ваше внимание на самого себя, наложите цепи на свои чувства и ищите блаженства не в страстях, а в своем сердце… Источник блаженства не вне, а внутри нас… | “For the last time I say to you – turn all your attention upon yourself, put a bridle on your senses, and seek blessedness, not in passion but in your own heart. The source of blessedness is not without us but within….” |
| Пьер уже чувствовал в себе этот освежающий источник блаженства, теперь радостию и умилением переполнявший его душу. | Pierre had already long been feeling in himself that refreshing source of blessedness which now flooded his heart with glad emotion. |
| IV | IV |
| Скоро после этого в темную храмину пришел за Пьером уже не прежний ритор, а поручитель Вилларский, которого он узнал по голосу. На новые вопросы о твердости его намерения Пьер отвечал: | Soon after this there came into the dark chamber to fetch Pierre, not the Rhetor but Pierre’s sponsor, Willarski, whom he recognized by his voice. To fresh questions as to the firmness of his resolution Pierre replied: |
| — Да, да, согласен, — и с сияющей детской улыбкой, с открытой жирной грудью, неровно и робко шагая одной разутой и одной обутой ногой, пошел вперед с приставленной Вилларским к его обнаженной груди шпагой. Из комнаты его повели по коридорам, поворачивая взад и вперед, и, наконец, привели к дверям ложи. Вилларский кашлянул, ему ответили масонскими стуками молотков, дверь отворилась перед ними. Чей-то басистый голос (глаза Пьера все были завязаны) сделал ему вопросы о том, кто он, где, когда родился и т. п. Потом его опять повели куда-то, не развязывая ему глаз, и во время ходьбы его говорили ему аллегории о трудах его путешествия, о священной дружбе, о предвечном строителе мира, о мужестве, с которым он должен переносить труды и опасности. Во время этого путешествия Пьер заметил, что его называли то ищущим, то страждущим, то требующим и различно стучали при этом молотками и шпагами. В то время как его подводили к какому-то предмету, он заметил, что произошло замешательство и смятение между его руководителями. Он слышал, как шепотом заспорили между собой окружающие люди и как один настаивал на том, чтоб он был проведен по какому-то ковру. После этого взяли его правую руку, положили на что-то, а левою велели ему приставить циркуль к левой груди, и заставили его, повторяя слова, которые читал другой, прочесть клятву верности законам ордена. Потом потушили свечи, зажгли спирт, как это слышал по запаху Пьер, и сказали, что он увидит малый свет. С него сняли повязку, и Пьер, как во сне, увидал в слабом свете спиртового огня несколько людей, которые, в таких же фартуках, как и ритор, стояли против него и держали шпаги, направленные в его грудь. Между ними стоял человек в белой окровавленной рубашке. Увидав это, Пьер грудью надвинулся вперед на шпаги, желая, чтобы они вонзились в него. Но шпаги отстранились от него, и ему тотчас же опять надели повязку. | “Yes, yes, I agree,” and with a beaming, childlike smile, his fat chest uncovered, stepping unevenly and timidly in one slippered and one booted foot, he advanced, while Willarski held a sword to his bare chest. He was conducted from that room along passages that turned backwards and forwards and was at last brought to the doors of the Lodge. Willarski coughed, he was answered by the Masonic knock with mallets, the doors opened before them. A bass voice (Pierre was still blindfold) questioned him as to who he was, when and where he was born, and so on. Then he was again led somewhere still blindfold, and as they went along he was told allegories of the toils of his pilgrimage, of holy friendship, of the Eternal Architect of the universe, and of the courage with which he should endure toils and dangers. During these wanderings, Pierre noticed that he was spoken of now as the “Seeker,” now as the “Sufferer,” and now as the “Postulant,” to the accompaniment of various knockings with mallets and swords. As he was being led up to some object he noticed a hesitation and uncertainty among his conductors. He heard those around him disputing in whispers and one of them insisting that he should be led along a certain carpet. After that they took his right hand, placed it on something, and told him to hold a pair of compasses to his left breast with the other hand and to repeat after someone who read aloud an oath of fidelity to the laws of the Order. The candles were then extinguished and some spirit lighted, as Pierre knew by the smell, and he was told that he would now see the lesser light. The bandage was taken off his eyes and, by the faint light of the burning spirit, Pierre, as in a dream, saw several men standing before him, wearing aprons like the Rhetor’s and holding swords in their hands pointed at his breast. Among them stood a man whose white shirt was stained with blood. On seeing this, Pierre moved forward with his breast toward the swords, meaning them to pierce it. But the swords were drawn back from him and he was at once blindfolded again. |
| — Теперь ты видел малый свет, — сказал ему чей-то голос. Потом опять зажгли свечи, сказали, что ему надо видеть полный свет, и опять сняли повязку, и более десяти голосов вдруг сказали: sic transit gloria mundi 1. | “Now thou hast seen the lesser light,” uttered a voice. Then the candles were relit and he was told that he would see the full light; the bandage was again removed and more than ten voices said together: “Sic transit gloria mundi.” |
| Пьер понемногу стал приходить в себя и оглядывать комнату, где он был, и находившихся в ней людей. Вокруг длинного стола, покрытого черным, сидело человек двенадцать, всё в тех же одеяниях, как и те, которых он прежде видел. Некоторых Пьер знал по петербургскому обществу. На председательском месте сидел незнакомый молодой человек, в особом кресте на шее. По правую руку сидел итальянец-аббат, которого Пьер видел два года тому назад у Анны Павловны. Еще был один весьма важный сановник и один швейцарец-гувернер, живший прежде у Курагиных. Все торжественно молчали, слушая слова председателя, державшего в руке молоток. В стене была вделана горящая звезда; с одной стороны стола был небольшой ковер с различными изображениями, с другой стороны было что-то вроде алтаря с Евангелием и черепом. Кругом стола было семь больших, вроде церковных, подсвечников. Двое из братьев подвели Пьера к алтарю, поставили ему ноги в прямоугольное положение и приказали ему лечь, говоря, что он повергается к вратам храма. | Pierre gradually began to recover himself and looked about at the room and at the people in it. Round a long table covered with black sat some twelve men in garments like those he had already seen. Some of them Pierre had met in Petersburg society. In the President’s chair sat a young man he did not know, with a peculiar cross hanging from his neck. On his right sat the Italian abbe whom Pierre had met at Anna Pavlovna’s two years before. There were also present a very distinguished dignitary and a Swiss who had formerly been tutor at the Kuragins’. All maintained a solemn silence, listening to the words of the President, who held a mallet in his hand. Let into the wall was a star-shaped light. At one side of the table was a small carpet with various figures worked upon it, at the other was something resembling an altar on which lay a Testament and a skull. Round it stood seven large candlesticks like those used in churches. Two of the brothers led Pierre up to the altar, placed his feet at right angles, and bade him lie down, saying that he must prostrate himself at the Gates of the Temple. |
| — Он прежде должен получить лопату, — сказал шепотом один из братьев. | “He must first receive the trowel,” whispered one of the brothers. |
| — Ах! полноте, пожалуйста, — сказал другой. | “Oh, hush, please!” said another. |
| Пьер растерянными близорукими глазами, не повинуясь, оглянулся вокруг себя, и вдруг на него нашло сомнение: «Где я? Что я делаю? Не смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?» Но сомнение это продолжалось только одно мгновение. Пьер оглянулся на серьезные лица окружавших его людей, вспомнил все, что он уже прошел, и понял, что нельзя остановиться на половине дороги. Он ужаснулся своему сомнению и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления, повергся к вратам храма. И действительно, чувство умиления, еще сильнейшего, чем прежде, нашло на него. Когда он пролежал несколько времени, ему велели встать и надели на него такой же белый кожаный фартук, какие были на других, дали ему в руки лопату и три пары перчаток, и тогда великий мастер обратился к нему. Он сказал ему, чтобы он старался ничем не запятнать белизну этого фартука, представляющего крепость и непорочность; потом о невыясненной лопате сказал, чтоб он трудился ею очищать свое сердце от пороков и снисходительно заглаживать ею сердце ближнего. Потом про первые перчатки мужские сказал, что значения их он не может знать, но должен хранить их, про другие перчатки мужские сказал, что он должен надевать их в собраниях, и, наконец про третьи, женские, перчатки сказал: | Pierre, perplexed, looked round with his shortsighted eyes without obeying, and suddenly doubts arose in his mind. “Where am I? What am I doing? Aren’t they laughing at me? Shan’t I be ashamed to remember this?” But these doubts only lasted a moment. Pierre glanced at the serious faces of those around, remembered all he had already gone through, and realized that he could not stop halfway. He was aghast at his hesitation and, trying to arouse his former devotional feeling, prostrated himself before the Gates of the Temple. And really, the feeling of devotion returned to him even more strongly than before. When he had lain there some time, he was told to get up, and a white leather apron, such as the others wore, was put on him: he was given a trowel and three pairs of gloves, and then the Grand Master addressed him. He told him that he should try to do nothing to stain the whiteness of that apron, which symbolized strength and purity; then of the unexplained trowel, he told him to toil with it to cleanse his own heart from vice, and indulgently to smooth with it the heart of his neighbor. As to the first pair of gloves, a man’s, he said that Pierre could not know their meaning but must keep them. The second pair of man’s gloves he was to wear at the meetings, and finally of the third, a pair of women’s gloves, he said: |
| — Любезный брат, и сии женские перчатки вам определены суть. Отдайте их той женщине, которую вы будете почитать больше всех. Сим даром уверите в непорочности сердца вашего ту, которую изберете вы себе в достойную каменщицу. — Помолчав несколько времени, прибавил: — Но соблюди, любезный брат, да не украшают перчатки сии рук нечистых. — В то время как великий мастер произносил эти последние слова, Пьеру показалось, что председатель смутился. Пьер смутился еще больше, покраснел до слез, как краснеют дети, беспокойно стал оглядываться, и произошло неловкое молчание. | “Dear brother, these woman’s gloves are intended for you too. Give them to the woman whom you shall honor most of all. This gift will be a pledge of your purity of heart to her whom you select to be your worthy helpmeet in Masonry.” And after a pause, he added: “But beware, dear brother, that these gloves do not deck hands that are unclean.” While the Grand Master said these last words it seemed to Pierre that he grew embarrassed. Pierre himself grew still more confused, blushed like a child till tears came to his eyes, began looking about him uneasily, and an awkward pause followed. |
| Молчание это было прервано одним из братьев, который, подведя Пьера к ковру, начал из тетради читать ему объяснение всех изображенных на нем фигур: солнца, луны, молотка, отвеса, лопаты, дикого и кубического камня, столба, трех окон и т. д. Потом Пьеру назначили его место, показали ему знаки ложи, сказали входное слово и, наконец, позволили сесть. Великий мастер начал читать устав. Устав был очень длинен, и Пьер от радости, волнения и стыда не был в состоянии понимать того, что читали. Он вслушался только в последние слова устава, которые запомнились ему. | This silence was broken by one of the brethren, who led Pierre up to the rug and began reading to him from a manuscript book an explanation of all the figures on it: the sun, the moon, a hammer, a plumb line, a trowel, a rough stone and a squared stone, a pillar, three windows, and so on. Then a place was assigned to Pierre, he was shown the signs of the Lodge, told the password, and at last was permitted to sit down. The Grand Master began reading the statutes. They were very long, and Pierre, from joy, agitation, and embarrassment, was not in a state to understand what was being read. He managed to follow only the last words of the statutes and these remained in his mind. |
| — «В наших храмах мы не знаем других степеней, — читал великий мастер, — кроме тех, которые находятся между добродетелью и пороком. Берегись делать какое-нибудь различие, могущее нарушить равенство. Лети на помощь к брату, кто бы он ни был, настави заблуждающего, подними упадающего и не питай никогда злобы или вражды на брата. Будь ласков и приветлив. Возбуждай во всех сердцах огнь добродетели. Дели счастье с ближним твоим, и да не возмутит никогда зависть чистого сего наслаждения. | “In our temples we recognize no other distinctions,” read the Grand Master, “but those between virtue and vice. Beware of making any distinctions which may infringe equality. Fly to a brother’s aid whoever he may be, exhort him who goeth astray, raise him that falleth, never bear malice or enmity toward thy brother. Be kindly and courteous. Kindle in all hearts the flame of virtue. Share thy happiness with thy neighbor, and may envy never dim the purity of that bliss. |
| Прощай врагу твоему, не мсти ему, разве только деланием ему добра. Исполнив таким образом высший закон, ты обрящешь следы древнего, утраченного тобой величества», — кончил он и, привстав, обнял Пьера и поцеловал его. | Forgive thy enemy, do not avenge thyself except by doing him good. Thus fulfilling the highest law thou shalt regain traces of the ancient dignity which thou hast lost.” He finished and, getting up, embraced and kissed Pierre, |
| Пьер со слезами радости на глазах смотрел вокруг себя, не зная, что отвечать на поздравления и возобновления знакомств, с которыми окружили его. Он не признавал никаких знакомств; во всех людях этих он видел только братьев, с которыми сгорал нетерпением приняться заe дело. | who, with tears of joy in his eyes, looked round him, not knowing how to answer the congratulations and greetings from acquaintances that met him on all sides. He acknowledged no acquaintances but saw in all these men only brothers, and burned with impatience to set to work with them. |
| Великий мастер стукнул молотком, все сели по местам, и один прочел поучение о необходимости смирения. | The Grand Master rapped with his mallet. All the Masons sat down in their places, and one of them read an exhortation on the necessity of humility. |
| Великий мастер предложил исполнить последнюю обязанность, и важный сановник, который носил звание собирателя милостыни, стал обходить братьев. Пьеру хотелось записать в лист милостыни все деньги, которые у него были, но он боялся этим выказать гордость и записал столько же, сколько записывали другие. | The Grand Master proposed that the last duty should be performed, and the distinguished dignitary who bore the title of “Collector of Alms” went round to all the brothers. Pierre would have liked to subscribe all he had, but fearing that it might look like pride subscribed the same amount as the others. |
| Заседание было кончено, и по возвращении домой Пьеру казалось, что он приехал из какого-то дальнего путешествия, где он провел десятки лет, совершенно изменился и отстал от прежнего порядка и привычек жизни. | The meeting was at an end, and on reaching home Pierre felt as if he had returned from a long journey on which he had spent dozens of years, had become completely changed, and had quite left behind his former habits and way of life. |
| V | V |
| На другой день после приема в ложу Пьер сидел дома, читая книгу и стараясь вникнуть в значение квадрата, изображавшего одной своей стороною Бога, другою нравственное, третьею физическое и четвертою смешанное. Изредка он отрывался от книги и квадрата и в воображении своем составлял себе новый план жизни. Вчера в ложе ему сказали, что до сведения государя дошел слух о дуэли и что Пьеру благоразумнее было бы удалиться из Петербурга. Пьер предполагал ехать в свои южные имения и заняться там своими крестьянами. Он радостно обдумывал эту новую жизнь, когда неожиданно в комнату вошел князь Василий. | The day after he had been received into the Lodge, Pierre was sitting at home reading a book and trying to fathom the significance of the Square, one side of which symbolized God, another moral things, a third physical things, and the fourth a combination of these. Now and then his attention wandered from the book and the Square and he formed in imagination a new plan of life. On the previous evening at the Lodge, he had heard that a rumor of his duel had reached the Emperor and that it would be wiser for him to leave Petersburg. Pierre proposed going to his estates in the south and there attending to the welfare of his serfs. He was joyfully planning this new life, when Prince Vasili suddenly entered the room. |
| — Мой друг, что ты наделал в Москве? За что ты поссорился с Лелей, mon cher? 1 Ты в заблуждении, — сказал князь Василий, входя в комнату. — Я все узнал, я могу тебе сказать верно, что Элен невинна перед тобой, как Христос перед жидами. | “My dear fellow, what have you been up to in Moscow? Why have you quarreled with Helene, mon cher? You are under a delusion,” said Prince Vasili, as he entered. “I know all about it, and I can tell you positively that Helene is as innocent before you as Christ was before the Jews.” |
| Пьер хотел отвечать, но он перебил его: | Pierre was about to reply, but Prince Vasili interrupted him. |
| — И зачем ты не обратился прямо и просто ко мне, как к другу? Я все знаю, я все понимаю, — сказал он, — ты вел себя, как прилично человеку, дорожащему своей честью; может быть, слишком поспешно, но об этом мы не будем судить. Одно ты пойми, в какое ты ставишь положение ее и меня в глазах всего общества и даже двора, — прибавил он, понизив голос. — Она живет в Москве, ты здесь. Полно, мой милый, — он потянул его вниз за руку, — здесь одно недоразуменье; ты сам, я думаю, чувствуешь. Напиши сейчас со мною письмо, и она приедет сюда, все объяснится, и все эти толки кончатся, а то, я тебе скажу, ты очень легко можешь пострадать, мой милый. | “And why didn’t you simply come straight to me as to a friend? I know all about it and understand it all,” he said. “You behaved as becomes a man values his honor, perhaps too hastily, but we won’t go into that. But consider the position in which you are placing her and me in the eyes of society, and even of the court,” he added, lowering his voice. “She is living in Moscow and you are here. Remember, dear boy,” and he drew Pierre’s arm downwards, “it is simply a misunderstanding. I expect you feel it so yourself. Let us write her a letter at once, and she’ll come here and all will be explained, or else, my dear boy, let me tell you it’s quite likely you’ll have to suffer for it.” |
| Князь Василий внушительно взглянул на Пьера. | Prince Vasili gave Pierre a significant look. |
| — Мне из хороших источников известно, что вдовствующая императрица принимает живой интерес во всем этом деле. Ты знаешь, она очень милостива к Элен. | “I know from reliable sources that the Dowager Empress is taking a keen interest in the whole affair. You know she is very gracious to Helene.” |
| Несколько раз Пьер собирался говорить, но, с одной стороны, князь Василий не допускал его до этого, поспешно перебивая разговор, с другой стороны — сам Пьер боялся начать говорить не в том тоне решительного отказа и несогласия, в котором он твердо решился отвечать своему тестю. Кроме того, слова масонского устава: «буди ласков и приветлив» — вспоминались ему. Он морщился, краснел, вставал и опускался, работая над собою в самом трудном для него в жизни деле — сказать неприятное в глаза человеку, сказать не то, чего ожидал этот человек, кто бы он ни был. Он так привык повиноваться этому тону небрежной самоуверенности князя Василия, что и теперь он чувствовал, что не в силах будет противостоять ей; но он чувствовал, что от того, что он скажет сейчас, будет зависеть вся дальнейшая судьба его: пойдет ли он по старой, прежней дороге, или по той новой, которая так привлекательно была указана ему масонами и на которой он твердо верил, что найдет возрождение к новой жизни. | Pierre tried several times to speak, but, on one hand, Prince Vasili did not let him and, on the other, Pierre himself feared to begin to speak in the tone of decided refusal and disagreement in which he had firmly resolved to answer his father-in-law. Moreover, the words of the Masonic statutes, “be kindly and courteous,” recurred to him. He blinked, went red, got up and sat down again, struggling with himself to do what was for him the most difficult thing in life – to say an unpleasant thing to a man’s face, to say what the other, whoever he might be, did not expect. He was so used to submitting to Prince Vasili’s tone of careless self-assurance that he felt he would be unable to withstand it now, but he also felt that on what he said now his future depended – whether he would follow the same old road, or that new path so attractively shown him by the Masons, on which he firmly believed he would be reborn to a new life. |
| — Ну, мой милый, — шутливо сказал князь Василий, — скажи же мне «да», и я от себя напишу ей, и мы убьем жирного тельца. — Но князь Василий не успел договорить своей шутки, как Пьер с бешенством в лице, которое напоминало его отца, не глядя в глаза собеседнику, проговорил тихим шепотом: | “Now, dear boy,” said Prince Vasili playfully, “say ‘yes,’ and I’ll write to her myself, and we will kill the fatted calf.” But before Prince Vasili had finished his playful speech, Pierre, without looking at him, and with a kind of fury that made him like his father, muttered in a whisper: |
| — Князь, я вас не звал к себе, идите, пожалуйста, идите! — Он вскочил и отворил для него дверь. — Идите же, — повторил он, сам себе не веря и радуясь выражению смущенности и страха, показавшемуся на лице князя Василия. | “Prince, I did not ask you here. Go, please go!” And he jumped up and opened the door for him. “Go!” he repeated, amazed at himself and glad to see the look of confusion and fear that showed itself on Prince Vasili’s face. |
| — Что с тобой? Ты болен? | “What’s the matter with you? Are you ill?” |
| — Идите! — еще раз проговорил угрожающий голос. И князь Василий должен был уехать, не получив никакого объяснения. | “Go!” the quivering voice repeated. And Prince Vasili had to go without receiving any explanation. |
| Через неделю Пьер, простившись с новыми друзьями масонами и оставив им большие суммы на милостыни, уехал в свои имения. Его новые братья дали ему письма в Киев и Одессу, к тамошним масонам, и обещали писать ему и руководить его в его новой деятельности. | A week later, Pierre, having taken leave of his new friends, the Masons, and leaving large sums of money with them for alms, went away to his estates. His new brethren gave him letters to the Kiev and Odessa Masons and promised to write to him and guide him in his new activity. |
| VI | VI |
| Дело Пьера с Долоховым было замято, и несмотря на тогдашнюю строгость государя в отношении дуэлей, ни оба противника, ни их секунданты не пострадали. Но история дуэли, подтвержденная разрывом Пьера с своей женой, разгласилась в обществе. Пьер, на которого смотрели снисходительно, покровительственно, когда он был незаконным сыном, которого ласкали и прославляли, когда он был лучшим женихом Российской империи, после своей женитьбы, когда невестам и матерям нечего было ожидать от него, сильно потерял во мнении общества, тем более что он не умел и не желал заискивать общественного благоволения. Теперь его одного обвиняли в происшедшем, говорили, что он бестолковый ревнивец, подверженный таким же припадкам кровожадного бешенства, как и его отец. И когда после отъезда Пьера Элен вернулась в Петербург, она была не только радушно, но с оттенком почтительности, относившейся к ее несчастию, принята всеми своими знакомыми. Когда разговор заходил о ее муже, Элен принимала достойное выражение, которое она — хотя и не понимая его значения, — по свойственному ей такту, усвоила себе. Выражение это говорило, что она решилась, не жалуясь, переносить свое несчастие и что ее муж есть крест, посланный ей от Бога. Князь Василий откровеннее высказывал свое мнение. Он пожимал плечами, когда разговор заходил о Пьере, и, указывая на лоб, говорил: | The duel between Pierre and Dolokhov was hushed up and, in spite of the Emperor’s severity regarding duels at that time, neither the principals nor their seconds suffered for it. But the story of the duel, confirmed by Pierre’s rupture with his wife, was the talk of society. Pierre who had been regarded with patronizing condescension when he was an illegitimate son, and petted and extolled when he was the best match in Russia, had sunk greatly in the esteem of society after his marriage – when the marriageable daughters and their mothers had nothing to hope from him – especially as he did not know how, and did not wish, to court society’s favor. Now he alone was blamed for what had happened, he was said to be insanely jealous and subject like his father to fits of bloodthirsty rage. And when after Pierre’s departure Helene returned to Petersburg, she was received by all her acquaintances not only cordially, but even with a shade of deference due to her misfortune. When conversation turned on her husband Helene assumed a dignified expression, which with characteristic tact she had acquired though she did not understand its significance. This expression suggested that she had resolved to endure her troubles uncomplainingly and that her husband was a cross laid upon her by God. Prince Vasili expressed his opinion more openly. He shrugged his shoulders when Pierre was mentioned and, pointing to his forehead, remarked: |
| — Un cerveau fêlé — je le disais toujours 1. | “A bit touched – I always said so.” |
| — Я вперед сказала, — говорила Анна Павловна о Пьере, — я тогда же сейчас сказала, и прежде всех (она настаивала на своем первенстве), что это безумный молодой человек, испорченный развратными идеями века. Я тогда еще сказала это, когда все восхищались им и он только приехал из-за границы и, помните, у меня как-то вечером представлял из себя какого-то Марата. Чем же кончилось? Я тогда еще не желала этой свадьбы и предсказала все, что случится. | “I said from the first,” declared Anna Pavlovna referring to Pierre, “I said at the time and before anyone else” (she insisted on her priority) “that that senseless young man was spoiled by the depraved ideas of these days. I said so even at the time when everybody was in raptures about him, when he had just returned from abroad, and when, if you remember, he posed as a sort of Marat at one of my soirees. And how has it ended? I was against this marriage even then and foretold all that has happened.” |
| Анна Павловна по-прежнему давала у себя в свободные дни такие вечера, как и прежде, и такие, какие она одна имела дар устраивать, — вечера, на которых, во-первых, собиралась la crème de la véritable bonne société, la fine fleur de l’essence intellectuelle de la société de Pétersbourg 2, как говорила сама Анна Павловна. Кроме этого утонченного выбора общества, вечера Анны Павловны отличались еще тем, что всякий раз на своем вечере Анна Павловна подавала своему обществу какое-нибудь новое, интересное лицо и что нигде, как на этих вечерах, не высказывался так очевидно и твердо градус политического термометра, на котором стояло настроение придворного легитимистского петербургского общества. | Anna Pavlovna continued to give on free evenings the same kind of soirees as before – such as she alone had the gift of arranging – at which was to be found “the cream of really good society, the bloom of the intellectual essence of Petersburg,” as she herself put it. Besides this refined selection of society Anna Pavlovna’s receptions were also distinguished by the fact that she always presented some new and interesting person to the visitors and that nowhere else was the state of the political thermometer of legitimate Petersburg court society so dearly and distinctly indicated. |
| В конце 1806 года, когда получены были уже все печальные подробности об уничтожении Наполеоном прусской армии под Иеной и Ауерштетом и о сдаче большей части прусских крепостей, когда войска наши уж вступили в Пруссию и началась наша вторая война с Наполеоном, Анна Павловна собрала у себя вечер. La crème de la véritable bonne société 3 состояла из обворожительной и несчастной, покинутой мужем Элен, из Mortemart’a, обворожительного князя Ипполита, только что приехавшего из Вены, двух дипломатов, тетушки, одного молодого человека, пользовавшегося в гостиной наименованием просто d’un homme de beaucoup de mérite 4, одной вновь пожалованной фрейлины с матерью и некоторых других менее заметных особ. | Toward the end of 1806, when all the sad details of Napoleon’s destruction of the Prussian army at Jena and Auerstadt and the surrender of most of the Prussian fortresses had been received, when our troops had already entered Prussia and our second war with Napoleon was beginning, Anna Pavlovna gave one of her soirees. The “cream of really good society” consisted of the fascinating Helene, forsaken by her husband, Mortemart, the delightful Prince Hippolyte who had just returned from Vienna, two diplomatists, the old aunt, a young man referred to in that drawing room as “a man of great merit” (un homme de beaucoup de merite), a newly appointed maid of honor and her mother, and several other less noteworthy persons. |
| Лицо, которым, как новинкой, угащивала в этот вечер Анна Павловна своих гостей, был Борис Друбецкой, только что приехавший курьером из прусской армии и в прусской армии находившийся адъютантом у очень важного лица. | The novelty Anna Pavlovna was setting before her guests that evening was Boris Drubetskoy, who had just arrived as a special messenger from the Prussian army and was aide-de-camp to a very important personage. |
| Градус политического термометра, указанный на этом вечере обществу, был следующий: сколько бы все европейские государи и полководцы ни старались потворствовать Бонапартию, для того чтобы сделать мне и вообще нам эти неприятности и огорчения, мнение наше насчет Бонапартия не может измениться. Мы не перестанем высказывать свой непритворный на этот счет образ мыслей и можем сказать только прусскому королю и другим: «Тем хуже для вас. Tu l’as voulu, George Dandin 5, вот и все, что мы можем сказать». Вот что указывал политический термометр на вечере Анны Павловны. Когда Борис, который должен был быть поднесен гостям, вошел в гостиную, уже почти все общество было в сборе, и разговор, руководимый Анной Павловной, шел о наших дипломатических сношениях с Австрией и о надежде на союз с нею. | The temperature shown by the political thermometer to the company that evening was this: “Whatever the European sovereigns and commanders may do to countenance Bonaparte, and to cause me, and us in general, annoyance and mortification, our opinion of Bonaparte cannot alter. We shall not cease to express our sincere views on that subject, and can only say to the King Prussia and others: ‘So much the worse for you. Tu l’as voulu, George Dandin,’ that’s all we have to say about it!” When Boris, who was to be served up to the guests, entered the drawing room, almost all the company had assembled, and the conversation, guided by Anna Pavlovna, was about our diplomatic relations with Austria and the hope of an alliance with her. |
| Борис в щегольском адъютантском мундире, возмужавший, свежий и румяный, свободно вошел в гостиную и был отведен, как следовало, для приветствия к тетушке и снова присоединен к общему кружку. | Boris, grown more manly and looking fresh, rosy and self-possessed, entered the drawing room elegantly dressed in the uniform of an aide-de-camp and was duly conducted to pay his respects to the aunt and then brought back to the general circle. |
| Анна Павловна дала поцеловать ему свою сухую руку, познакомила его с некоторыми незнакомыми ему лицами и каждого шепотом определила ему. — Le prince Hyppolite Kouraguine — charmant jeune homme. M-r Kroug, chargé d’affaires de Kopenhague — un esprit profond, — и просто: M-r Shittoff, un homme de beaucoup de mérite 6, — про того, который носил это наименование. | Anna Pavlovna gave him her shriveled hand to kiss and introduced him to several persons whom he did not know, giving him a whispered description of each. charge d’affaires from Copenhagen – a profound intellect,” and simply, “Mr. Shitov – a man of great merit” – this of the man usually so described. |
| Борис за это время своей службы благодаря заботам Анны Михайловны, собственным вкусам и свойствам своего сдержанного характера успел поставить себя в самое выгодное положение по службе. Он находился адъютантом при весьма важном лице, имел весьма важное поручение в Пруссию и только что возвратился оттуда курьером. Он вполне усвоил себе ту понравившуюся ему в Ольмюце неписаную субординацию, по которой прапорщик мог стоять без сравнения выше генерала и по которой для успеха на службе были нужны не усилия, не труды, не храбрость, не постоянство, а нужно было только умение обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, — и он часто удивлялся своим быстрым успехам и тому, как другие могли не понимать этого. Вследствие этого открытия его весь образ жизни его, все отношения с прежними знакомыми, все его планы на будущее совершенно изменились. Он был не богат, но последние свои деньги он употреблял на то, чтобы быть одетым лучше других; он скорее лишил бы себя многих удовольствий, чем позволил бы себе ехать в дурном экипаже или показаться в старом мундире на улицах Петербурга. Сближался он и искал знакомств только с людьми, которые были выше его и потому могли быть ему полезны. Он любил Петербург и презирал Москву. Воспоминание о доме Ростовых и о его детской любви к Наташе было ему неприятно, и он с самого отъезда в армию ни разу не был у Ростовых. В гостиной Анны Павловны, в которой присутствовать он считал за важное повышение по службе, он теперь тотчас же понял свою роль и предоставил Анне Павловне воспользоваться тем интересом, который в нем заключался, внимательно наблюдая каждое лицо и оценивая выгоды и возможности сближения с каждым из них. Он сел на указанное ему место подле красивой Элен и вслушивался в общий разговор: | Thanks to Anna Mikhaylovna’s efforts, his own tastes, and the peculiarities of his reserved nature, Boris had managed during his service to place himself very advantageously. He was aide-de-camp to a very important personage, had been sent on a very important mission to Prussia, and had just returned from there as a special messenger. He had become thoroughly conversant with that unwritten code with which he had been so pleased at Olmutz and according to which an ensign might rank incomparably higher than a general, and according to which what was needed for success in the service was not effort or work, or courage, or perseverance, but only the knowledge of how to get on with those who can grant rewards, and he was himself often surprised at the rapidity of his success and at the inability of others to understand these things. In consequence of this discovery his whole manner of life, all his relations with old friends, all his plans for his future, were completely altered. He was not rich, but would spend his last groat to be better dressed than others, and would rather deprive himself of many pleasures than allow himself to be seen in a shabby equipage or appear in the streets of Petersburg in an old uniform. He made friends with and sought the acquaintance of only those above him in position and who could therefore be of use to him. He liked Petersburg and despised Moscow. The remembrance of the Rostovs’ house and of his childish love for Natasha was unpleasant to him and he had not once been to see the Rostovs since the day of his departure for the army. To be in Anna Pavlovna’s drawing room he considered an important step up in the service, and he at once understood his role, letting his hostess make use of whatever interest he had to offer. He himself carefully scanned each face, appraising the possibilities of establishing intimacy with each of those present, and the advantages that might accrue. He took the seat indicated to him beside the fair Helene and listened to the general conversation. |
| «Vienne trouve les bases du traité proposé tellement hors d’atteinte, qu’on ne saurait y parvenir même par une continuité de succès les plus brillants, et elle met en doute les moyens qui pourraient nous les procurer». C’est la phrase authentique du cabinet de Vienne, — говорил датский chargé d’affaires 7. | “Vienna considers the bases of the proposed treaty so unattainable that not even a continuity of most brilliant successes would secure them, and she doubts the means we have of gaining them. That is the actual phrase used by the Vienna cabinet,” said the Danish charge d’affaires. |
| — C’est le doute qui est flatteur! — сказал с тонкой улыбкой l’homme à l’esprit profond 8. | “The doubt is flattering,” said “the man of profound intellect,” with a subtle smile. |
| — Il faut distinguer entre le cabinet de Vienne et l’Empereur d’Autriche, — сказал Mortemart. — L’Empereur d’Autriche n’a jamais pu penser à une chose pareille, ce, n’est que le cabinet qui le dit 9. | “We must distinguish between the Vienna cabinet and the Emperor of Austria,” said Mortemart. “The Emperor of Austria can never have thought of such a thing, it is only the cabinet that says it.” |
| — Eh, mon cher vicomte, — вмешалась Анна Павловна, — l’Urope (она почему-то выговаривала l’Urope, как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить говоря с французом), l’Urope ne sera jamais notre alliée sincère 10. | “Ah, my dear vicomte,” put in Anna Pavlovna, “L’Urope” (for some reason she called it Urope as if that were a specially refined French pronunciation which she could allow herself when conversing with a Frenchman), “L’Urope ne sera jamais notre alliee sincere.”* |
| *”Europe will never be our sincere ally.” | |
| Вслед за этим Анна Павловна навела разговор на мужество и твердость прусского короля, с тем чтобы ввести в дело Бориса. | After that Anna Pavlovna led up to the courage and firmness of the King of Prussia, in order to draw Boris into the conversation. |
| Борис внимательно слушал того, кто говорил, ожидая своего череда, но вместе с тем успевал несколько раз оглядываться на свою соседку, красавицу Элен, которая с улыбкой несколько раз встретилась глазами с красивым молодым адъютантом. | Boris listened attentively to each of the speakers, awaiting his turn, but managed meanwhile to look round repeatedly at his neighbor, the beautiful Helene, whose eyes several times met those of the handsome young aide-de-camp with a smile. |
| Весьма естественно, говоря о положении Пруссии, Анна Павловна попросила Бориса рассказать свое путешествие в Глогау и положение, в котором он нашел прусское войско. Борис, не торопясь, чистым и правильным французским языком, рассказал весьма много интересных подробностей о войсках, о дворе, во все время своего рассказа старательно избегая заявления своего мнения насчет тех фактов, которые он передавал. На несколько времени Борис завладел общим вниманием, и Анна Павловна чувствовала, что ее угощенье новинкой было принято с удовольствием всеми гостями. Более всех внимания к рассказу Бориса выказала Элен. Она несколько раз спрашивала его о некоторых подробностях его поездки и, казалось, весьма была заинтересована положением прусской армии. Как только он кончил, она с своей обычной улыбкой обратилась к нему. | Speaking of the position of Prussia, Anna Pavlovna very naturally asked Boris to tell them about his journey to Glogau and in what state he found the Prussian army. Boris, speaking with deliberation, told them in pure, correct French many interesting details about the armies and the court, carefully abstaining from expressing an opinion of his own about the facts he was recounting. For some time he engrossed the general attention, and Anna Pavlovna felt that the novelty she had served up was received with pleasure by all her visitors. The greatest attention of all to Boris’ narrative was shown by Helene. She asked him several questions about his journey and seemed greatly interested in the state of the Prussian army. As soon as he had finished she turned to him with her usual smile. |
| — Il faut absolument que vous veniez me voir 11, — сказала она ему таким тоном, как будто по некоторым соображениям, которые он не мог знать, это было совершенно необходимо. — Mardi entre les 8 et 9 heures. Vous me ferez grand plaisir 12. | “You absolutely must come and see me,” she said in a tone that implied that, for certain considerations he could not know of, this was absolutely necessary. “On Tuesday between eight and nine. It will give me great pleasure.” |
| Борис обещал исполнить ее желание и хотел вступить с ней в разговор, когда Анна Павловна отозвала его под предлогом тетушки, которая желала его слышать. | Boris promised to fulfill her wish and was about to begin a conversation with her, when Anna Pavlovna called him away on the pretext that her aunt wished to hear him. |
| — Вы ведь знаете ее мужа? — сказала Анна Павловна, закрыв глаза и грустным жестом указывая на Элен. — Ах, это такая несчастная и прелестная женщина! Не говорите при ней о нем, пожалуйста, не говорите. Ей слишком тяжело! | “You know her husband, of course?” said Anna Pavlovna, closing her eyes and indicating Helene with a sorrowful gesture. “Ah, she is such an unfortunate and charming woman! Don’t mention him before her – please don’t! It is too painful for her!” |
| VII | VII |
| Когда Борис и Анна Павловна вернулись к общему кружку, разговором в нем завладел князь Ипполит. Он, выдвинувшись вперед на кресле, сказал: | When Boris and Anna Pavlovna returned to the others Prince Hippolyte had the ear of the company. Bending forward in his armchair he said: “Le Roi de Prusse!” and having said this laughed. Everyone turned toward him. |
| — Le Roi de Prusse! 1 — и, сказав это, засмеялся. Все обратились к нему. — Le Roi de Prusse? — спросил Ипполит, опять засмеялся и опять спокойно и серьезно уселся в глубине своего кресла. Анна Павловна подождала его немного, но так как Ипполит решительно, казалось, не хотел больше говорить, она начала речь о том, как безбожный Бонапарт похитил в Потсдаме шпагу Великого Фридриха. | “Le Roi de Prusse?” Hippolyte said interrogatively, again laughing, and then calmly and seriously sat back in his chair. Anna Pavlovna waited for him to go on, but as he seemed quite decided to say no more she began to tell of how at Potsdam the impious Bonaparte had stolen the sword of Frederick the Great. |
| — C’est l’épée de Frédéric le Grand, que je… 2 — начала было она, но Ипполит перебил ее словами: | “It is the sword of Frederick the Great which I…” she began, but Hippolyte interrupted her with the words: |
| — Le Roi de Prusse… — и опять, как только к нему обратились, извинился и замолчал. Анна Павловна поморщилась. Mortemart, приятель Ипполита, решительно обратился к нему: | “Le Roi de Prusse…” and again, as soon as soon as all turned toward him, excused himself and said no more. Anna Pavlovna frowned. Mortemart, Hippolyte’s friend, addressed him firmly. |
| — Voyons à qui en avez vous avec votre Roi de Prusse? 3 | “Come now, what about your Roi de Prusse?” |
| Ипполит засмеялся так, как будто ему стыдно было своего смеха. | Hippolyte laughed as if ashamed of laughing. |
| — Non, ce n’est rien, je voulais dire seulement… 4 (Он намерен был повторить шутку, которую он слышал в Вене и которую он целый вечер собирался поместить.) Je voulais dire seulement, que nous avons tort de faire la guerre pour le Roi de Prusse 5. | “Oh, it’s nothing. I only wished to say…” (he wanted to repeat a joke he had heard in Vienna and which he had been trying all that evening to get in) “I only wished to say that we are wrong to fight pour le Roi de Prusse!” |
| Борис осторожно улыбнулся так, что его улыбка могла быть отнесена к насмешке или к одобрению шутки, смотря по тому, как будет принята она. Все засмеялись. | Boris smiled circumspectly, so that it might be taken as ironical or appreciative according to the way the joke was received. Everybody laughed. |
| — Il est très mauvais, votre jeu de mot, très spirituel, mais injuste, — грозя сморщенным пальчиком, сказала Анна Павловна. — Nous ne faisons pas la guerre pour le Roi de Prusse, mais pour les bons principes. Ah, le méchant, ce prince Hyppolite! 6 — сказала она. | “Your joke is too bad, it’s witty but unjust,” said Anna Pavlovna, shaking her little shriveled finger at him. “We are not fighting pour le Roi de Prusse, but for right principles. Oh, that wicked Prince Hippolyte!” she said. |
| Разговор не утихал целый вечер, обращаясь преимущественно около политических новостей. В конце вечера он особенно оживился, когда дело зашло о наградах, пожалованных государем. | The conversation did not flag all evening and turned chiefly on the political news. It became particularly animated toward the end of the evening when the rewards bestowed by the Emperor were mentioned. |
| — Ведь получил же в прошлом году NN. табакерку с портретом, — говорил l’homme à l’esprit profond 7, — почему же SS. не может получить той же награды? | “You know N – N – received a snuffbox with the portrait last year?” said “the man of profound intellect.” “Why shouldn’t S – S – get the same distinction?” |
| — Je vous demande pardon, une tabatière avec le portrait de l’Empereur est une récompense, mais point une distinction, — сказал дипломат, — un cadeau plutôt 8. | “Pardon me! A snuffbox with the Emperor’s portrait is a reward but not a distinction,” said the diplomatist – “a gift, rather.” |
| — Il y eu plutôt des antécédents, je vous citerai Schwarzenberg 9. | “There are precedents, I may mention Schwarzenberg.” |
| — C’est impossible 10, — возражал ему другой. | “It’s impossible,” replied another. |
| — Пари. Le grand cordon, c’est différent… 11 | “Will you bet? The ribbon of the order is a different matter….” |
| Когда все поднялись, чтобы уезжать, Элен, очень мало говорившая весь вечер, опять обратилась к Борису с просьбой, ласковым, значительным приказанием, чтобы он был у нее во вторник. | When everybody rose to go, Helene who had spoken very little all the evening again turned to Boris, asking him in a tone of caressing significant command to come to her on Tuesday. |
| — Мне это очень нужно, — сказала она с улыбкой, оглядываясь на Анну Павловну, и Анна Павловна той грустной улыбкой, которая сопровождала ее слова при речи о своей высокой покровительнице, подтвердила желание Элен. Казалось, что в этот вечер из каких-то слов, сказанных Борисом о прусском войске, Элен вдруг открыла необходимость видеть его. Она как будто обещала ему, что, когда он приедет во вторник, она объяснит ему эту необходимость. | “It is of great importance to me,” she said, turning with a smile toward Anna Pavlovna, and Anna Pavlovna, with the same sad smile with which she spoke of her exalted patroness, supported Helene’s wish. It seemed as if from some words Boris had spoken that evening about the Prussian army, Helene had suddenly found it necessary to see him. She seemed to promise to explain that necessity to him when he came on Tuesday. |
| Приехав во вторник вечером в великолепный салон Элен, Борис не получил ясного объяснения, для чего было ему необходимо приехать. Были другие гости, графиня мало говорила с ним, и только прощаясь, когда он целовал ее руку, она с странным отсутствием улыбки, неожиданно, шепотом, сказала ему: | But on Tuesday evening, having come to Helene’s splendid salon, Boris received no clear explanation of why it had been necessary for him to come. There were other guests and the countess talked little to him, and only as he kissed her hand on taking leave said unexpectedly and in a whisper, with a strangely unsmiling face: |
| — Venez demain dîner… le soir. Il faut que vous veniez… Venez 12. | “Come to dinner tomorrow… in the evening. You must come…. Come!” |
| В этот свой приезд в Петербург Борис сделался близким человеком в доме графини Безуховой. | During that stay in Petersburg, Boris became an intimate in the countess’ house. |
| VIII | VIII |
| Война разгоралась, и театр ее приближался к русским границам. Всюду слышались проклятия врагу рода человеческого Бонапартию; в деревнях собирались ратники и рекруты, и с театра войны приходили разноречивые известия, как всегда ложные и потому различно перетолковываемые. | The war was flaming up and nearing the Russian frontier. Everywhere one heard curses on Bonaparte, “the enemy of mankind.” Militiamen and recruits were being enrolled in the villages, and from the seat of war came contradictory news, false as usual and therefore variously interpreted. |
| Жизнь старого князя Болконского, князя Андрея и княжны Марьи во многом изменилась с 1805 года. | The life of old Prince Bolkonski, Prince Andrew, and Princess Mary had greatly changed since 1805. |
| В 1806 году старый князь был определен одним из восьми главнокомандующих по ополчению. Назначенных тогда по всей России. Старый князь, несмотря на свою старческую слабость, особенно сделавшуюся заметной в тот период времени, когда он считал своего сына убитым, не счел себя вправе отказаться от должности, в которую был определен самим государем, и эта вновь открывшаяся ему деятельность возбудила и укрепила его. Он постоянно бывал в разъездах по трем вверенным ему губерниям; был до педантизма исполнителен в своих обязанностях, строг до жестокости с своими подчиненными и сам доходил до малейших подробностей дела. Княжна Марья перестала брать уже у отца свои математические уроки и только по утрам, сопутствуемая кормилицей, с маленьким князем Николаем (как его звал дед) входила в кабинет отца, когда он был дома. Грудной князь Николай жил с кормилицей и няней Савишной на половине покойной княгини, и княжна Марья большую часть дня проводила в детской, заменяя, как умела, мать маленькому племяннику. M-lle Bourienne, тоже, как казалось, страстно любила мальчика, и княжна Марья, часто лишая себя, уступала своей подруге наслаждение нянчить маленького ангела (как называла она племянника) и играть с ним. | In 1806 the old prince was made one of the eight commanders in chief then appointed to supervise the enrollment decreed throughout Russia. Despite the weakness of age, which had become particularly noticeable since the time when he thought his son had been killed, he did not think it right to refuse a duty to which he had been appointed by the Emperor himself, and this fresh opportunity for action gave him new energy and strength. He was continually traveling through the three provinces entrusted to him, was pedantic in the fulfillment of his duties, severe to cruelty with his subordinates, and went into everything down to the minutest details himself. Princess Mary had ceased taking lessons in mathematics from her father, and when the old prince was at home went to his study with the wet nurse and little Prince Nicholas (as his grandfather called him). The baby Prince Nicholas lived with his wet nurse and nurse Savishna in the late princess’ rooms and Princess Mary spent most of the day in the nursery, taking a mother’s place to her little nephew as best she could. Mademoiselle Bourienne, too, seemed passionately fond of the boy, and Princess Mary often deprived herself to give her friend the pleasure of dandling the little angel – as she called her nephew – and playing with him. |
| У алтаря лысогорской церкви была часовня над могилой маленький княгини, и в часовне был поставлен привезенный из Италии мраморный памятник, изображавший ангела, расправившего крылья и готовящегося подняться на небо. У ангела была немного приподнята верхняя губа, как будто он собирался улыбнуться, и однажды князь Андрей и княжна Марья, выходя из часовни, признались друг другу, что, странно, лицо этого ангела напоминало им лицо покойницы. Но что было еще страннее и чего князь Андрей не сказал сестре было то, что в выражении, которое дал случайно художник лицу ангела, князь Андрей читал те же слова кроткой укоризны, которые он прочел тогда на лице своей мертвой жены: «Ах, зачем вы это со мной сделали?..» | Near the altar of the church at Bald Hills there was a chapel over the tomb of the little princess, and in this chapel was a marble monument brought from Italy, representing an angel with outspread wings ready to fly upwards. The angel’s upper lip was slightly raised as though about to smile, and once on coming out of the chapel Prince Andrew and Princess Mary admitted to one another that the angel’s face reminded them strangely of the little princess. But what was still stranger, though of this Prince Andrew said nothing to his sister, was that in the expression the sculptor had happened to give the angel’s face, Prince Andrew read the same mild reproach he had read on the face of his dead wife: “Ah, why have you done this to me?” |
| Вскоре после возвращения князя Андрея старый князь отделил сына и дал ему Богучарово, большое имение, находившееся в сорока верстах от Лысых Гор. Частью по причине тяжелых воспоминаний, связанных с Лысыми Горами, частью потому, что не всегда князь Андрей чувствовал себя в силах спокойно переносить характер отца, частью и потому, что ему нужно было уединение, князь Андрей воспользовался Богучаровым, строился там и проводил в нем бо́льшую часть времени. | Soon after Prince Andrew’s return the old prince made over to him a large estate, Bogucharovo, about twenty-five miles from Bald Hills. Partly because of the depressing memories associated with Bald Hills, partly because Prince Andrew did not always feel equal to bearing with his father’s peculiarities, and partly because he needed solitude, Prince Andrew made use of Bogucharovo, began building and spent most of his time there. |
| Князь Андрей после Аустерлицкой кампании твердо решил никогда не служить более в военной службе; и когда началась война и все должны были служить, он, чтобы отделаться от действительной службы, принял должность под начальством отца по сбору ополчения. Старый князь с сыном как бы переменились ролями после кампании 1805 года. Старый князь, возбужденный деятельностью, ожидал всего хорошего от настоящей кампании; князь Андрей, напротив, не участвуя в войне и в тайне души сожалея о том, видел одно дурное. | After the Austerlitz campaign Prince Andrew had firmly resolved not to continue his military service, and when the war recommenced and everybody had to serve, he took a post under his father in the recruitment so as to avoid active service. The old prince and his son seemed to have changed roles since the campaign of 1805. The old man, roused by activity, expected the best results from the new campaign, while Prince Andrew on the contrary, taking no part in the war and secretly regretting this, saw only the dark side. |
| 26-го февраля 1807 года старый князь уехал по округу. Князь Андрей, как и большей частью во время отлучек отца, оставался в Лысых Горах. Маленький Николушка был нездоров уже четвертый день. Кучера, возившие старого князя, вернулись из города и привезли бумаги и письма князю Андрею. | On February 26, 1807, the old prince set off on one of his circuits. Prince Andrew remained at Bald Hills as usual during his father’s absence. Little Nicholas had been unwell for four days. The coachman who had driven the old prince to town returned bringing papers and letters for Prince Andrew. |
| Камердинер с письмами, не застав молодого князя в его кабинете, прошел на половину княжны Марьи; но и там его не было. Камердинеру сказали, что князь пошел в детскую. | Not finding the young prince in his study the valet went with the letters to Princess Mary’s apartments, but did not find him there. He was told that the prince had gone to the nursery. |
| — Пожалуйте, ваше сиятельство, Петруша с бумагами пришел, — сказала одна из девушек — помощниц няньки, обращаясь к князю Андрею, который сидел на маленьком детском стуле и дрожащими руками, хмурясь, ка́пал из склянки лекарство в рюмку, налитую до половины водой. | “If you please, your excellency, Petrusha has brought some papers,” said one of the nursemaids to Prince Andrew who was sitting on a child’s little chair while, frowning and with trembling hands, he poured drops from a medicine bottle into a wineglass half full of water. |
| — Что такое? — сказал он сердито и, неосторожно дрогнув рукой, перелил из склянки в рюмку лишнее количество капель. Он выплеснул лекарство из рюмки на пол и опять спросил воды. Девушка подала ему. | “What is it?” he said crossly, and, his hand shaking unintentionally, he poured too many drops into the glass. He threw the mixture onto the floor and asked for some more water. The maid brought it. |
| В комнате стояла детская кроватка, два сундука, два кресла, стол и детские столик и стульчик, тот, на котором сидел князь Андрей. Окна были завешены, и на столе горела одна свеча, заставленная переплетенной нотной книгой, так, чтобы свет не падал на кроватку. | There were in the room a child’s cot, two boxes, two armchairs, a table, a child’s table, and the little chair on which Prince Andrew was sitting. The curtains were drawn, and a single candle was burning on the table, screened by a bound music book so that the light did not fall on the cot. |
| — Мой друг, — обращаясь к брату, сказала княжна Марья от кроватки, у которой она стояла, — лучше подождать… после… | “My dear,” said Princess Mary, addressing her brother from beside the cot where she was standing, “better wait a bit… later…” |
| — Ах, сделай милость, ты все говоришь глупости, ты и так все дожидалась, — вот и дождалась, — сказал князь Андрей озлобленным шепотом, видимо, с желанием уколоть сестру. | “Oh, leave off, you always talk nonsense and keep putting things off – and this is what comes of it!” said Prince Andrew in an exasperated whisper, evidently meaning to wound his sister. |
| — Мой друг, право, лучше не будить, он заснул, — умоляющим голосом сказала княжна. | “My dear, really… it’s better not to wake him… he’s asleep,” said the princess in a tone of entreaty. |
| Князь Андрей встал и на цыпочках с рюмкой подошел к кроватке. | Prince Andrew got up and went on tiptoe up to the little bed, wineglass in hand. |
| — Или точно, ты думаешь, не будить? — сказал он нерешительно. | “Perhaps we’d really better not wake him,” he said hesitating. |
| — Как хочешь — право… я думаю… а как хочешь, — сказала княжна Марья, видимо робея и стыдясь того, что ее мнение восторжествовало. Она указала брату на девушку, шепотом вызывавшую его. | “As you please… really… I think so… but as you please,” said Princess Mary, evidently intimidated and confused that her opinion had prevailed. She drew her brother’s attention to the maid who was calling him in a whisper. |
| Была вторая ночь, что они оба не спали, ухаживая за горевшим в жару мальчиком. Все сутки эти, не доверяя своему домашнему доктору и ожидая того, за которым было послано в город, они предпринимали то то, то другое средство. Измученные бессонницей и встревоженные, они сваливали друг на друга свое горе, упрекали друг друга и ссорились. | It was the second night that neither of them had slept, watching the boy who was in a high fever. These last days, mistrusting their household doctor and expecting another for whom they had sent to town, they had been trying first one remedy and then another. Worn out by sleeplessness and anxiety they threw their burden of sorrow on one another and reproached and disputed with each other. |
| — Петруша с бумагами от папеньки, — прошептала девушка. Князь Андрей вышел. | “Petrusha has come with papers from your father,” whispered the maid. Prince Andrew went out. |
| — Ну, что там! — проговорил он сердито и, выслушав словесные приказания от отца и взяв подаваемые конверты и письмо отца, вернулся в детскую. | “Devil take them!” he muttered, and aftere listening to the verbal instructions his father had sent and taking the correspondence and his father’s letter, he returned to the nursery. |
| — Ну что? — спросил князь Андрей. | “Well?” he asked. |
| — Все то же, подожди ради Бога. Карл Иваныч всегда говорит, что сон всего дороже, — прошептала со вздохом княжна Марья. Князь Андрей подошел к ребенку и пощупал. Он горел. | “Still the same. Wait, for heaven’s sake. Karl Ivanich always says that sleep is more important than anything,” whispered Princess Mary with a sigh. Prince Andrew went up to the child and felt him. He was burning hot. |
| — Убирайтесь вы с вашим Карлом Иванычем! — Он взял рюмку с накапанными в нее каплями и опять подошел. | “Confound you and your Karl Ivanich!” He took the glass with the drops and again went up to the cot. |
| — André, не надо! — сказала княжна Марья. | “Andrew, don’t!” said Princess Mary. |
| Но он злобно и вместе страдальчески нахмурился на нее и с рюмкой нагнулся к ребенку. | But he scowled at her angrily though also with suffering in his eyes, and stooped glass in hand over the infant. |
| — Но я хочу этого, — сказал он. — Ну, я прошу тебя, дай ему. | “But I wish it,” he said. “I beg you – give it him!” |
| Княжна Марья пожала плечами, но покорно взяла рюмку и, подозвав няньку, стала давать лекарство. Ребенок закричал и захрипел. Князь Андрей, сморщившись, взял себя за голову, вышел из комнаты и сел в соседней на диване. | Princess Mary shrugged her shoulders but took the glass submissively and calling the nurse began giving the medicine. The child screamed hoarsely. Prince Andrew winced and, clutching his head, went out and sat down on a sofa in the next room. |
| Письма всё были в его руке. Он машинально открыл их и стал читать. Старый князь, на синей бумаге, своим крупным, продолговатым почерком, употребляя кое-где титлы, писал следующее: | He still had all the letters in his hand. Opening them mechanically he began reading. The old prince, now and then using abbreviations, wrote in his large elongated hand on blue paper as follows: |
| «Весьма радостное в сей момент известие получил через курьера. Если не вранье, Бенигсен под Прейсиш-Эйлау над Буонапартием якобы полную викторию одержал. В Петербурге всё ликует, и наград послано в армию несть конца. Хотя немец, — проздравляю. Корчевский начальник, некий Хандриков, не постигну, что делает: до сих пор не доставлены добавочные люди и провиант. Сейчас скачи туды и скажи, что я с него голову сниму, чтобы через неделю все было. О Прейсиш-Эйлауском сражении получил еще письмо от Петеньки, он участвовал, — всё правда. Когда не мешают, кому мешаться не следует, то и немец побил Буонапартия. Сказывают, бежит весьма расстроен. Смотри же немедля скачи в Корчеву и исполни!» | Have just this moment received by special messenger very joyful news – if it’s not false. Bennigsen seems to have obtained a complete victory over Buonaparte at Eylau. In Petersburg everyone is rejoicing, and the rewards sent to the army are innumerable. Though he is a German – I congratulate him! I can’t make out what the commander at Korchevo – a certain Khandrikov – is up to; till now the additional men and provisions have not arrived. Gallop off to him at once and say I’ll have his head off if everything is not here in a week. Have received another letter about the Preussisch-Eylau battle from Petenka – he took part in it – and it’s all true. When mischief-makers don’t meddle even a German beats Buonaparte. He is said to be fleeing in great disorder. Mind you gallop off to Korchevo without delay and carry out instructions! |
| Князь Андрей вздохнул и распечатал другой конверт. Это было на двух листочках мелко исписанное письмо от Билибина. Он сложил его не читая и опять прочел письмо отца, кончавшееся словами: «скачи в Корчеву и исполни!» | Prince Andrew sighed and broke the seal of another envelope. It was a closely written letter of two sheets from Bilibin. He folded it up without reading it and reread his father’s letter, ending with the words: “Gallop off to Korchevo and carry out instructions!” |
| «Нет, уж извините, теперь не поеду, пока ребенок не оправится», — подумал он и, подошедши к двери, заглянул в детскую. Княжна Марья все стояла у кровати и тихо качала ребенку. | “No, pardon me, I won’t go now till the child is better,” thought he, going to the door and looking into the nursery. Princess Mary was still standing by the cot, gently rocking the baby. |
| «Да, что бишь еще неприятное он пишет? — вспоминал князь Андрей содержание отцовского письма. — Да. Победу одержали наши над Бонапартом именно тогда, когда я не служу. Да, да, все подшучивает надо мной… ну, да на здоровье…» — И он стал читать французское письмо Билибина. Он читал, не понимая половины, читал только для того, чтобы хоть на минуту перестать думать о том, о чем он слишком долго исключительно и мучительно думал. | “Ah yes, and what else did he say that’s unpleasant?” thought Prince Andrew, recalling his father’s letter. “Yes, we have gained a victory over Bonaparte, just when I’m not serving. Yes, yes, he’s always poking fun at me…. Ah, well! Let him!” And he began reading Bilibin’s letter which was written in French. He read without understanding half of it, read only to forget, if but for a moment, what he had too long been thinking of so painfully to the exclusion of all else. |
| IX | IX |
| Билибин находился теперь в качестве дипломатического чиновника при главной квартире армии и хотя на французском языке, с французскими шуточками и оборотами речи, но с исключительно русским бесстрашием перед самоосуждением и самоосмеянием описывал всю кампанию. Билибин писал, что его дипломатическая discrétion 1 мучила его и что он был счастлив, имея в князе Андрее верного корреспондента, которому он мог изливать всю желчь, накопившуюся в нем при виде того, что творится в армии. Письмо это было старое, еще до Прейсиш-Эйлауского сражения. | Bilibin was now at army headquarters in a diplomatic capacity, and though he wrote in French and used French jests and French idioms, he described the whole campaign with a fearless self-censure and self-derision genuinely Russian. Bilibin wrote that the obligation of diplomatic discretion tormented him, and he was happy to have in Prince Andrew a reliable correspondent to whom he could pour out the bile he had accumulated at the sight of all that was being done in the army. The letter was old, having been written before the battle at Preussisch-Eylau. |
| «Depuis nos grands succès d’Austerlitz vous savez, mon cher Prince, — писал Билибин, — que je ne quitte plus les quartiers généraux. Décidément j’ai pris le goût de la guerre, et bien m’en a pris. Ce que j’ai vu ces trois mois, est incroyable. | “Since the day of our brilliant success at Austerlitz,” wrote Bilibin, “as you know, my dear prince, I never leave headquarters. I have certainly acquired a taste for war, and it is just as well for me; what I have seen during these last three months is incredible. |
| Je commence ab ovo. L’ennemi du genre humain, comme vous savez, s’attaque aux Prussiens. Les Prussiens sont nos fidèles alliés, qui ne nous ont trompés que trois fois depuis trois ans. Nous prenons fait et cause pour eux. Mais il se trouve que l’ennemi du genre humain ne fait nulle attention à nos beaux discours, et avec sa manière impolie et sauvage se jette sur les Prussiens sans leur donner le temps de finir la parade commencée, en deux tours de main les rosse à plate couture et va s’installer au palais de Potsdam. | “I begin ab ovo. ‘The enemy of the human race,’ as you know, attacks the Prussians. The Prussians are our faithful allies who have only betrayed us three times in three years. We take up their cause, but it turns out that ‘the enemy of the human race’ pays no heed to our fine speeches and in his rude and savage way throws himself on the Prussians without giving them time to finish the parade they had begun, and in two twists of the hand he breaks them to smithereens and installs himself in the palace at Potsdam. |
| „J’ai le plus vif désir, — écrit le Roi de Prusse à Bonaparte, que V. M. soit accueillie et traitée dans mon palais d’une manière, qui lui soit agréable et c’est avec empressement, que j’ai pris à cet effet toutes les mesures que les circonstances me permettaient. Puisse-je avoir réussi!“ Les généraux Prussiens se piquent de politesse envers les Français et mettent bas les armes aux premières sommations. | “‘I most ardently desire,’ writes the King of Prussia to Bonaparte, ‘that Your Majesty should be received and treated in my palace in a manner agreeable to yourself, and in so far as circumstances allowed, I have hastened to take all steps to that end. May I have succeeded!’ The Prussian generals pride themselves on being polite to the French and lay down their arms at the first demand. |
| Le chef de la garnison de Glogau avec dix mille hommes, demande au Roi de Prusse, ce qu’il doit faire s’il est sommé de se rendre?.. Tout cela est positif. | “The head of the garrison at Glogau, with ten thousand men, asks the King of Prussia what he is to do if he is summoned to surrender…. All this is absolutely true. |
| Bref, espérant en imposer seulement par notre attitude militaire, il se trouve que nous voilà en guerre pour tout de bon, et ce qui plus est, en guerre sur nos frontières avec et pour le Roi de Prusse. Tout est au grand complet, il ne nous manque qu’une petite chose, c’est le général en chef. Comme il s’est trouvé que les succès d’Austerlitz auraient pu être plus décisifs si le général en chef eut été moins jeune, on fait la revue des octogénaires et entre Prosorofsky et Kamensky, on donne la préférence au dernier. Le général nous arrive en kibik à la manière Souvoroff, et est accueilli avec des acclamations de joie et de triomphe. | “In short, hoping to settle matters by taking up a warlike attitude, it turns out that we have landed ourselves in war, and what is more, in war on our own frontiers, with and for the King of Prussia. We have everything in perfect order, only one little thing is lacking, namely, a commander in chief. As it was considered that the Austerlitz success might have been more decisive had the commander in chief not been so young, all our octogenarians were reviewed, and of Prozorovski and Kamenski the latter was preferred. The general comes to us, Suvorov-like, in a kibitka, and is received with acclamations of joy and triumph. |
| Le 4 arrive le premier courrier de Pétersbourg. On apporte les malles dans le cabinet du maréchal, qui aime à faire tout par lui-même. On m’appelle pour aider à faire le triage des lettres et prendre celles qui nous sont destinées. Le maréchal nous regarde faire et attend les paquets qui lui sont adressés. Nous cherchons — il n’y en a point. Le maréchal devient impatient, se met lui-même à la besogne et trouve des lettres de l’Empereur pour le comte T., pour le prince V. et autres. Alors le voilà qui se met dans une de ses colères bleues. Il jette feu et flamme contre tout le monde, s’empare des lettres, les décacheté et lit celles de l’Empereur adressées à d’autres. A, так со мною поступают. Мне доверия нет! А, за мной следить велено, хорошо же; подите вон! Et il écrit le fameux ordre du jour au général Benigsen 2. | “On the 4th, the first courier arrives from Petersburg. The mails are taken to the field marshal’s room, for he likes to do everything himself. I am called in to help sort the letters and take those meant for us. The field marshal looks on and waits for letters addressed to him. We search, but none are to be found. The field marshal grows impatient and sets to work himself and finds letters from the Emperor to Count T., Prince V., and others. Then he bursts into one of his wild furies and rages at everyone and everything, seizes the letters, opens them, and reads those from the Emperor addressed to others. ‘Ah! So that’s the way they treat me! No confidence in me! Ah, ordered to keep an eye on me! Very well then! Get along with you!’ So he writes the famous order of the day to General Bennigsen: |
| „Я ранен, верхом, ездить не могу, следственно и командовать армией. Вы кор д’арме ваш привели разбитый в Пултуск: тут оно открыто, и без дров, и без фуража, потому пособить надо, и так как вчера сами отнеслись к графу Буксгевдену, думать должно о ретираде к нашей границе, что и выполнить сегодня“. | ‘I am wounded and cannot ride and consequently cannot command the army. You have brought your army corps to Pultusk, routed: here it is exposed, and without fuel or forage, so something must be done, and, as you yourself reported to Count Buxhowden yesterday, you must think of retreating to our frontier – which do today.’ |
| „От всех моих поездок, — écrit-il à l’Empereur 3, — получил ссадину от седла, которая сверх прежних перевязок моих совсем мне мешает ездить верхом и командовать такой обширной армией, а потому я командованье оной сложил на старшего по мне генерала, графа Буксгевдена, отослав к нему все дежурство и все принадлежащее к оному, советовав им, если хлеба не будет, ретироваться ближе во внутренность Пруссии, потому что оставалось хлеба только на один день, а у иных полков ничего, как о том дивизионные командиры Остерман и Седморецкий объявили, а у мужиков все съедено; я и сам, пока вылечусь, остаюсь в гошпитале в Остроленке. О числе которого ведомость всеподданнейше подношу, донося, что если армия простоит в нынешнем биваке еще пятнадцать дней, то весной ни одного здорового не останется. | “‘From all my riding,’ he writes to the Emperor, ‘I have got a saddle sore which, coming after all my previous journeys, quite prevents my riding and commanding so vast an army, so I have passed on the command to the general next in seniority, Count Buxhowden, having sent him my whole staff and all that belongs to it, advising him if there is a lack of bread, to move farther into the interior of Prussia, for only one day’s ration of bread remains, and in some regiments none at all, as reported by the division commanders, Ostermann and Sedmoretzki, and all that the peasants had has been eaten up. I myself will remain in hospital at Ostrolenka till I recover. In regard to which I humbly submit my report, with the information that if the army remains in its present bivouac another fortnight there will not be a healthy man left in it by spring. |
| Увольте старика в деревню, который и так обесславлен остается, что не смог выполнить великого и славного жребия, к которому был избран. Всемилостивейшего дозволения вашего о том ожидать буду здесь, при гошпитале, дабы не играть роль писарскую, а не командирскую при войске. Отлучение меня от армии ни малейшего разглашения не произведет, что ослепший отъехал от армии. Таковых, как я, — в России тысячи“. | “‘Grant leave to retire to his country seat to an old man who is already in any case dishonored by being unable to fulfill the great and glorious task for which he was chosen. I shall await your most gracious permission here in hospital, that I may not have to play the part of a secretary rather than commander in the army. My removal from the army does not produce the slightest stir – a blind man has left it. There are thousands such as I in Russia.’ |
| Le maréchal se fâche contre l’Empereur et nous punit tous; n’est-ce pas que c’est logique! | “The field marshal is angry with the Emperor and he punishes us all, isn’t it logical? |
| Voilà le premier acte. Aux suivants l’intérêt et le ridicule montent comme de raison. Après le départ du maréchal il se trouve que nous sommes en vue de l’ennemi, et qu’il faut livrer bataille. Boukshevden est général en chef par droit d’ancienneté, mais le général Benigsen n’est pas de cet avis; d’autant plus qu’il est lui, avec son corps en vue de l’ennemi, et qu’il veut profiter de l’occasion d’une bataille „aus eigener Hand“ comme disent les Allemands. Il la donne. C’est la bataille de Poultousk qui est censée être une grande victoire, mais qui a mon avis ne l’est pas du tout. Nous autres pékins avons comme vous savez, une très vilaine habitude de décider du gain ou de la perte d’une bataille. Celui qui s’est retiré après la bataille, l’a perdu, voilà ce que nous disons, et à titre nous avons perdu la bataille de Poultousk. Bref, nous nous retirons après la bataille, mais nous envoyons un courrier à Pétersbourg, qui porte les nouvelles d’une victoire, et le général ne cède pas le commandement en chef à Boukshevden, espérant recevoir de Pétersbourg en reconnaissance de sa victoire le titre de général en chef. Pendant cet interrègne, nous commençons un plan de manuvres excessivement intéressant et original. Notre but ne consiste pas, comme il devrait l’être, à éviter ou à attaquer l’ennemi; mais uniquement à éviter le général Boukshevden, qui par droit d’ancienneté serait notre chef. Nous poursuivons ce but avec tant d’énergie, que même en passant une rivière qui n’est pas guéâble, nous brûlons les ponts pour nous séparer de notre ennemi, qui, pour le moment, n’est pas Bonaparte, mais Boukshevden. Le général Boukshevden a manqué d’être attaqué et pris par des forces ennemies supérieures à cause d’une de nos belles manuvres qui nous sauvait de lui. Boukshevden nous poursuit — nous filons. A peine passe-t-il de notre côte de la rivière, que nous repassons de l’autre, A la fin notre ennemi Boukshevden nous attrappe et s’attaque à nous. Les deux généraux se fâchent. Il y a même une provocation en duel de la part de Boukshevden et une attaque d’épilepsie de la part de Benigsen. Mais au moment critique le courrier, qui porte la nouvelle de notre victoire de Poultousk, nous apporte de Pétersbourg notre nomination de général en chef, et le premier ennemi Boukshevden est enfoncé: nous pouvons penser au second, à Bonaparte. Mais ne voilà-t-il pas qu’à ce moment se lève devant nous un troisième ennemi, c’est le православное qui demande à grands cris du pain, de la viande, des souchary, du foin, — que sais-je! Les magasins sont vides, les chemins impraticables. Le православное se met à la maraude, et d’une manière dont la dernière campagne ne peut vous donner la moindre idée. La moitié des régiments forme des troupes libres, qui parcourent la contrée en mettant tout à feu et à sang. Les habitants sont ruinés de fond en comble, les hôpitaux regorgent de malades, et la disette est partout. Deux fois le quartier général a été attaqué par des troupes de maraudeurs et le général en chef a été obligé lui-même de demander un bataillon pour les chasser. Dans une de ces attaques on m’a emporté ma malle vide et ma robe de chambre. L’Empereur veut donner le droit à tous les chefs de divisions de fusiller les maraudeurs, mais je crains fort que cela n’oblige une moitié de l’armée de fusiller l’autre» 4.Voilà le premier acte. Aux suivants l’intérêt et le ridicule montent comme de raison. Après le départ du maréchal il se trouve que nous sommes en vue de l’ennemi, et qu’il faut livrer bataille. Boukshevden est général en chef par droit d’ancienneté, mais le général Benigsen n’est pas de cet avis; d’autant plus qu’il est lui, avec son corps en vue de l’ennemi, et qu’il veut profiter de l’occasion d’une bataille „aus eigener Hand“ comme disent les Allemands. Il la donne. C’est la bataille de Poultousk qui est censée être une grande victoire, mais qui a mon avis ne l’est pas du tout. Nous autres pékins avons comme vous savez, une très vilaine habitude de décider du gain ou de la perte d’une bataille. Celui qui s’est retiré après la bataille, l’a perdu, voilà ce que nous disons, et à titre nous avons perdu la bataille de Poultousk. Bref, nous nous retirons après la bataille, mais nous envoyons un courrier à Pétersbourg, qui porte les nouvelles d’une victoire, et le général ne cède pas le commandement en chef à Boukshevden, espérant recevoir de Pétersbourg en reconnaissance de sa victoire le titre de général en chef. Pendant cet interrègne, nous commençons un plan de manuvres excessivement intéressant et original. Notre but ne consiste pas, comme il devrait l’être, à éviter ou à attaquer l’ennemi; mais uniquement à éviter le général Boukshevden, qui par droit d’ancienneté serait notre chef. Nous poursuivons ce but avec tant d’énergie, que même en passant une rivière qui n’est pas guéâble, nous brûlons les ponts pour nous séparer de notre ennemi, qui, pour le moment, n’est pas Bonaparte, mais Boukshevden. Le général Boukshevden a manqué d’être attaqué et pris par des forces ennemies supérieures à cause d’une de nos belles manuvres qui nous sauvait de lui. Boukshevden nous poursuit — nous filons. A peine passe-t-il de notre côte de la rivière, que nous repassons de l’autre, A la fin notre ennemi Boukshevden nous attrappe et s’attaque à nous. Les deux généraux se fâchent. Il y a même une provocation en duel de la part de Boukshevden et une attaque d’épilepsie de la part de Benigsen. Mais au moment critique le courrier, qui porte la nouvelle de notre victoire de Poultousk, nous apporte de Pétersbourg notre nomination de général en chef, et le premier ennemi Boukshevden est enfoncé: nous pouvons penser au second, à Bonaparte. Mais ne voilà-t-il pas qu’à ce moment se lève devant nous un troisième ennemi, c’est le православное qui demande à grands cris du pain, de la viande, des souchary, du foin, — que sais-je! Les magasins sont vides, les chemins impraticables. Le православное se met à la maraude, et d’une manière dont la dernière campagne ne peut vous donner la moindre idée. La moitié des régiments forme des troupes libres, qui parcourent la contrée en mettant tout à feu et à sang. Les habitants sont ruinés de fond en comble, les hôpitaux regorgent de malades, et la disette est partout. Deux fois le quartier général a été attaqué par des troupes de maraudeurs et le général en chef a été obligé lui-même de demander un bataillon pour les chasser. Dans une de ces attaques on m’a emporté ma malle vide et ma robe de chambre. L’Empereur veut donner le droit à tous les chefs de divisions de fusiller les maraudeurs, mais je crains fort que cela n’oblige une moitié de l’armée de fusiller l’autre» 4. | “This is the first act. Those that follow are naturally increasingly interesting and entertaining. After the field marshal’s departure it appears that we are within sight of the enemy and must give battle. Buxhowden is commander in chief by seniority, but General Bennigsen does not quite see it; more particularly as it is he and his corps who are within sight of the enemy and he wishes to profit by the opportunity to fight a battle ‘on his own hand’ as the Germans say. He does so. This is the battle of Pultusk, which is considered a great victory but in my opinion was nothing of the kind. We civilians, as you know, have a very bad way of deciding whether a battle was won or lost. Those who retreat after a battle have lost it is what we say; and according to that it is we who lost the battle of Pultusk. In short, we retreat after the battle but send a courier to Petersburg with news of a victory, and General Bennigsen, hoping to receive from Petersburg the post of commander in chief as a reward for his victory, does not give up the command of the army to General Buxhowden. During this interregnum we begin a very original and interesting series of maneuvers. Our aim is no longer, as it should be, to avoid or attack the enemy, but solely to avoid General Buxhowden who by right of seniority should be our chief. So energetically do we pursue this aim that after crossing an unfordable river we burn the bridges to separate ourselves from our enemy, who at the moment is not Bonaparte but Buxhowden. General Buxhowden was all but attacked and captured by a superior enemy force as a result of one of these maneuvers that enabled us to escape him. Buxhowden pursues us – we scuttle. He hardly crosses the river to our side before we recross to the other. At last our enemy. Buxhowden, catches us and attacks. Both generals are angry, and the result is a challenge on Buxhowden’s part and an epileptic fit on Bennigsen’s. But at the critical moment the courier who carried the news of our victory at Pultusk to Petersburg returns bringing our appointment as commander in chief, and our first foe, Buxhowden, is vanquished; we can now turn our thoughts to the second, Bonaparte. But as it turns out, just at that moment a third enemy rises before us – namely the Orthodox Russian soldiers, loudly demanding bread, meat, biscuits, fodder, and whatnot! The stores are empty, the roads impassable. The Orthodox begin looting, and in a way of which our last campaign can give you no idea. Half the regiments form bands and scour the countryside and put everything to fire and sword. The inhabitants are totally ruined, the hospitals overflow with sick, and famine is everywhere. Twice the marauders even attack our headquarters, and the commander in chief has to ask for a battalion to disperse them. During one of these attacks they carried off my empty portmanteau and my dressing gown. The Emperor proposes to give all commanders of divisions the right to shoot marauders, but I much fear this will oblige one half the army to shoot the other.” |
| Князь Андрей сначала читал одними глазами, но потом невольно то, что он читал (несмотря на то, что он знал, насколько должно было верить Билибину), больше и больше начинало занимать его. Дочитав до этого места, он смял письмо и бросил его. Не то, что он прочел в письме, сердило его, но его сердило то, что эта тамошняя, чуждая для него, жизнь могла волновать его. Он закрыл глаза, потер себе лоб рукою, как будто изгоняя всякое участие к тому, что он читал, и прислушался к тому, что делалось в детской. Вдруг ему показался за дверью какой-то странный звук. На него нашел страх, он боялся, не случилось ли чего с ребенком в то время, как он читал письмо. Он на цыпочках подошел к двери детской и отворил ее. | At first Prince Andrew read with his eyes only, but after a while, in spite of himself (although he knew how far it was safe to trust Bilibin), what he had read began to interest him more and more. When he had read thus far, he crumpled the letter up and threw it away. It was not what he had read that vexed him, but the fact that the life out there in which he had now no part could perturb him. He shut his eyes, rubbed his forehead as if to rid himself of all interest in what he had read, and listened to what was passing in the nursery. Suddenly he thought he heard a strange noise through the door. He was seized with alarm lest something should have happened to the child while he was reading the letter. He went on tiptoe to the nursery door and opened it. |
| В ту минуту, как он входил, он увидал, что нянька с испуганным видом спрятала что-то от него и что княжны Марьи уже не было у кроватки. | Just as he went in he saw that the nurse was hiding something from him with a scared look and that Princess Mary was no longer by the cot. |
| — Мой друг, — послышался ему сзади отчаянный, как ему показалось, шепот княжны Марьи. Как это часто бывает после долгой бессонницы и долгого волнения, на него нашел беспричинный страх: ему пришло в голову, что ребенок умер. Все, что он видел и слышал, показалось ему подтверждением его страха. | “My dear,” he heard what seemed to him her despairing whisper behind him. As often happens after long sleeplessness and long anxiety, he was seized by an unreasoning panic – it occurred to him that the child was dead. All that he saw and heard seemed to confirm this terror. |
| «Все кончено», — подумал он, и холодный пот выступил у него на лбу. Он растерянно подошел к кроватке, уверенный, что он найдет ее пустою, что нянька прятала мертвого ребенка. Он раскрыл занавески, и долго его испуганные, разбегавшиеся глаза не могли отыскать ребенка. Наконец он увидал его: румяный мальчик, раскидавшись, лежал поперек кроватки, опустив голову ниже подушки, и во сне чмокал, перебирая губками, и ровно дышал. | “All is over,” he thought, and a cold sweat broke out on his forehead. He went to the cot in confusion, sure that he would find it empty and that the nurse had been hiding the dead baby. He drew the curtain aside and for some time his frightened, restless eyes could not find the baby. At last he saw him: the rosy boy had tossed about till he lay across the bed with his head lower than the pillow, and was smacking his lips in his sleep and breathing evenly. |
| Князь Андрей обрадовался, увидав мальчика, так, как будто бы он уже потерял его. Он нагнулся и, как учила его сестра, губами попробовал, есть ли жар у ребенка. Нежный лоб был влажен, он дотронулся рукой до головы — даже волосы были мокры: так сильно вспотел ребенок. Не только он не умер, но теперь очевидно было, что кризис совершился и что он выздоровел. Князю Андрею хотелось схватить, смять, прижать к своей груди это маленькое, беспомощное существо; он не смел этого сделать. Он стоял над ним, оглядывая его голову, ручки, ножки, определявшиеся под одеялом. Шорох послышался подле него, и какая-то тень показалась ему под пологом кроватки. Он не оглядывался и, глядя в лицо ребенка, все слушал его ровное дыхание. Темная тень была княжна Марья, которая неслышными шагами подошла к кроватке, подняла полог и опустила его за собою. Князь Андрей, не оглядываясь, узнал ее и протянул к ней руку. Она сжала его руку. | Prince Andrew was as glad to find the boy like that, as if he had already lost him. He bent over him and, as his sister had taught him, tried with his lips whether the child was still feverish. The soft forehead was moist. Prince Andrew touched the head with his hand; even the hair was wet, so profusely had the child perspired. He was not dead, but evidently the crisis was over and he was convalescent. Prince Andrew longed to snatch up, to squeeze, to hold to his heart, this helpless little creature, but dared not do so. He stood over him, gazing at his head and at the little arms and legs which showed under the blanket. He heard a rustle behind him and a shadow appeared under the curtain of the cot. He did not look round, but still gazing at the infant’s face listened to his regular breathing. The dark shadow was Princess Mary, who had come up to the cot with noiseless steps, lifted the curtain, and dropped it again behind her. Prince Andrew recognized her without looking and held out his hand to her. She pressed it. |
| — Он вспотел, — сказал князь Андрей. | “He has perspired,” said Prince Andrew. |
| — Я шла к тебе, чтобы сказать это. | “I was coming to tell you so.” |
| Ребенок во сне чуть пошевелился, улыбнулся и потерся лбом о подушку. | The child moved slightly in his sleep, smiled, and rubbed his forehead against the pillow. |
| Князь Андрей посмотрел на сестру. Лучистые глаза княжны Марьи, в матовом полусвете полога, блестели больше обыкновенного от счастливых слез, которые стояли в них. Княжна Марья потянулась к брату и поцеловала его, слегка зацепив за полог кроватки. Они погрозили друг другу, еще постояли в матовом свете полога, как бы не желая расстаться с этим миром, в котором они втроем были отделены от всего света. Князь Андрей первый, путая волосы о кисею полога, отошел от кроватки. «Да, это одно, что осталось мне теперь», — сказал он со вздохом. | Prince Andrew looked at his sister. In the dim shadow of the curtain her luminous eyes shone more brightly than usual from the tears of joy that were in them. She leaned over to her brother and kissed him, slightly catching the curtain of the cot. Each made the other a warning gesture and stood still in the dim light beneath the curtain as if not wishing to leave that seclusion where they three were shut off from all the world. Prince Andrew was the first to move away, ruffling his hair against the muslin of the curtain. “Yes, this is the one thing left me now,” he said with a sigh. |
| X | X |
| Вскоре после своего приема в братство масонов Пьер с полным написанным им для себя руководством о том, что он должен был делать в своих имениях, уехал в Киевскую губернию, где находилась большая часть его крестьян. | Soon after his admission to the Masonic Brotherhood, Pierre went to the Kiev province, where he had the greatest number of serfs, taking with him full directions which he had written down for his own guidance as to what he should do on his estates. |
| Приехав в Киев, Пьер вызвал в главную контору всех управляющих и объяснил им свои намерения и желания. Он сказал им, что немедленно будут приняты меры для совершенного освобождения крестьян от крепостной зависимости, что до тех пор крестьяне не должны быть отягчаемы работами, что женщины с детьми не должны посылаться на работы, что крестьянам должна быть оказываема помощь, что наказания должны быть употребляемы увещательные, а не телесные, что в каждом имении должны быть учреждены больницы, приюты и школы. Некоторые управляющие (тут были и полуграмотные экономы) слушали испуганно, предполагая смысл речи в том, что молодой граф недоволен их управлением и утайкой денег; другие, после первого страха, находили забавным шепелявенье Пьера и новые, неслыханные ими слова; третьи находили просто удовольствие послушать, как говорит барин; четвертые, самые умные, в том числе и главноуправляющий, поняли из этой речи то, каким образом надо обходиться с барином для достижения своих целей. | When he reached Kiev he sent for all his stewards to the head office and explained to them his intentions and wishes. He told them that steps would be taken immediately to free his serfs – and that till then they were not to be overburdened with labor, women while nursing their babies were not to be sent to work, assistance was to be given to the serfs, punishments were to be admonitory and not corporal, and hospitals, asylums, and schools were to be established on all the estates. Some of the stewards (there were semiliterate foremen among them) listened with alarm, supposing these words to mean that the young count was displeased with their management and embezzlement of money, some after their first fright were amused by Pierre’s lisp and the new words they had not heard before, others simply enjoyed hearing how the master talked, while the cleverest among them, including the chief steward, understood from this speech how they could best handle the master for their own ends. |
| Главноуправляющий выразил большое сочувствие намерениям Пьера; но заметил, что, кроме этих преобразований, необходимо было вообще заняться делами, которые были в дурном состоянии. | The chief steward expressed great sympathy with Pierre’s intentions, but remarked that besides these changes it would be necessary to go into the general state of affairs which was far from satisfactory. |
| Несмотря на огромное богатство графа Безухова, с тех пор как Пьер получил его и получал, как говорили, пятьсот тысяч годового дохода, он чувствовал себя гораздо менее богатым, чем когда он получал свои десять тысяч от покойного графа. В общих чертах он смутно чувствовал следующий бюджет. В Совет платилось около восьмидесяти тысяч по всем имениям; около тридцати тысяч стоило содержание подмосковной, московского дома и княжон; около пятнадцати тысяч выходило на пенсии, столько же на богоугодные заведения; графине на прожитье посылалось сто пятьдесят тысяч; процентов платилось за долги около семидесяти тысяч; постройка начатой церкви стоила эти два года около десяти тысяч; остальное, около ста тысяч, расходилось — он сам не знал как, и почти каждый год он принужден был занимать. Кроме того, каждый год главноуправляющий писал то о пожарах, то о неурожаях, то о необходимости перестроек фабрик и заводов. Итак, первое дело, представившееся Пьеру, было то, к которому он менее всего имел способности и склонности, — занятие делами. | Despite Count Bezukhov’s enormous wealth, since he had come into an income which was said to amount to five hundred thousand rubles a year, Pierre felt himself far poorer than when his father had made him an allowance of ten thousand rubles. He had a dim perception of the following budget: About 80,000 went in payments on all the estates to the Land Bank, about 30,000 went for the upkeep of the estate near Moscow, the town house, and the allowance to the three princesses; about 15,000 was given in pensions and the same amount for asylums; 150,000 alimony was sent to the countess; about 70,00 went for interest on debts. The building of a new church, previously begun, had cost about 10,000 in each of the last two years, and he did not know how the rest, about 100,000 rubles, was spent, and almost every year he was obliged to borrow. Besides this the chief steward wrote every year telling him of fires and bad harvests, or of the necessity of rebuilding factories and workshops. So the first task Pierre had to face was one for which he had very little aptitude or inclination – practical business. |
| Пьер с главноуправляющим каждый день занимался. Но он чувствовал, что занятия его ни на шаг вперед не подвигают дела. Он чувствовал, что его занятия происходят независимо от дела, что они не цепляют за дело и не заставляют его двигаться. С одной стороны, главноуправляющий, выставляя дела в самом дурном свете, показывал Пьеру необходимость уплачивать долги и предпринимать новые работы силами крепостных мужиков, на что Пьер не соглашался; с другой стороны, Пьер требовал приступления к делу освобождения, на что управляющий выставлял необходимость прежде уплатить долг Опекунскому совету, и потому невозможность быстрого исполнения. | He discussed estate affairs every day with his chief steward. But he felt that this did not forward matters at all. He felt that these consultations were detached from real affairs and did not link up with them or make them move. On the one hand, the chief steward put the state of things to him in the very worst light, pointing out the necessity of paying off the debts and undertaking new activities with serf labor, to which Pierre did not agree. On the other hand, Pierre demanded that steps should be taken to liberate the serfs, which the steward met by showing the necessity of first paying off the loans from the Land Bank, and the consequent impossibility of a speedy emancipation. |
| Управляющий не говорил, что это совершенно невозможно, он предлагал для достижения этой цели продажу лесов Костромской губернии, продажу земель низовых и крымского имения. Но все эти операции в речах управляющего связывались с такою сложностью процессов снятия запрещений, истребований разрешений и т. п., что Пьер терялся и только говорил ему: «Да, да, так и сделайте».Пьер не имел той практической цепкости, которая бы дала ему возможность непосредственно взяться за дело, и потому он не любил его и только старался притвориться перед управляющим, что он занят делом. Управляющий же старался притвориться перед графом, что он считает эти занятия весьма полезными для хозяина и для себя стеснительными. | The steward did not say it was quite impossible, but suggested selling the forests in the province of Kostroma, the land lower down the river, and the Crimean estate, in order to make it possible: all of which operations according to him were connected with such complicated measures – the removal of injunctions, petitions, permits, and so on – that Pierre became quite bewildered and only replied: “Yes, yes, do so.” Pierre had none of the practical persistence that would have enabled him to attend to the business himself and so he disliked it and only tried to pretend to the steward that he was attending to it. The steward for his part tried to pretend to the count that he considered these consultations very valuable for the proprietor and troublesome to himself. |
| В большом городе нашлись знакомые; незнакомые поспешили познакомиться и радушно приветствовали вновь приехавшего богача, самого большого владельца губернии. Искушения по отношению главной слабости Пьера, той, в которой он признался во время приема в ложу, тоже были так сильны, что Пьер не мог воздержаться от них. Опять целые дни, недели, месяцы жизни Пьера проходили так же озабоченно и занято между вечерами, обедами, завтраками, балами, не давая ему времени опомниться, как и в Петербурге. Вместо новой жизни, которую надеялся повести Пьер, он жил все той же прежней жизнью, только в другой обстановке. | In Kiev Pierre found some people he knew, and strangers hastened to make his acquaintance and joyfully welcomed the rich newcomer, the largest landowner of the province. Temptations to Pierre’s greatest weakness – the one to which he had confessed when admitted to the Lodge – were so strong that he could not resist them. Again whole days, weeks, and months of his life passed in as great a rush and were as much occupied with evening parties, dinners, lunches, and balls, giving him no time for reflection, as in Petersburg. Instead of the new life he had hoped to lead he still lived the old life, only in new surroundings. |
| Из тех назначений масонства Пьер сознавал, что он не исполнял того, которое предписывало каждому масону быть образцом нравственной жизни, и из семи добродетелей совершенно не имел в себе двух: добронравия и любви к смерти. Он утешал себя тем, что зато он исполнял другое назначение — исправления рода человеческого, и имел другие добродетели — любовь к ближнему и в особенности щедрость. | Of the three precepts of Freemasonry Pierre realized that he did not fulfill the one which enjoined every Mason to set an example of moral life, and that of the seven virtues he lacked two – morality and the love of death. He consoled himself with the thought that he fulfilled another of the precepts – that of reforming the human race – and had other virtues – love of his neighbor, and especially generosity. |
| Весной 1807 года Пьер решился ехать назад в Петербург. По дороге назад он намеревался объехать все свои имения и лично удостовериться в том, что сделано из того, что им предписано, и в каком положении находится теперь тот народ, который вверен ему Богом и который он стремился облагодетельствовать. | In the spring of 1807 he decided to return to Petersburg. On the way he intended to visit all his estates and see for himself how far his orders had been carried out and in what state were the serfs whom God had entrusted to his care and whom he intended to benefit. |
| Главноуправляющий, считавший все затеи молодого графа почти безумством, невыгодой для себя, для него, для крестьян, — сделал уступки. Продолжая дело освобождения представлять невозможным, он распорядился постройкой во всех имениях больших зданий школ, больниц и приютов; для приезда барина везде приготовил встречи, не пышно-торжественные, которые, он знал, не понравятся Пьеру, но именно такие религиозно-благодарственные, с образами и хлебом-солью, именно такие, которые, как он понимал барина, должны были подействовать на графа и обмануть его. | The chief steward, who considered the young count’s attempts almost insane – unprofitable to himself, to the count, and to the serfs – made some concessions. Continuing to represent the liberation of the serfs as impracticable, he arranged for the erection of large buildings – schools, hospitals, and asylums – on all the estates before the master arrived. Everywhere preparations were made not for ceremonious welcomes (which he knew Pierre would not like), but for just such gratefully religious ones, with offerings of icons and the bread and salt of hospitality, as, according to his understanding of his master, would touch and delude him. |
| Южная весна, покойное, быстрое путешествие в венской коляске и уединение дороги радостно действовали на Пьера. Имения, в которых он не бывал еще, были одно живописнее другого; народ везде представлялся благоденствующим и трогательно-благодарным за сделанные ему благодеяния. Везде были встречи, которые хотя и приводили в смущение Пьера, но в глубине души его вызывали радостное чувство. В одном месте мужики подносили ему хлеб-соль и образ Петра и Павла и просили позволения в честь его ангела Петра и Павла, в знак любви и благодарности за сделанные им благодеяния воздвигнуть на свой свет новый придел в церкви. В другом месте его встретили женщины с грудными детьми, благодаряe его за избавление от тяжелых работ. В третьем имении его встречал священник с крестом, окруженный детьми, которых он, по милостям графа, обучал грамоте и религии. Во всех именьях Пьер видел своими глазами по одному плану воздвигавшиеся и воздвигнутые уже каменные здания больниц, школ, богаделен, которые должны были быть в скором времени открыты. Везде Пьер видел отчеты управляющих о барщинских работах, уменьшенных против прежнего, и слышал за то трогательные благодарения депутаций крестьян в синих кафтанах. | The southern spring, the comfortable rapid traveling in a Vienna carriage, and the solitude of the road, all had a gladdening effect on Pierre. The estates he had not before visited were each more picturesque than the other; the serfs everywhere seemed thriving and touchingly grateful for the benefits conferred on them. Everywhere were receptions, which though they embarrassed Pierre awakened a joyful feeling in the depth of his heart. In one place the peasants presented him with bread and salt and an icon of Saint Peter and Saint Paul, asking permission, as a mark of their gratitude for the benefits he had conferred on them, to build a new chantry to the church at their own expense in honor of Peter and Paul, his patron saints. In another place the women with infants in arms met him to thank him for releasing them from hard work. On a third estate the priest, bearing a cross, came to meet him surrounded by children whom, by the count’s generosity, he was instructing in reading, writing, and religion. On all his estates Pierre saw with his own eyes brick buildings erected or in course of erection, all on one plan, for hospitals, schools, and almshouses, which were soon to be opened. Everywhere he saw the stewards’ accounts, according to which the serfs’ manorial labor had been diminished, and heard the touching thanks of deputations of serfs in their full-skirted blue coats. |
| Пьер не знал, что там, где ему подносили хлеб-соль и строили придел Петра и Павла, было торговое село и ярмарка в Петров день, что придел уже строился давно богачами-мужиками села, теми, которые явились к нему, а что девять десятых мужиков этого села были в величайшем разорении. Он не знал, что вследствие того, что перестали по его приказу посылать ребятниц-женщин с грудными детьми на барщину, эти самые ребятницы тем труднейшую работу несли на своей половине. Он не знал, что священник, встретивший его с крестом, отягощал мужиков своими поборами и что собранные к нему ученики со слезами были отдаваемы ему и за большие деньги, были откупаемы родителями. Он не знал, что каменные, по плану, здания воздвигались своими рабочими и увеличили барщину крестьян, уменьшенную только на бумаге. Он не знал, что там, где управляющий указывал ему по книгам на уменьшение по его воле оброка на одну треть, была наполовину прибавлена барщинная повинность. И потому Пьер был восхищен своим путешествием по имениям и вполне возвратился к тому филантропическому настроению, в котором он выехал из Петербурга, и писал восторженные письма своему наставнику-брату, как он называл великого мастера.«Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра, — думал Пьер, — и как мало мы об этом заботимся!» | What Pierre did not know was that the place where they presented him with bread and salt and wished to build a chantry in honor of Peter and Paul was a market village where a fair was held on St. Peter’s day, and that the richest peasants (who formed the deputation) had begun the chantry long before, but that nine tenths of the peasants in that villages were in a state of the greatest poverty. He did not know that since the nursing mothers were no longer sent to work on his land, they did still harder work on their own land. He did not know that the priest who met him with the cross oppressed the peasants by his exactions, and that the pupils’ parents wept at having to let him take their children and secured their release by heavy payments. He did not know that the brick buildings, built to plan, were being built by serfs whose manorial labor was thus increased, though lessened on paper. He did not know that where the steward had shown him in the accounts that the serfs’ payments had been diminished by a third, their obligatory manorial work had been increased by a half. And so Pierre was delighted with his visit to his estates and quite recovered the philanthropic mood in which he had left Petersburg, and wrote enthusiastic letters to his “brother-instructor” as he called the Grand Master. “How easy it is, how little effort it needs, to do so much good,” thought Pierre, “and how little attention we pay to it!” |
| Он счастлив был выказываемой ему благодарностью, но стыдился, принимая ее. Эта благодарность напоминала ему, насколько еще больше он бы был в состоянии сделать для этих простых, добрых людей. | He was pleased at the gratitude he received, but felt abashed at receiving it. This gratitude reminded him of how much more he might do for these simple, kindly people. |
| Главноуправляющий, весьма глупый и хитрый человек, совершенно понимая умного и наивного графа и играя им, как игрушкой, увидав действие, произведенное на Пьера приготовленными приемами, решительнее обратился к нему с доводами о невозможности и, главное, ненужности освобождения крестьян, которые и без того были совершенно счастливы. | The chief steward, a very stupid but cunning man who saw perfectly through the naive and intelligent count and played with him as with a toy, seeing the effect these prearranged receptions had on Pierre, pressed him still harder with proofs of the impossibility and above all the uselessness of freeing the serfs, who were quite happy as it was. |
| Пьер в тайне своей души соглашался с управляющим в том, что трудно было представить себе людей более счастливых, и что Бог знает, что ожидало их на воле; но Пьер, хотя и неохотно, настаивал на том, что он считал справедливым. Управляющий обещал употребить все силы для исполнения воли графа, ясно понимая, что граф никогда не будет в состоянии поверить его не только в том, употреблены ли все меры для продажи лесов и имений, для выкупа из Совета, но и никогда, вероятно, не спросит и не узнает о том, как построенные здания стоят пустыми и крестьяне продолжают давать работой и деньгами все то, что они дают у других, то есть все, что они могут давать. | Pierre in his secret soul agreed with the steward that it would be difficult to imagine happier people, and that God only knew what would happen to them when they were free, but he insisted, though reluctantly, on what he thought right. The steward promised to do all in his power to carry out the count’s wishes, seeing clearly that not only would the count never be able to find out whether all measures had been taken for the sale of the land and forests and to release them from the Land Bank, but would probably never even inquire and would never know that the newly erected buildings were standing empty and that the serfs continued to give in money and work all that other people’s serfs gave – that is to say, all that could be got out of them. |
| XI | XI |
| В самом счастливом состоянии духа возвращаясь из своего южного путешествия, Пьер исполнил свое давнишнее намерение — заехать к своему другу Болконскому, которого он не видал два года. | Returning from his journey through South Russia in the happiest state of mind, Pierre carried out ane intention he had long had of visiting his friend Bolkonski, whom he had not seen for two years. |
| На последней станции, узнав, что князь Андрей не в Лысых Горах, а в своем новом отделенном имении, Пьер поехал к нему. | |
| Богучарово лежало в некрасивой, плоской местности, покрытой полями и срубленными и несрубленными еловыми с березой лесами. Барский двор находился на конце прямой, по большой дороге расположенной деревни, за вновь вырытым, полно налитым прудом, с не обросшими еще травой берегами, в середине молодого леса, между которым стояло несколько больших сосен. | Bogucharovo lay in a flat uninteresting part of the country among fields and forests of fir and birch, which were partly cut down. The house lay behind a newly dug pond filled with water to the brink and with banks still bare of grass. It was at the end of a village that stretched along the highroad in the midst of a young copse in which were a few fir trees. |
| Барский двор состоял из гумна, надворных построек, конюшен, бани, флигеля и большого каменного дома с полукруглым фронтоном, который еще строился. Вокруг дома был рассажен молодой сад. Ограды и ворота были прочные и новые; под навесом стояли две пожарные трубы и бочка, выкрашенная зеленою краской; дороги были прямые, мосты были крепкие, с перилами. На всем лежал отпечаток аккуратности и хозяйственности. Встретившиеся дворовые, на вопрос, где живет князь, указали на небольшой новый флигелек, стоящий уe самого края пруда. Старый дядька князя Андрея, Антон, высадил Пьера из коляски, сказал, что князь дома, и проводил его в чистую маленькую прихожую. | The homestead consisted of a threshing floor, outhouses, stables, a bathhouse, a lodge, and a large brick house with semicircular facade still in course of construction. Round the house was a garden newly laid out. The fences and gates were new and solid; two fire pumps and a water cart, painted green, stood in a shed; the paths were straight, the bridges were strong and had handrails. Everything bore an impress of tidiness and good management. Some domestic serfs Pierre met, in reply to inquiries as to where the prince lived, pointed out a small newly built lodge close to the pond. Anton, a man who had looked after Prince Andrew in his boyhood, helped Pierre out of his carriage, said that the prince was at home, and showed him into a clean little anteroom. |
| Пьера поразила скромность маленького, хотя и чистенького домика после тех блестящих условий, в которых последний раз он видел своего друга в Петербурге. Он поспешно вошел в пахнущую еще сосной, неотштукатуренную маленькую залу и хотел идти дальше, но Антон на цыпочках пробежал вперед и постучался в дверь.— Ну, что там? — послышался резкий, неприятный голос. | Pierre was struck by the modesty of the small though clean house after the brilliant surroundings in which he had last met his friend in Petersburg. He quickly entered the small reception room with its still-unplastered wooden walls redolent of pine, and would have gone farther, but Anton ran ahead on tiptoe and knocked at a door. “Well, what is it?” came a sharp, unpleasant voice. Akirill.com |
| — Гость, — отвечал Антон. | “A visitor,” answered Anton. |
| — Проси подождать, — и послышался отодвинутый стул. Пьер быстрыми шагами подошел к двери и столкнулся лицом к лицу с выходившим к нему нахмуренным и постаревшим князем Андреем. Пьер обнял его и, подняв очки, целовал его в щеки и близко смотрел на него. | “Ask him to wait,” and the sound was heard of a chair being pushed back. Pierre went with rapid steps to the door and suddenly came face to face with Prince Andrew, who came out frowning and looking old. Pierre embraced him and lifting his spectacles kissed his friend on the cheek and looked at him closely. |
| — Вот не ждал, очень рад, — сказал князь Андрей. Пьер ничего не говорил; он удивленно, не спуская глаз, смотрел на своего друга. Его поразила происшедшая перемена в князе Андрее. Слова были ласковы, улыбка была на губах и лице князя Андрея, но взгляд был потухший, мертвый, которому, несмотря на видимое желание, князь Андрей не мог придать радостного и веселого блеска. Не то что похудел, побледнел, возмужал его друг; но взгляд этот и морщинка на лбу, выражавшие долгое сосредоточение на чем-то одном, поражали и отчуждали Пьера, пока он не привык к ним. | “Well, I did not expect you, I am very glad,” said Prince Andrew. Pierre said nothing; he looked fixedly at his friend with surprise. He was struck by the change in him. His words were kindly and there was a smile on his lips and face, but his eyes were dull and lifeless and in spite of his evident wish to do so he could not give them a joyous and glad sparkle. Prince Andrew had grown thinner, paler, and more manly-looking, but what amazed and estranged Pierre till he got used to it were his inertia and a wrinkle on his brow indicating prolonged concentration on some one thought. |
| При свидании после долгой разлуки, как это всегда бывает, разговор долго не мог установиться; они спрашивали и отвечали коротко о таких вещах, о которых они сами знали, что надо было говорить долго. Наконец разговор стал понемногу останавливаться на прежде отрывочно сказанном, на вопросах о прошедшей жизни, о планах на будущее, о путешествии Пьера, о его занятиях, о войне и т. д. Та сосредоточенность и убитость, которую заметил Пьер во взгляде князя Андрея, теперь выражалась еще сильнее в улыбке, с которою он слушал Пьера, в особенности тогда, когда Пьер говорил с одушевлением радости о прошедшем или будущем. Как будто князь Андрей и желал бы, но не мог принимать участия в том, что он говорил. Пьер начинал чувствовать, что перед князем Андреем восторженность, мечты, надежны на счастие и на добро неприличны. Ему совестно было высказывать все свои новые, масонские мысли, в особенности подновленные и возбужденные в нем его последним путешествием. Он сдерживал себя, боялся быть наивным; вместе с тем ему неудержимо хотелось поскорее показать своему другу, что он был теперь совсем другой, лучший Пьер, чем тот, который был в Петербурге. | As is usually the case with people meeting after a prolonged separation, it was long before their conversation could settle on anything. They put questions and gave brief replies about things they knew ought to be talked over at length. At last the conversation gradually settled on some of the topics at first lightly touched on: their past life, plans for the future, Pierre’s journeys and occupations, the war, and so on. The preoccupation and despondency which Pierre had noticed in his friend’s look was now still more clearly expressed in the smile with which he listened to Pierre, especially when he spoke with joyful animation of the past or the future. It was as if Prince Andrew would have liked to sympathize with what Pierre was saying, but could not. The latter began to feel that it was in bad taste to speak of his enthusiasms, dreams, and hopes of happiness or goodness, in Prince Andrew’s presence. He was ashamed to express his new Masonic views, which had been particularly revived and strengthened by his late tour. He checked himself, fearing to seem naive, yet he felt an irresistible desire to show his friend as soon as possible that he was now a quite different, and better, Pierre than he had been in Petersburg. |
| — Я не могу вам сказать, как много я пережил за это время. Я сам бы не узнал себя. | “I can’t tell you how much I have lived through since then. I hardly know myself again.” |
| — Да, много, много мы изменились с тех пор, — сказал князь Андрей. | “Yes, we have altered much, very much, since then,” said Prince Andrew. |
| — Ну, а вы? — спрашивал Пьер. — Какие ваши планы? | “Well, and you? What are your plans?” |
| — Планы? — иронически повторил князь Андрей. — Мои планы? — повторил он, как бы удивляясь значению такого слова. — Да вот видишь, строюсь, хочу к будущему году переехать совсем… | “Plans!” repeated Prince Andrew ironically. “My plans?” he said, as if astonished at the word. “Well, you see, I’m building. I mean to settle here altogether next year….” |
| Пьер молча, пристально вглядывался в состаревшееся лицо Андрея. | Pierre looked silently and searchingly into Prince Andrew’s face, which had grown much older. |
| — Нет, я спрашиваю, — сказал Пьер, но князь Андрей перебил его: | “No, I meant to ask…” Pierre began, but Prince Andrew interrupted him. |
| — Да что про меня говорить… расскажи же, расскажи про свое путешествие, про все, что ты там наделал в своих именьях? | “But why talk of me?… Talk to me, yes, tell me about your travels and all you have been doing on your estates.” |
| Пьер стал рассказывать о том, что он сделал в своих имениях, стараясь как можно более скрыть свое участие в улучшениях, сделанных им. Князь Андрей несколько раз подсказывал Пьеру вперед то, что он рассказывал, как будто все то, что сделал Пьер, была давно известная история, и слушал не только не с интересом, но даже как будто стыдясь за то, что рассказывал Пьер. | Pierre began describing what he had done on his estates, trying as far as possible to conceal his own part in the improvements that had been made. Prince Andrew several times prompted Pierre’s story of what he had been doing, as though it were all an old-time story, and he listened not only without interest but even as if ashamed of what Pierre was telling him. |
| Пьеру стало неловко и даже тяжело в обществе своего друга. Он замолчал. | Pierre felt uncomfortable and even depressed in his friend’s company and at last became silent. |
| — Ну вот что, моя душа, — сказал князь Андрей, которому, очевидно, было тоже тяжело и стеснительно с гостем, — я здесь на биваках, я приехал только посмотреть. И нынче еду опять к сестре. Я тебя познакомлю с ними. Да ты, кажется, знаком, — сказал он, очевидно занимая гостя, с которым он не чувствовал теперь ничего общего. — Мы поедем после обеда. А теперь хочешь посмотреть мою усадьбу? — Они вышли и проходили до обеда, разговаривая о политических новостях и общих знакомых, как люди мало близкие друг к другу. С некоторым оживлением и интересом князь Андрей говорил только об устраиваемой им новой усадьбе и постройке, но и тут в середине разговора, на подмостках, когда князь Андрей описывал Пьеру будущее расположение дома, он вдруг остановился. — Впрочем, тут нет ничего интересного, пойдем обедать и поедем. — За обедом зашел разговор о женитьбе Пьера. | “I’ll tell you what, my dear fellow,” said Prince Andrew, who evidently also felt depressed and constrained with his visitor, “I am only bivouacking here and have just come to look round. I am going back to my sister today. I will introduce you to her. But of course you know her already,” he said, evidently trying to entertain a visitor with whom he now found nothing in common. “We will go after dinner. And would you now like to look round my place?” They went out and walked about till dinnertime, talking of the political news and common acquaintances like people who do not know each other intimately. Prince Andrew spoke with some animation and interest only of the new homestead he was constructing and its buildings, but even here, while on the scaffolding, in the midst of a talk explaining the future arrangements of the house, he interrupted himself: “However, this is not at all interesting. Let us have dinner, and then we’ll set off.” At dinner, conversation turned on Pierre’s marriage. |
| — Я очень удивился, когда услышал об этом, — сказал князь Андрей. | “I was very much surprised when I heard of it,” said Prince Andrew. |
| Пьер покраснел так же, как он краснел всегда при этом, и торопливо сказал: | Pierre blushed, as he always did when it was mentioned, and said hurriedly: |
| — Я вам расскажу когда-нибудь, как это все случилось. Но вы знаете, что все это кончено, и навсегда. | “I will tell you some time how it all happened. But you know it is all over, and forever.” |
| — Навсегда? — сказал князь Андрей. — Навсегда ничего не бывает. | “Forever?” said Prince Andrew. “Nothing’s forever.” |
| — Но вы знаете, как это все кончилось? Слышали про дуэль? | “But you know how it all ended, don’t you? You heard of the duel?” |
| — Да, ты прошел и через это. | “And so you had to go through that too!” |
| — Одно, за что я благодарю Бога, это за то, что я не убил этого человека, — сказал Пьер. | “One thing I thank God for is that I did not kill that man,” said Pierre. |
| — Отчего же? — сказал князь Андрей. — Убить злую собаку даже очень хорошо. | “Why so?” asked Prince Andrew. “To kill a vicious dog is a very good thing really.” |
| — Нет, убить человека нехорошо, несправедливо… | “No, to kill a man is bad – wrong.” |
| — Отчего же несправедливо? — повторил князь Андрей. — То, что справедливо и несправедливо — не дано судить людям. Люди вечно заблуждались и будут заблуждаться, и ни в чем больше, как в том, что они считают справедливым и несправедливым. | “Why is it wrong?” urged Prince Andrew. “It is not given to man to know what is right and what is wrong. Men always did and always will err, and in nothing more than in what they consider right and wrong.” |
| — Несправедливо то, что есть зло для другого человека, — сказал Пьер, с удовольствием чувствуя, что в первый раз со времени его приезда князь Андрей оживлялся и начинал говорить и хотел высказать все то, что сделало его таким, каким он был теперь. | “What does harm to another is wrong,” said Pierre, feeling with pleasure that for the first time since his arrival Prince Andrew was roused, had begun to talk, and wanted to express what had brought him to his present state. |
| — А кто тебе сказал, что такое зло для другого человека? — спросил он. | “And who has told you what is bad for another man?” he asked. |
| — Зло? Зло? — сказал Пьер. — Мы все знаем, что такое зло для себя. | “Bad! Bad!” exclaimed Pierre. “We all know what is bad for ourselves.” |
| — Да, мы знаем, но то зло, которое я знаю для себя, я не могу сделать другому человеку, — все более и более оживляясь, говорил князь Андрей, видимо желая высказать Пьеру свой новый взгляд на вещи. Он говорил по-французски. — Je ne connais dans la vie que maux bien réels: c’est le remord et la maladie. Il n’est de bien que l’absence de ces maux 1. Жить для себя, избегая только этих двух зол, вот вся моя мудрость теперь. | “Yes, we know that, but the harm I am conscious of in myself is something I cannot inflict on others,” said Prince Andrew, growing more and more animated and evidently wishing to express his new outlook to Pierre. He spoke in French. “I only know two very real evils in life: remorse and illness. The only good is the absence of those evils. To live for myself avoiding those two evils is my whole philosophy now.” |
| — А любовь к ближнему, а самопожертвование? — заговорил Пьер. — Нет, я с вами не могу согласиться! Жить только так, чтобы не делать зла, чтобы не раскаиваться, этого мало. Я жил так, я жил для себя и погубил свою жизнь. И только теперь, когда я живу, по крайней мере стараюсь (из скромности поправился Пьер) жить для других, только теперь я понял все счастие жизни. Нет, я не соглашусь с вами, да и вы не думаете того, что вы говорите. — Князь Андрей молча глядел на Пьера и насмешливо улыбался. | “And love of one’s neighbor, and self-sacrifice?” began Pierre. “No, I can’t agree with you! To live only so as not to do evil and not to have to repent is not enough. I lived like that, I lived for myself and ruined my life. And only now when I am living, or at least trying” (Pierre’s modesty made him correct himself) “to live for others, only now have I understood all the happiness of life. No, I shall not agree with you, and you do not really believe what you are saying.” Prince Andrew looked silently at Pierre with an ironic smile. |
| — Вот увидишь сестру, княжну Марью. С ней вы сойдетесь, — сказал он. — Может быть, ты прав для себя, — продолжал он, помолчав немного, — но каждый живет по-своему: ты жил для себя и говоришь, что этим чуть не погубил свою жизнь, а узнал счастие только, когда стал жить для других. А я испытал противуположное. Я жил для славы. (Ведь что же слава? та же любовь к другим, желание сделать для них что-нибудь, желание их похвалы.) Так я жил для других и не почти, а совсем погубил свою жизнь. И с тех пор стал спокоен, как живу для одного себя. | “When you see my sister, Princess Mary, you’ll get on with her,” he said. “Perhaps you are right for yourself,” he added after a short pause, “but everyone lives in his own way. You lived for yourself and say you nearly ruined your life and only found happiness when you began living for others. I experienced just the reverse. I lived for glory. – And after all what is glory? The same love of others, a desire to do something for them, a desire for their approval. – So I lived for others, and not almost, but quite, ruined my life. And I have become calmer since I began to live only for myself.” |
| — Да как же жить для одного себя? — разгорячаясь, спросил Пьер. — А сын, сестра, отец? | “But what do you mean by living only for yourself?” asked Pierre, growing excited. “What about your son, your sister, and your father?” |
| — Да это все тот же я, это не другие, — сказал князь Андрей, — а другие, ближние, le prochain, как вы с княжной Марьей называете, это главный источник заблуждения и зла. Le prochain — это те твои киевские мужики, которым ты хочешь делать добро. | “But that’s just the same as myself – they are not others,” explained Prince Andrew. “The others, one’s neighbors, le prochain, as you and Princess Mary call it, are the chief source of all error and evil. Le prochain – your Kiev peasants to whom you want to do good.” |
| И он посмотрел на Пьера насмешливо вызывающим взглядом. Он, видимо, вызывал Пьера. | And he looked at Pierre with a mocking, challenging expression. He evidently wished to draw him on. |
| — Вы шутите, — все более и более оживляясь говорил Пьер. — Какое же может быть заблуждение и зло в том, что я желал (очень мало и дурно исполнил), но желал сделать добро, да и сделал хотя кое-что? Какое же может быть зло, что несчастные люди, наши мужики, люди так же, как мы, вырастающие и умирающие без другого понятия о Боге и правде, как образ и бессмысленная молитва, будут поучаться в утешительных верованиях будущей жизни, возмездия, награды, утешения? Какое же зло и заблуждение в том, что люди умирают от болезни без помощи, когда так легко материально помочь им, и я им дам лекаря, и больницу, и приют старику? И разве не ощутительное, не несомненное благо то, что мужик, баба с ребенком не имеют дни и ночи покоя, а я дам им отдых и досуг?.. — говорил Пьер, торопясь и шепелявя. — И я это сделал, хоть плохо, хоть немного, но сделал кое-что для этого, и вы не только меня не разуверите в том, что то, что я сделал, хорошо, но и не разуверите, чтобы вы сами этого не думали. А главное, — продолжал Пьер, — я вот что знаю, и знаю верно, что наслаждение делать это добро есть единственное верное счастие жизни. | “You are joking,” replied Pierre, growing more and more excited. “What error or evil can there be in my wishing to do good, and even doing a little – though I did very little and did it very badly? What evil can there be in it if unfortunate people, our serfs, people like ourselves, were growing up and dying with no idea of God and truth beyond ceremonies and meaningless prayers and are now instructed in a comforting belief in future life, retribution, recompense, and consolation? What evil and error are there in it, if people were dying of disease without help while material assistance could so easily be rendered, and I supplied them with a doctor, a hospital, and an asylum for the aged? And is it not a palpable, unquestionable good if a peasant, or a woman with a baby, has no rest day or night and I give them rest and leisure?” said Pierre, hurrying and lisping. “And I have done that though badly and to a small extent; but I have done something toward it and you cannot persuade me that it was not a good action, and more than that, you can’t make me believe that you do not think so yourself. And the main thing is,” he continued, “that I know, and know for certain, that the enjoyment of doing this good is the only sure happiness in life.” |
| — Да, ежели так поставить вопрос, то это другое дело, — сказал князь Андрей. — Я строю дом, развожу сад, а ты больницы. И то и другое может служить препровождением времени. Но что справедливо, что добро — предоставь судить тому, кто все знает, а не нам. Ну, ты хочешь спорить, — прибавил он, — ну давай. — Они вышли из-за стола и сели на крыльцо, заменявшее балкон. | “Yes, if you put it like that it’s quite a different matter,” said Prince Andrew. “I build a house and lay out a garden, and you build hospitals. The one and the other may serve as a pastime. But what’s right and what’s good must be judged by one who knows all, but not by us. Well, you want an argument,” he added, come on then.” They rose from the table and sat down in the entrance porch which served as a veranda. |
| — Ну, давай спорить, — сказал князь Андрей. — Ты говоришь школа, — продолжал он, загибая палец, — поучения и так далее, то есть ты хочешь вывести его, — сказал он, указывая на мужика, снявшего шапку и проходившего мимо их, — из его животного состояния и дать ему нравственные потребности. А мне кажется, что единственно возможное счастье — есть счастье животное, а ты его-то хочешь лишить его. Я завидую ему, а ты хочешь его сделать мною, но не дав ему ни моего ума, ни моих чувств, ни моих средств. Другое — ты говоришь: облегчить его работу. А по-моему, труд физический для него есть такая же необходимость, такое же условие его существования, как для тебя и для меня труд умственный. Ты не можешь не думать. Я ложусь спать в третьем часу, мне приходят мысли, и я не могу заснуть, ворочаюсь, не сплю до утра оттого, что я думаю и не могу не думать, как он не может не пахать, не косить, иначе он пойдет в кабак или сделается болен. Как я не перенесу его страшного физического труда, а умру через неделю, так он не перенесет моей физической праздности, он растолстеет и умрет. Третье, — что бишь еще ты сказал? | “Come, let’s argue then,” said Prince Andrew, “You talk of schools,” he went on, crooking a finger, “education and so forth; that is, you want to raise him” (pointing to a peasant who passed by them taking off his cap) “from his animal condition and awaken in him spiritual needs, while it seems to me that animal happiness is the only happiness possible, and that is just what you want to deprive him of. I envy him, but you want to make him what I am, without giving him my means. Then you say, ‘lighten his toil.’ But as I see it, physical labor is as essential to him, as much a condition of his existence, as mental activity is to you or me. You can’t help thinking. I go to bed after two in the morning, thoughts come and I can’t sleep but toss about till dawn, because I think and can’t help thinking, just as he can’t help plowing and mowing; if he didn’t, he would go to the drink shop or fall ill. Just as I could not stand his terrible physical labor but should die of it in a week, so he could not stand my physical idleness, but would grow fat and die. The third thing – what else was it you talked about?” |
| Князь Андрей загнул третий палец. | and Prince Andrew crooked a third finger. |
| — Ах, да. Больницы, лекарства. У него удар, он умирает, а ты пустишь ему кровь, вылечишь, он калекой будет ходить десять лет, всем в тягость. Гораздо покойнее и проще ему умереть. Другие родятся, и так их много. Ежели бы ты жалел, что у тебя лишний работник пропал, — как я смотрю на него, а то ты из любви к нему его хочешь лечить. А ему этого не нужно. Да и потом, что за воображенье, что медицина кого-нибудь вылечивала… Убивать! — так! — сказал он, злобно нахмурившись и отвернувшись от Пьера. | “Ah, yes, hospitals, medicine. He has a fit, he is dying, and you come and bleed him and patch him up. He will drag about as a cripple, a burden to everybody, for another ten years. It would be far easier and simpler for him to die. Others are being born and there are plenty of them as it is. It would be different if you grudged losing a laborer – that’s how I regard him – but you want to cure him from love of him. And he does not want that. And besides, what a notion that medicine ever cured anyone! Killed them, yes!” said he, frowning angrily and turning away from Pierre. |
| Князь Андрей высказывал свои мысли так ясно и отчетливо, что видно было, он не раз думал об этом, и он говорил охотно и быстро, как человек, долго не говоривший. Взгляд его оживлялся тем больше, чем безнадежнее были его суждения. | Prince Andrew expressed his ideas so clearly and distinctly that it was evident he had reflected on this subject more than once, and he spoke readily and rapidly like a man who has not talked for a long time. His glance became more animated as his conclusions became more hopeless. |
| — Ах, это ужасно, ужасно! — сказал Пьер. — Я не понимаю только, как можно жить с такими мыслями. На меня находили такие же минуты, это недавно было, в Москве и дорогой, но тогда я опускаюсь до такой степени, что я не живу, все мне гадко, главное, я сам. Тогда я не ем, не умываюсь… ну, как же вы… | “Oh, that is dreadful, dreadful!” said Pierre. “I don’t understand how one can live with such ideas. I had such moments myself not long ago, in Moscow and when traveling, but at such times I collapsed so that I don’t live at all – everything seems hateful to me… myself most of all. Then I don’t eat, don’t wash… and how is it with you?…” |
| — Отчего же не умываться, это не чисто, — сказал князь Андрей. — Напротив, надо стараться сделать свою жизнь как можно более приятной. Я живу и в этом не виноват, стало быть, надо как-нибудь получше, никому не мешая, дожить до смерти. | “Why not wash? That is not cleanly,” said Prince Andrew; “on the contrary one must try to make one’s life as pleasant as possible. I’m alive, that is not my fault, so I must live out my life as best I can without hurting others.” |
| — Но что же вас побуждает жить? С такими мыслями будешь сидеть не двигаясь, ничего не предпринимая. | “But with such ideas what motive have you for living? One would sit without moving, undertaking nothing….” |
| — Жизнь и так не оставляет в покое. Я бы рад ничего не делать, а вот, с одной стороны, дворянство здешнее удостоило меня чести избрания в предводители; я насилу отделался. Они не могли понять, что во мне нет того, что нужно, нет этой известной добродушной и озабоченной пошлости, которая нужна для этого. Потом вот этот дом, который надо было построить, чтобы иметь свой угол, где можно быть спокойным. Теперь ополченье. | “Life as it is leaves one no peace. I should be thankful to do nothing, but here on the one hand the local nobility have done me the honor to choose me to be their marshal; it was all I could do to get out of it. They could not understand that I have not the necessary qualifications for it – the kind of good-natured, fussy shallowness necessary for the position. Then there’s this house, which must be built in order to have a nook of one’s own in which to be quiet. And now there’s this recruiting.” |
| — Отчего вы не служите в армии? | “Why aren’t you serving in the army?” |
| — После Аустерлица! — мрачно сказал князь Андрей. — Нет, покорно благодарю, я дал себе слово, что служить в действующей русской армии я не буду. И не буду. Ежели бы Бонапарте стоял тут, у Смоленска, угрожая Лысым Горам, и тогда бы я не стал служить в русской армии. Ну, так я тебе говорил, — успокоиваясь, продолжал князь Андрей, — теперь ополченье, отец главнокомандующим третьего округа, и единственное средство мне избавиться от службы — быть при нем. | “After Austerlitz!” said Prince Andrew gloomily. “No, thank you very much! I have promised myself not to serve again in the active Russian army. And I won’t – not even if Bonaparte were here at Smolensk threatening Bald Hills – even then I wouldn’t serve in the Russian army! Well, as I was saying,” he continued, recovering his composure, “now there’s this recruiting. My father is chief in command of the Third District, and my only way of avoiding active service is to serve under him.” |
| — Стало быть, вы служите? | “Then you are serving?” |
| — Служу. — Он помолчал немного. | “I am.” He paused a little while. |
| — Так зачем же вы служите? | “And why do you serve?” |
| — А вот зачем. Отец мой один из замечательнейших людей своего века. Но он становится стар, и он не то что жесток, но он слишком деятельного характера. Он страшен своею привычкой к неограниченной власти и теперь этой властью, данной государем главнокомандующим над ополчением. Ежели бы я два часа опоздал две недели тому назад, он был повесил протоколиста в Юхнове, — сказал князь Андрей с улыбкой. — Так я служу потому, что, кроме меня, никто не имеет влияния на отца и я кое-где спасу его от поступка, от которого бы он после мучился. | “Why, for this reason! My father is one of the most remarkable men of his time. But he is growing old, and though not exactly cruel he has too energetic a character. He is so accustomed to unlimited power that he is terrible, and now he has this authority of a commander in chief of the recruiting, granted by the Emperor. If I had been two hours late a fortnight ago he would have had a paymaster’s clerk at Yukhnovna hanged,” said Prince Andrew with a smile. “So I am serving because I alone have any influence with my father, and now and then can save him from actions which would torment him afterwards.” |
| — А, ну так вот видите! | “Well, there you see!” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 