Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| — Да, mais ce n’est pas comme vous l’entendez 2, — продолжал князь Андрей. — Я ни малейшего добра не желал и не желаю этому мерзавцу-протоколисту, который украл какие-то сапоги у ополченцев; я даже очень был бы доволен видеть его повешенным, но мне жалко отца, то есть опять себя же. | “Yes, but it is not as you imagine,” Prince Andrew continued. “I did not, and do not, in the least care about that scoundrel of a clerk who had stolen some boots from the recruits; I should even have been very glad to see him hanged, but I was sorry for my father – that again is for myself.” |
| Князь Андрей все более и более оживлялся. Глаза его лихорадочно блестели в то время, как он старался доказать Пьеру, что никогда в его поступке не было желания добра ближнему. | Prince Andrew grew more and more animated. His eyes glittered feverishly while he tried to prove to Pierre that in his actions there was no desire to do good to his neighbor. |
| — Ну, вот ты хочешь освободить крестьян, — продолжал он. — Это очень хорошо; но не для тебя (ты, я думаю, никого не засекал и не посылал в Сибирь) и еще меньше для крестьян. Ежели их бьют, секут и посылают в Сибирь, то я думаю, что им от этого нисколько не хуже. В Сибири ведет он ту же свою скотскую жизнь, а рубцы на теле заживут, и он так же счастлив, как был прежде. А нужно это для тех людей, которые гибнутe нравственно, наживают себе раскаяние, подавляют это раскаяние и грубеют оттого, что у них есть возможность казнить право и неправо. Вот кого мне жалко и для кого я бы желал освободить крестьян. Ты, может быть, не видал, а я видел, как хорошие люди, воспитанные в этих преданиях неограниченной власти, с годами, когда они делаются раздражительнее, делаются жестоки, грубы, знают это, не могут удержаться и все делаются несчастнее и несчастнее. | “There now, you wish to liberate your serfs,” he continued; “that is a very good thing, but not for you – I don’t supposee you ever had anyone flogged or sent to Siberia – and still less for your serfs. If they are beaten, flogged, or sent to Siberia, I don’t suppose they are any the worse off. In Siberia they lead the same animal life, and the stripes on their bodies heal, and they are happy as before. But it is a good thing for proprietors who perish morally, bring remorse upon themselves, stifle this remorse and grow callous, as a result of being able to inflict punishments justly and unjustly. It is those people I pity, and for their sake I should like to liberate the serfs. You may not have seen, but I have seen, how good men brought up in those traditions of unlimited power, in time when they grow more irritable, become cruel and harsh, are conscious of it, but cannot restrain themselves and grow more and more miserable.” |
| Князь Андрей говорил это с таким увлечением, что Пьер невольно подумал о том, что мысли эти наведены были Андрею его отцом. Он ничего не отвечал ему.— Так вот кого и чего жалко — человеческого достоинства, спокойствия совести, чистоты, а не их спин и лбов, которые, сколько ни секи, сколько ни брей, все останутся такими же спинами и лбами. | Prince Andrew spoke so earnestly that Pierre could not help thinking that these thoughts had been suggested to Prince Andrew by his father’s case. He did not reply. “So that’s what I’m sorry for – human dignity, peace of mind, purity, and not the serfs’ backs and foreheads, which, beat and shave as you may, always remain the same backs and foreheads.” |
| — Нет, нет и тысячу раз нет! я никогда не соглашусь с вами, — сказал Пьер. | “No, no! A thousand times no! I shall never agree with you,” said Pierre. |
| XII | XII |
| Вечером князь Андрей и Пьер сели в коляску и поехали в Лысые Горы. Князь Андрей, поглядывая на Пьера, прерывал изредка молчание речами, доказывавшими, что он находился в хорошем расположении духа. | In the evening Andrew and Pierre got into the open carriage and drove to Bald Hills. Prince Andrew, glancing at Pierre, broke the silence now and then with remarks which showed that he was in a good temper. |
| Он говорил ему, указывая на поля, о своих хозяйственных усовершенствованиях.Пьер мрачно молчал, отвечая односложно, и казался погруженным в свои мысли.Пьер думал о том, что князь Андрей несчастлив, что он заблуждался, что он не знает истинного света и что Пьер должен прийти на помощь ему, просветить и поднять его. Но как только Пьер придумывал, как и что он станет говорить, он предчувствовал, что князь Андрей одним словом, одним аргументом уронит все его ученье, и он боялся начать, боялся выставить на возможность осмеяния свою любимую святыню. | Pointing to the fields, he spoke of the improvements he was making in his husbandry. Pierre remained gloomily silent, answering in monosyllables and apparently immersed in his own thoughts. He was thinking that Prince Andrew was unhappy, had gone astray, did not see the true light, and that he, Pierre, ought to aid, enlighten, and raise him. But as soon as he thought of what he should say, he felt that Prince Andrew with one word, one argument, would upset all his teaching, and he shrank from beginning, afraid of exposing to possible ridicule what to him was precious and sacred. |
| — Нет, отчего же вы думаете, — вдруг начал Пьер, опуская голову и принимая вид бодающегося быка, — отчего вы так думаете? Вы не должны так думать. | “No, but why do you think so?” Pierre suddenly began, lowering his head and looking like a bull about to charge, “why do you think so? You should not think so.” |
| — Про что я думаю? — спросил князь Андрей с удивлением. | “Think? What about?” asked Prince Andrew with surprise. |
| — Про жизнь, про назначение человека. Это не может быть. Я так же думал, и меня спасло, вы знаете что? масонство. Нет, вы не улыбайтесь. Масонство — это не религиозная, не обрядная секта, как и я думал, а масонство есть лучшее, единственное выражение лучших, вечных сторон человечества. — И он начал излагать князю Андрею масонство, как он понимал его. | “About life, about man’s destiny. It can’t be so. I myself thought like that, and do you know what saved me? Freemasonry! No, don’t smile. Freemasonry is not a religious ceremonial sect, as I thought it was: Freemasonry is the best expression of the best, the eternal, aspects of humanity.” And he began to explain Freemasonry as he understood it to Prince Andrew. |
| Он говорил, что масонство есть учение христианства, освободившегося от государственных и религиозных оков; учение равенства, братства и любви. | He said that Freemasonry is the teaching of Christianity freed from the bonds of State and Church, a teaching of equality, brotherhood, and love. |
| — Только наше святое братство имеет действительный смысл в жизни; все остальное есть сон, — говорил Пьер. — Вы поймите, мой друг, что вне этого союза все исполнено лжи и неправды, и я согласен с вами, что умному и доброму человеку ничего не остается, как только, как вы, доживать свою жизнь, стараясь только не мешать другим. Но усвойте себе наши основные убеждения, вступите в наше братство, дайте нам себя, позвольте руководить собой, и вы сейчас почувствуете себя, как и я почувствовал, часть этой огромной, невидимой цепи, которой начало скрывается в небесах, — говорил Пьер. | “Only our holy brotherhood has the real meaning of life, all the rest is a dream,” said Pierre. “Understand, my dear fellow, that outside this union all is filled with deceit and falsehood and I agree with you that nothing is left for an intelligent and good man but to live out his life, like you, merely trying not to harm others. But make our fundamental convictions your own, join our brotherhood, give yourself up to us, let yourself be guided, and you will at once feel yourself, as I have felt myself, a part of that vast invisible chain the beginning of which is hidden in heaven,” said Pierre. |
| Князь Андрей молча, глядя перед собой, слушал речь Пьера. Несколько раз он, не расслышав от шума коляски, переспрашивал у Пьера нерасслышанные слова. По особенному блеску, загоревшемуся в глазах князя Андрея, и по его молчанию Пьер видел, что слова его не напрасны, что князь Андрей не перебьет его и не будет смеяться над его словами. | Prince Andrew, looking straight in front of him, listened in silence to Pierre’s words. More than once, when the noise of the wheels prevented his catching what Pierre said, he asked him to repeat it, and by the peculiar glow that came into Prince Andrew’s eyes and by his silence, Pierre saw that his words were not in vain and that Prince Andrew would not interrupt him or laugh at what he said. |
| Они подъехали к разлившейся реке, которую им надо было переезжать на пароме. Пока устанавливали коляску и лошадей, они пошли на паром. | They reached a river that had overflowed its banks and which they had to cross by ferry. While the carriage and horses were being placed on it, they also stepped on the raft. |
| Князь Андрей, облокотившись о перила, молча смотрел вдоль по блестящему от заходящего солнца разливу. | Prince Andrew, leaning his arms on the raft railing, gazed silently at the flooding waters glittering in the setting sun. |
| — Ну, что же вы думаете об этом? — спросил Пьер. — Что же вы молчите? | “Well, what do you think about it?” Pierre asked. “Why are you silent?” |
| — Что я думаю? Я слушал тебя. Все это так, — сказал князь Андрей. — Но ты говоришь: вступи в наше братство, и мы тебе укажем цель жизни и назначение человека и законы, управляющие миром. Да кто же мы? — люди. Отчего же вы все знаете? Отчего я один не вижу того, что вы видите? Вы видите на земле царство добра и правды, а я его не вижу. | “What do I think about it? I am listening to you. It’s all very well…. You say: join our brotherhood and we will show you the aim of life, the destiny of man, and the laws which govern the world. But who are we? Men. How is it you know everything? Why do I alone not see what you see? You see a reign of goodness and truth on earth, but I don’t see it.” |
| Пьер перебил его. | Pierre interrupted him. |
| — Верите вы в будущую жизнь? — спросил он. | “Do you believe in a future life?” he asked. |
| — В будущую жизнь? — повторил князь Андрей, но Пьер не дал ему времени ответить и принял это повторение за отрицание, тем более что он знал прежние атеистические убеждения князя Андрея. | “A future life?” Prince Andrew repeated, but Pierre, giving him no time to reply, took the repetition for a denial, the more readily as he knew Prince Andrew’s former atheistic convictions. |
| — Вы говорите, что не можете видеть царства добра и правды на земле. И я не видал его; и его нельзя видеть, ежели смотреть на нашу жизнь как на конец всего. На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды — все ложь и зло; но в мире, во всем мире есть царство правды и мы теперь дети земли, а вечно — дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого? Разве я не чувствую, что я в этом бесчисленном количестве существ, в которых проявляется божество, — высшая сила, — как хотите, — что я составляю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница, которой я не вижу конца внизу, она теряется в растениях. Отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведет дальше и дальше до высших существ? Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что, кроме меня, надо мной живут духи и что в этом мире есть правда. | “You say you can’t see a reign of goodness and truth on earth. Nor could I, and it cannot be seen if one looks on our life here as the end of everything. On earth, here on this earth” (Pierre pointed to the fields), “there is no truth, all is false and evil; but in the universe, in the whole universe there is a kingdom of truth, and we who are now the children of earth are – eternally – children of the whole universe. Don’t I feel in my soul that I am part of this vast harmonious whole? Don’t I feel that I form one link, one step, between the lower and higher beings, in this vast harmonious multitude of beings in whom the Deity – the Supreme Power if you prefer the term – is manifest? If I see, clearly see, that ladder leading from plant to man, why should I suppose it breaks off at me and does not go farther and farther? I feel that I cannot vanish, since nothing vanishes in this world, but that I shall always exist and always have existed. I feel that beyond me and above me there are spirits, and that in this world there is truth.” |
| — Да, это учение Гердера, — сказал князь Андрей, — но не то, душа моя, убедит меня, а жизнь и смерть, вот что убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, перед которым ты был виноват и надеялся оправдаться (князь Андрей дрогнул голосом и отвернулся), и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть… Зачем? Не может быть, чтоб не было ответа! И я верю, что он есть… Вот что убеждает, вот что убедило меня, — сказал князь Андрей. | “Yes, that is Herder’s theory,” said Prince Andrew, “but it is not that which can convince me, dear friend – life and death are what convince. What convinces is when one sees a being dear to one, bound up with one’s own life, before whom one was to blame and had hoped to make it right” (Prince Andrew’s voice trembled and he turned away), “and suddenly that being is seized with pain, suffers, and ceases to exist…. Why? It cannot be that there is no answer. And I believe there is…. That’s what convinces, that is what has convinced me,” said Prince Andrew. |
| — Ну да, ну да, — говорил Пьер, — разве не то же самое и я говорю! | “Yes, yes, of course,” said Pierre, “isn’t that what I’m saying?” |
| — Нет. Я говорю только, что убеждают в необходимости будущей жизни не доводы, а то, когда идешь в жизни рука об руку с человеком, и вдруг человек этот исчезнет там в нигде, и ты сам останавливаешься перед этой пропастью и заглядываешь туда. И я заглянул… | “No. All I say is that it is not argument that convinces me of the necessity of a future life, but this: when you go hand in hand with someone and all at once that person vanishes there, into nowhere, and you yourself are left facing that abyss, and look in. And I have looked in….” |
| — Ну, так что ж! Вы знаете, что есть там и что есть кто-то? Там есть — будущая жизнь. Кто-то есть — Бог. | “Well, that’s it then! You know that there is a there and there is a Someone? There is the future life. The Someone is – God.” |
| Князь Андрей не отвечал. Коляска и лошади уже давно были выведены на другой берег и заложены и уж солнце скрылось до половины и вечерний мороз покрывал звездами лужи у перевоза, а Пьер и Андрей, к удивлению лакеев, кучеров и перевозчиков, еще стояли на пароме и говорили. | Prince Andrew did not reply. The carriage and horses had long since been taken off, onto the farther bank, and reharnessed. The sun had sunk half below the horizon and an evening frost was starring the puddles near the ferry, but Pierre and Andrew, to the astonishment of the footmen, coachmen, and ferrymen, still stood on the raft and talked. |
| — Ежели есть Бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их. Надо жить, надо любить, надо верить, — говорил Пьер, — что живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там, во всем (он указал на небо). — Князь Андрей стоял, облокотившись на перила парома, и, слушая Пьера, не спуская глаз, смотрел на красный отблеск солнца по синеющему разливу. Пьер замолк. Было совершенно тихо. Паром давно пристал, и только волны течения с слабым звуком ударялись о дно парома. Князю Андрею казалось, что это полосканье волн к словам Пьера приговаривало: «Правда, верь этому». | “If there is a God and future life, there is truth and good, and man’s highest happiness consists in striving to attain them. We must live, we must love, and we must believe that we live not only today on this scrap of earth, but have lived and shall live forever, there, in the Whole,” said Pierre, and he pointed to the sky. Prince Andrew stood leaning on the railing of the raft listening to Pierre, and he gazed with his eyes fixed on the red reflection of the sun gleaming on the blue waters. There was perfect stillness. Pierre became silent. The raft had long since stopped and only the waves of the current beat softly against it below. Prince Andrew felt as if the sound of the waves kept up a refrain to Pierre’s words, whispering: “It is true, believe it.” |
| Князь Андрей вздохнул и лучистым, детским, нежным взглядом взглянул в раскрасневшееся восторженное, но все робкое перед первенствующим другом, лицо Пьера. | He sighed, and glanced with a radiant, childlike, tender look at Pierre’s face, flushed and rapturous, but yet shy before his superior friend. |
| — Да, коли бы это так было! — сказал он. — Однако пойдем садиться, — прибавил князь Андрей, и, выходя с парома, он поглядел на небо, на которое указал ему Пьер, и в первый раз после Аустерлица он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел, лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее, что было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе. Чувство это исчезло, как скоро князь Андрей вступил опять в привычные условия жизни, но он знал, что это чувство, которое он не умел развить, жило в нем. Свидание с Пьером было для князя Андрея эпохой, с которой началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь. | “Yes, if it only were so!” said Prince Andrew. “However, it is time to get on,” he added, and, stepping off the raft, he looked up at the sky to which Pierre had pointed, and for the first time since Austerlitz saw that high, everlasting sky he had seen while lying on that battlefield; and something that had long been slumbering, something that was best within him, suddenly awoke, joyful and youthful, in his soul. It vanished as soon as he returned to the customary conditions of his life, but he knew that this feeling which he did not know how to develop existed within him. His meeting with Pierre formed an epoch in Prince Andrew’s life. Though outwardly he continued to live in the same old way, inwardly he began a new life. |
| XIII | XIII |
| Уже смерклось, когда князь Андрей и Пьер подъехали к главному подъезду лысогорского дома. В то время как они подъезжали, князь Андрей с улыбкой обратил внимание Пьера на суматоху, происшедшую у заднего крыльца. Согнутая старушка с котомкой на спине и невысокий мужчина в черном одеянии и с длинными волосами, увидав въезжавшую коляску, бросились бежать назад в ворота. Две женщины выбежали за ними, и все четверо, оглядываясь на коляску, испуганно вбежали на заднее крыльцо. | It was getting dusk when Prince Andrew and Pierre drove up to the front entrance of the house at Bald Hills. As they approached the house, Prince Andrew with asmile drew Pierre’s attention to a commotion going on at the back porch. A woman, bent with age, with a wallet on her back, and a short, long-haired, young man in a black garment had rushed back to the gate on seeing the carriage driving up. Two women ran out after them, and all four, looking round at the carriage, ran in dismay up the steps of the back porch. |
| — Это Ма́шины Божьи люди, — сказал князь Андрей. — Они приняли нас за отца. А это единственно, в чем она не повинуется ему: он велит гонять этих странников, а она принимает их. | “Those are Mary’s ‘God’s folk,’” said Prince Andrew. “They have mistaken us for my father. This is the one matter in which she disobeys him. He orders these pilgrims to be driven away, but she receives them.” |
| — Да что такое Божьи люди? — спросил Пьер. | “But what are ‘God’s folk’?” asked Pierre. |
| Князь Андрей не успел ответить ему. Слуги вышли навстречу, и он расспрашивал о том, где был старый князь и скоро ли ждут его. | Prince Andrew had no time to answer. The servants came out to meet them, and he asked where the old prince was and whether he was expected back soon. |
| Старый князь был еще в городе, и его ждали каждую минуту. | The old prince had gone to the town and was expected back any minute. |
| Князь Андрей провел Пьера на свою половину, всегда в полной исправности ожидавшую его в доме его отца, и сам пошел в детскую. | Prince Andrew led Pierre to his own apartments, which were always kept in perfect order and readiness for him in his father’s house; he himself went to the nursery. |
| — Пойдем к сестре, — сказал князь Андрей, возвратившись к Пьеру, — я еще не видел ее, она теперь прячется и сидит с своими Божьими людьми. Поделом ей, она сконфузится, а ты увидишь Божьих людей. C’est curieux, ma parole 1. | “Let us go and see my sister,” he said to Pierre when he returned. “I have not found her yet, she is hiding now, sitting with her ‘God’s folk.’ It will serve her right, she will be confused, but you will see her ‘God’s folk.’ It’s really very curious.” |
| — Qu’est-ce que c’est que 2 Божьи люди? — спросил Пьер. | “What are ‘God’s folk’?” asked Pierre. |
| — А вот увидишь. | “Come, and you’ll see for yourself.” |
| Княжна Марья действительно сконфузилась и покраснела пятнами, когда вошли к ней. В ее уютной комнате с лампадками перед киотами на диване, за самоваром сидел рядом с ней молодой мальчик с длинным носом и длинными волосами в монашеской рясе. | Princess Mary really was disconcerted and red patches came on her face when they went in. In her snug room, with lamps burning before the icon stand, a young lad with a long nose and long hair, wearing a monk’s cassock, sat on the sofa beside her, behind a samovar. |
| На кресле, подле, сидела сморщенная, худая старушка с кротким выражением детского лица. | Near them, in an armchair, sat a thin, shriveled, old woman, with a meek expression on her childlike face. |
| — André, pourquoi ne pas m’avoir prévenu? 3 — сказала она с кротким упреком, становясь перед своими странниками, как наседка перед цыплятами. | “Andrew, why didn’t you warn me?” said the princess, with mild reproach, as she stood before her pilgrims like a hen before her chickens. |
| — Charmée de vous voir. Je suis très contente de vous voir 4, — сказала она Пьеру, в то время как он целовал ее руку. Она знала его ребенком, и теперь дружба его с Андреем, его несчастие с женою и, главное, его доброе, простое лицо расположили ее к нему. Она смотрела на него своими прекрасными, лучистыми глазами и, казалось, говорила: «Я вас очень люблю, но, пожалуйста, не смейтесь над моими». Обменявшись первыми фразами приветствия, они сели. | “Charmee de vous voir. Je suis tres contente de vous voir,”* she said to Pierre as he kissed her hand. She had known him as a child, and now his friendship with Andrew, his misfortune with his wife, and above all his kindly, simple face disposed her favorably toward him. She looked at him with her beautiful radiant eyes and seemed to say, “I like you very much, but please don’t laugh at my people.” After exchanging the first greetings, they sat down. |
| *”Delighted to see you. I am very glad to see you.” | |
| — А, и Иванушка тут, — сказал князь Андрей, указывая улыбкой на молодого странника. | “Ah, and Ivanushka is here too!” said Prince Andrew, glancing with a smile at the young pilgrim. |
| — André! — умоляюще сказала княжна Марья. | “Andrew!” said Princess Mary, imploringly. |
| — Il faut que vous sachiez que c’est une femme 5, — сказал Андрей Пьеру. | . “Il faut que vous sachiez que c’est une femme,”* said Prince Andrew to Pierre. |
| — André, au nom de Dieu! 6 — повторила княжна Марья. | “Andrew, au nom de Dieu!”*[2] Princess Mary repeated. |
| *”You must know that this is a woman.” *[2] “For heaven’s sake.” | |
| Видно было, что насмешливое отношение князя Андрея к странникам и бесполезное заступничество за них княжны Марьи были привычные, установившиеся между ними отношения. | It was evident that Prince Andrew’s ironical tone toward the pilgrims and Princess Mary’s helpless attempts to protect them were their customary long-established relations on the matter. |
| — Mais, ma bonne amie, — сказал князь Андрей, — vous devriez au contraire m’être reconnaissante de ce que j’explique à Pierre votre intimité avec ce jeune homme 7. | “Mais, ma bonne amie,” said Prince Andrew, “vous devriez au contraire m’etre reconnaissante de ce que j’explique a Pierre votre intimite avec ce jeune homme.”* |
| *”But, my dear, you ought on the contrary to be grateful to me for explaining to Pierre your intimacy with this young man.” | |
| — Vraiment? 8 — сказал Пьер любопытно и серьезно (за что особенно благодарна ему была княжна Марья), вглядываясь через очки в лицо Иванушки, который, поняв, что речь шла о нем, хитрыми глазами оглядывал всех. | “Really?” said Pierre, gazing over his spectacles with curiosity and seriousness (for which Princess Mary was specially grateful to him) into Ivanushka’s face, who, seeing that she was being spoken about, looked round at them all with crafty eyes. |
| Княжна Марья совершенно напрасно смутилась за своих. Они нисколько не робели. Старушка, опустив глаза, но искоса поглядывая на вошедших, опрокинув чашку вверх дном на блюдечко и положив подле обкусанный кусочек сахара, спокойно и неподвижно сидела на своем кресле, ожидая, чтобы ей предложили еще чаю. Иванушка, попивая из блюдечка, исподлобья лукавыми женскими глазами смотрел на молодых людей. | Princess Mary’s embarrassment on her people’s account was quite unnecessary. They were not in the least abashed. The old woman, lowering her eyes but casting side glances at the newcomers, had turned her cup upside down and placed a nibbled bit of sugar beside it, and sat quietly in her armchair, though hoping to be offered another cup of tea. Ivanushka, sipping out of her saucer, looked with sly womanish eyes from under her brows at the young men. |
| — Где, в Киеве была? — спросил старуху князь Андрей. | “Where have you been? To Kiev?” Prince Andrew asked the old woman. |
| — Была, отец, — отвечала словоохотливо старуха, — на самое Рождество удостоилась у угодников сообщиться святых небесных тайн. А теперь из Колязина, отец, благодать великая открылась… | “I have, good sir,” she answered garrulously. “Just at Christmastime I was deemed worthy to partake of the holy and heavenly sacrament at the shrine of the saint. And now I’m from Kolyazin, master, where a great and wonderful blessing has been revealed.” |
| — Что ж, Иванушка с тобой? | “And was Ivanushka with you?” |
| — Я сам по себе иду, кормилец, — стараясь говорить басом, сказал Иванушка. — Только в Юхнове с Пелагеюшкой сошлись. | “I go by myself, benefactor,” said Ivanushka, trying to speak in a bass voice. “I only came across Pelageya in Yukhnovo…” |
| Пелагеюшка перебила своего товарища; ей, видно, хотелось рассказать то, что она видела. | Pelageya interrupted her companion; she evidently wished to tell what she had seen. |
| — В Колязине, отец, великая благодать открылась. | “In Kolyazin, master, a wonderful blessing has been revealed.” |
| — Что ж, мощи новые? — спросил князь Андрей. | “What is it? Some new relics?” asked Prince Andrew. |
| — Полно, Андрей, — сказала княжна Марья. — Не рассказывай, Пелагеюшка. | “Andrew, do leave off,” said Princess Mary. “Don’t tell him, Pelageya.” |
| — И что ты, мать, отчего же не рассказывать? Я его люблю. Он добрый. Богом взысканный, он мне благодетель, десять рублей дал, я помню. Как была я в Киеве, и говорит мне Кирюша, юродивый — истинно Божий человек, зиму и лето босо́й ходит. Что ходишь, говорит, не по своему месту, в Колязин иди, там икона чудотворная, матушка Пресвятая Богородица открылась. Я с тех слов простилась с угодниками и пошла… | “No… why not, my dear, why shouldn’t I? I like him. He is kind, he is one of God’s chosen, he’s a benefactor, he once gave me ten rubles, I remember. When I was in Kiev, Crazy Cyril says to me (he’s one of God’s own and goes barefoot summer and winter), he says, ‘Why are you not going to the right place? Go to Kolyazin where a wonder-working icon of the Holy Mother of God has been revealed.’ On hearing those words I said good-by to the holy folk and went.” |
| Все молчали, одна странница говорила мерным голосом, втягивая в себя воздух. | All were silent, only the pilgrim woman went on in measured tones, drawing in her breath. |
| — Пришла, отец мой, мне народ и говорит: благодать великая открылась, у матушки Пресвятой Богородицы миро из щечки каплет… | “So I come, master, and the people say to me: ‘A great blessing has been revealed, holy oil trickles from the cheeks of our blessed Mother, the Holy Virgin Mother of God’….” |
| — Ну, хорошо, хорошо, после расскажешь, — краснея, сказала княжна Марья. | “All right, all right, you can tell us afterwards,” said Princess Mary, flushing. |
| — Позвольте у нее спросить, — сказал Пьер. — Ты сама видела? — спросил он. | “Let me ask her,” said Pierre. “Did you see it yourselves?” he inquired. |
| — Как же, отец, сама удостоилась. Сияние такое на лике-то, как свет небесный, и из щечки у матушки так и каплет, так и каплет… | “Oh, yes, master, I was found worthy. Such a brightness on the face like the light of heaven, and from the blessed Mother’s cheek it drops and drops….” |
| — Да ведь это обман, — наивно сказал Пьер, внимательно слушавший странницу. | “But, dear me, that must be a fraud!” said Pierre, naively, who had listened attentively to the pilgrim. |
| — Ах, отец, что́ говоришь! — с ужасом сказала Пелагеюшка, обращаясь за защитой к княжне Марье. | “Oh, master, what are you saying?” exclaimed the horrified Pelageya, turning to Princess Mary for support. |
| — Это обманывают народ, — повторил он. | “They impose on the people,” he repeated. |
| — Господи Иисусе Христе, — крестясь, сказала странница. — Ох, не говори, отец. Так-то один анарал не верил, сказал: «Монахи обманывают». Да как сказал, так и ослеп. И приснилось ему, что приходит к нему матушка Печерская и говорит: «Уверуй мне, я тебя исцелю». Вот и стал проситься: повези да повези меня к ней. Это я тебе истинную правду говорю, сама видела. Привезли его, слепого, прямо к ней; подошел, упал, говорит: «Исцели! отдам тебе, говорит, все, чем царь жаловал». Сама видела, отец, звезда в ней так и вделана. Что ж, прозрел! Грех говорить так. Бог накажет, — поучительно обратилась она к Пьеру. | “Lord Jesus Christ!” exclaimed the pilgrim woman, crossing herself. “Oh, don’t speak so, master! There was a general who did not believe, and said, ‘The monks cheat,’ and as soon as he’d said it he went blind. And he dreamed that the Holy Virgin Mother of the Kiev catacombs came to him and said, ‘Believe in me and I will make you whole.’ So he begged: ‘Take me to her, take me to her.’ It’s the real truth I’m telling you, I saw it myself. So he was brought, quite blind, straight to her, and he goes up to her and falls down and says, ‘Make me whole,’ says he, ‘and I’ll give thee what the Tsar bestowed on me.’ I saw it myself, master, the star is fixed into the icon. Well, and what do you think? He received his sight! It’s a sin to speak so. God will punish you,” she said admonishingly, turning to Pierre. |
| — Как же звезда-то в образе очутилась? — спросил Пьер. | “How did the star get into the icon?” Pierre asked. |
| — В генералы и матушку произвели? — сказал князь Андрей улыбаясь. | “And was the Holy Mother promoted to the rank of general?” said Prince Andrew, with a smile. |
| Пелагеюшка вдруг побледнела и всплеснула руками. | Pelageya suddenly grew quite pale and clasped her hands. |
| — Отец, отец, грех тебе, грех. У тебя сын! — заговорила она, из бледности вдруг переходя в яркую краску. — Отец, что ты сказал такое, Бог тебя прости. — Она перекрестилась. — Господи, прости его. Матушка, что ж это? — обратилась она к княжие Марье. Она встала и, чуть не плача, стала собирать свою сумочку. Ей, видно, было и страшно, и жалко того, кто это сказал, и стыдно, что она пользовалась благодеяниями в доме, где могли говорить это, и жалко, что надо было теперь лишиться благодеяний этого дома. | “Oh, master, master, what a sin! And you who have a son!” she began, her pallor suddenly turning to a vivid red. “Master, what have you said? God forgive you!” And she crossed herself. “Lord forgive him! My dear, what does it mean?…” she asked, turning to Princess Mary. She got up and, almost crying, began to arrange her wallet. She evidently felt frightened and ashamed to have accepted charity in a house where such things could be said, and was at the same time sorry to have now to forgo the charity of this house. |
| — Ну что вам за охота? — сказала княжна Марья. — Зачем вы пришли ко мне?.. | “Now, why need you do it?” said Princess Mary. “Why did you come to me?…” |
| — Нет, ведь я шучу, Пелагеюшка, — сказал Пьер. — Princesse, ma parole, je n’ai pas voulu l’offenser 9, я так только. Ты не думай, я пошутил, — говорил он, робко улыбаясь и желая загладить свою вину. | “Come, Pelageya, I was joking,” said Pierre. “Princesse, ma parole, je n’ai pas voulu l’offenser.* I did not mean anything, I was only joking,” he said, smiling shyly and trying to efface his offense. “It was all my fault, and Andrew was only joking.” |
| *”Princess, on my word, I did not wish to offend her.” | |
| Пелагеюшка остановилась недоверчиво, но в лице Пьера была такая искренность раскаяния и князь Андрей так кротко и серьезно смотрел то на Пелагеюшку, то на Пьера, что она понемногу успокоилась. | Pelageya stopped doubtfully, but in Pierre’s face there was such a look of sincere penitence, and Prince Andrew glanced so meekly now at her and now at Pierre, that she was gradually reassured. |
| XIV | XIV |
| Странница успокоилась и, наведенная опять на разговор, долго потом рассказывала про отца Амфилохия, который был такой святой жизни, что от ручки его ладаном пахло, и о том, как знакомые ей монахи в последнее ее странствие в Киев дали ей ключи от пещер и как она, взяв с собой сухарики, двое суток провела в пещерах с угодниками. «Помолюся одному, почитаю, пойду к другому. Сосну, опять пойду приложусь; и такая, матушка, тишина, благодать такая, что и на свет Божий выходить не хочется». | The pilgrim woman was appeased and, being encouraged to talk, gave a long account of Father Amphilochus, who led so holy a life that his hands smelled of incense, and how on her last visit to Kiev some monks she knew let her have the keys of the catacombs, and how she, taking some dried bread with her, had spent two days in the catacombs with the saints. “I’d pray awhile to one, ponder awhile, then go on to another. I’d sleep a bit and then again go and kiss the relics, and there was such peace all around, such blessedness, that one don’t want to come out, even into the light of heaven again.” |
| Пьер внимательно и серьезно слушал ее. Князь Андрей вышел из комнаты. И вслед за ним, оставив Божьих людей допивать чай, княжна Марья повела Пьера в гостиную. | Pierre listened to her attentively and seriously. Prince Andrew went out of the room, and then, leaving “God’s folk” to finish their tea, Princess Mary took Pierre into the drawing room. |
| — Вы очень добры, — сказала она ему. | “You are very kind,” she said to him. |
| — Ах, я, право, не думал оскорбить ее, я так понимаю и высоко ценю эти чувства.Княжна Марья молча посмотрела на него и нежно улыбнулась. | “Oh, I really did not mean to hurt her feelings. I understand them so well and have the greatest respect for them.” Princess Mary looked at him silently and smiled affectionately. |
| — Ведь я вас давно знаю и люблю, как брата, — сказала она. — Как вы нашли Андрея? — спросила она поспешно, не давая ему времени сказать что-нибудь в ответ на ее ласковые слова. — Он очень беспокоит меня. Здоровье его зимой лучше, но прошлой весной рана открылась, и доктор сказал, что он должен ехать лечиться. И нравственно я очень боюсь за него. Он не такой характер, как мы, женщины, чтобы выстрадать и выплакать свое горе. Он внутри себя носит его. Нынче он весел и оживлен; но это ваш приезд так подействовал на него: он редко бывает таким. Ежели бы вы могли уговорить его поехать за границу! Ему нужна деятельность, а эта ровная, тихая жизнь губит его. Другие не замечают, но я вижу.В десятом часу официанты бросились к крыльцу, заслышав бубенчики подъезжающего экипажа старого князя. Князь Андрей с Пьером тоже вышли на крыльцо. | “I have known you a long time, you see, and am as fond of you as of a brother,” she said. “How do you find Andrew?” she added hurriedly, not giving him time to reply to her affectionate words. “I am very anxious about him. His health was better in the winter, but last spring his wound reopened and the doctor said he ought to go away for a cure. And I am also very much afraid for him spiritually. He has not a character like us women who, when we suffer, can weep away our sorrows. He keeps it all within him. Today he is cheerful and in good spirits, but that is the effect of your visit – he is not often like that. If you could persuade him to go abroad. He needs activity, and this quiet regular life is very bad for him. Others don’t notice it, but I see it.” Toward ten o’clock the men servants rushed to the front door, hearing the bells of the old prince’s carriage approaching. Prince Andrew and Pierre also went out into the porch. |
| — Это кто? — спросил старый князь, вылезая из кареты и увидав Пьера. | “Who’s that?” asked the old prince, noticing Pierre as he got out of, the carriage. |
| — А! очень рад! целуй, — сказал он, узнав, кто был незнакомый молодой человек.Старый князь был в хорошем духе и обласкал Пьера. | “Ah! Very glad! Kiss me,” he said, having learned who the young stranger was. The old prince was in a good temper and very gracious to Pierre. |
| Перед ужином князь Андрей, вернувшись назад в кабинет отца, застал старого князя в горячем споре с Пьером. Пьер доказывал, что придет время, когда не будет больше войны. Старый князь, подтрунивая, но не сердясь, оспаривал его. | Before supper, Prince Andrew, coming back to his father’s study, found him disputing hotly with his visitor. Pierre was maintaining that a time would come when there would be no more wars. The old prince disputed it chaffingly, but without getting angry. |
| — Кровь из жил выпусти, воды налей, тогда войны не будет. Бабьи бредни, бабьи бредни, — проговорил он, но все-таки ласково потрепал Пьера по плечу и подошел к столу, у которого князь Андрей, видимо не желая вступать в разговор, перебирал бумаги, привезенные князем из города. Старый князь подошел к нему и стал говорить о делах. | “Drain the blood from men’s veins and put in water instead, then there will be no more war! Old women’s nonsense – old women’s nonsense!” he repeated, but still he patted Pierre affectionately on the shoulder, and then went up to the table where Prince Andrew, evidently not wishing to join in the conversation, was looking over the papers his father had brought from town. The old prince went up to him and began to talk business. |
| — Предводитель, Ростов граф, половины людей не доставил. Приехал в город, вздумал на обед звать, — я ему такой обед задал… А вот просмотри эту… Ну, брат, — обратился князь Николай Андреич к сыну, хлопая по плечу Пьера, — молодец твой приятель, я его полюбил! Разжигает меня. Другой и умные речи говорит, а слушать не хочется, а он и врет, да разжигает меня, старика. Ну, идите, идите, — сказал он, — может быть, приду, за ужином вашим посижу. Опять поспорю. Мою дуру, княжну Марью, полюби, — прокричал он Пьеру из двери. | “The marshal, a Count Rostov, hasn’t sent half his contingent. He came to town and wanted to invite me to dinner – I gave him a pretty dinner!… And there, look at this…. Well, my boy,” the old prince went on, addressing his son and patting Pierre on the shoulder. “A fine fellow – your friend – I like him! He stirs me up. Another says clever things and one doesn’t care to listen, but this one talks rubbish yet stirs an old fellow up. Well, go! Get along! Perhaps I’ll come and sit with you at supper. We’ll have another dispute. Make friends with my little fool, Princess Mary,” he shouted after Pierre, through the door. |
| Пьер теперь только, в свой приезд в Лысые Горы, оценил всю силу и прелесть своей дружбы с князем Андреем. Эта прелесть выразилась не столько в его отношениях с ним самим, сколько в отношениях со всеми родными и домашними. Пьер с старым, суровым князем и с кроткой и робкой княжной Марьей, несмотря на то, что он их почти не знал, чувствовал себя сразу старым другом. Они все уже любили его. Не только княжна Марья, подкупленная его кроткими отношениями к странницам, самым лучистым взглядом смотрела на него; но маленький, годовой князь Николай, как звал дед, улыбнулся Пьеру и пошел к нему на руки. Михаил Иваныч, m-lle Bourienne с радостными улыбками смотрели на него, когда он разговаривал с старым князем. | Only now, on his visit to Bald Hills, did Pierre fully realize the strength and charm of his friendship with Prince Andrew. That charm was not expressed so much in his relations with him as with all his family and with the household. With the stern old prince and the gentle, timid Princess Mary, though he had scarcely known them, Pierre at once felt like an old friend. They were all fond of him already. Not only Princess Mary, who had been won by his gentleness with the pilgrims, gave him her most radiant looks, but even the one-year-old “Prince Nicholas” (as his grandfather called him) smiled at Pierre and let himself be taken in his arms, and Michael Ivanovich and Mademoiselle Bourienne looked at him with pleasant smiles when he talked to the old prince. |
| Старый князь вышел ужинать; это было, очевидно, для Пьера. Он был с ним оба дня его пребывания в Лысых Горах чрезвычайно ласков и велел ему приезжать к себе.Когда Пьер уехал и сошлись вместе все члены семьи, его стали судить, как это всегда бывает после отъезда нового человека, и, как это редко бывает, все говорили про него одно хорошее. | The old prince came in to supper; this was evidently on Pierre’s account. And during the two days of the young man’s visit he was extremely kind to him and told him to visit them again. When Pierre had gone and the members of the household met together, they began to express their opinions of him as people always do after a new acquaintance has left, but as seldom happens, no one said anything but what was good of him. |
| XV | XV |
| Возвратившись в этот раз из отпуска, Ростов в первый раз почувствовал и узнал, до какой степени сильна была его связь с Денисовым и со всем полком. | When returning from his leave, Rostov felt, for the first time, how close was the bond that united him to Denisov and and the whole regiment. |
| Когда Ростов подъезжал к полку, он испытывал чувство, подобное тому, которое он испытывал, подъезжая к Поварскому дому. Когда он увидал первого гусара в расстегнутом мундире своего полка, когда он узнал рыжего Дементьева, увидал коновязи рыжих лошадей, когда Лаврушка радостно закричал своему барину: «Граф приехал!» — и лохматый Денисов, спавший на постели, выбежал из землянки, обнял его и офицеры сошлись к приезжему, — Ростов испытывал такое же чувство, как когда его обнимала мать, отец и сестры, и слезы радости, подступившие ему к горлу, помешали ему говорить. Полк был тоже дом, и дом неизменно милый и дорогой, как и дом родительский. | On approaching it, Rostov felt as he had done when approaching his home in Moscow. When he saw the first hussar with the unbuttoned uniform of his regiment, when he recognized red-haired Dementyev and saw the picket ropes of the roan horses, when Lavrushka gleefully shouted to his master, “The count has come!” and Denisov, who had been asleep on his bed, ran all disheveled out of the mud hut to embrace him, and the officers collected round to greet the new arrival, Rostov experienced the same feeling his mother, his father, and his sister had embraced him, and tears of joy choked him so that he could not speak. The regiment was also a home, and as unalterably dear and precious as his parents’ house. Akirill.com |
| Явившись к полковому командиру, получив назначение в прежний эскадрон, сходивши на дежурство и на фуражировку, войдя во все маленькие интересы полка и почувствовав себя лишенным свободы и закованным в одну узкую неизменную рамку, Ростов испытал то же успокоение, ту же опору и то же сознание того, что он здесь дома, на своем месте, которые он чувствовал и под родительским кровом. Не было этой всей безурядицы вольного света, в котором он не находил себе места и ошибался в выборах; не было Сони, с которой надо было или не надо было объясняться. Не было возможности ехать туда или не ехать туда; не было этих двадцати четырех часов суток, которые столькими различными способами можно было употребить; не было этого бесчисленного множества людей, из которых никто не был ближе, никто не был дальше; не было этих неясных и неопределенных денежных отношений с отцом; не было напоминания об ужасном проигрыше Долохову! Тут, в полку, все было ясно и просто. Весь мир был разделен на два неровные отдела: один — наш Павлоградский полк, и другой — все остальное. И до этого остального не было никакого дела. В полку все было известно: кто был поручик, кто ротмистр, кто хороший, кто дурной человек, и главное — товарищ. Маркитант верит в долг, жалованье получается в треть; выдумывать и выбирать нечего, только не делай ничего такого, что считается дурным в Павлоградском полку; а пошлют, делай то, что ясно и отчетливо определено и приказано, — и все будет хорошо. | When he had reported himself to the commander of the regiment and had been reassigned to his former squadron, had been on duty and had gone out foraging, when he had again entered into all the little interests of the regiment and felt himself deprived of liberty and bound in one narrow, unchanging frame, he experienced the same sense of peace, of moral support, and the same sense being at home here in his own place, as he had felt under the parental roof. But here was none of all that turmoil of the world at large, where he did not know his right place and took mistaken decisions; here was no Sonya with whom he ought, or ought not, to have an explanation; here was no possibility of going there or not going there; here there were not twenty-four hours in the day which could be spent in such a variety of ways; there was not that innumerable crowd of people of whom not one was nearer to him or farther from him than another; there were none of those uncertain and undefined money relations with his father, and nothing to recall that terrible loss to Dolokhov. Here, in the regiment, all was clear and simple. The whole world was divided into two unequal parts: one, our Pavlograd regiment; the other, all the rest. And the rest was no concern of his. In the regiment, everything was definite: who was lieutenant, who captain, who was a good fellow, who a bad one, and most of all, who was a comrade. The canteenkeeper gave one credit, one’s pay came every four months, there was nothing to think out or decide, you had only to do nothing that was considered bad in the Pavlograd regiment and, when given an order, to do what was clearly, distinctly, and definitely ordered – and all would be well. |
| Вступив снова в эти определенные условия полковой жизни, Ростов испытал радость и успокоение подобные тем, которые чувствует усталый человек, ложась на отдых. Тем отраднее была в эту кампанию эта полковая жизнь Ростову, что он, после проигрыша Долохову (поступка, которого он, несмотря на все утешения родных, не мог простить себе), решился служить не как прежде, а чтобы загладить свою вину, служить хорошо и быть вполне отличным товарищем и офицером, то есть прекрасным человеком, что представлялось столь трудным в миру, а в полку столь возможным. | Having once more entered into the definite conditions of this regimental life, Rostov felt the joy and relief a tired man feels on lying down to rest. Life in the regiment, during this campaign, was all the pleasanter for him, because, after his loss to Dolokhov (for which, in spite of all his family’s efforts to console him, he could not forgive himself), he had made up his mind to atone for his fault by serving, not as he had done before, but really well, and by being a perfectly first-rate comrade and officer – in a word, a splendid man altogether, a thing which seemed so difficult out in the world, but so possible in the regiment. |
| Ростов, со времени своего проигрыша, решил, что он в пять лет заплатит этот долг родителям. Ему посылалось по десяти тысяч в год, теперь же он решился брать только две, а остальные предоставлять родителям для уплаты долга. | After his losses, he had determined to pay back his debt to his parents in five years. He received ten thousand rubles a year, but now resolved to take only two thousand and leave the rest to repay the debt to his parents. |
| Армия наша после неоднократных отступлений, наступлений и сражений при Пултуске, при Прейсиш-Эйлау сосредоточивалась около Бартенштейна. Ожидали приезда государя к армии и начала новой кампании. | Our army, after repeated retreats and advances and battles at Pultusk and Preussisch-Eylau, was concentrated near Bartenstein. It was awaiting the Emperor’s arrival and the beginning of a new campaign. |
| Павлоградский полк, находившийся в той части армии, которая была в походе 1805 года, укомплектовываясь в России, опоздал к первым действиям кампании. Он не был ни под Пултуском, ни под Прейсиш-Эйлау и во второй половине кампании, присоединившись к действующей армии, был причислен к отряду Платова. | The Pavlograd regiment, belonging to that part of the army which had served in the 1805 campaign, had been recruiting up to strength in Russia, and arrived too late to take part in the first actions of the campaign. It had been neither at Pultusk nor at Preussisch-Eylau and, when it joined the army in the field in the second half of the campaign, was attached to Platov’s division. |
| Отряд Платова действовал независимо от армии. Несколько раз павлоградцы были частями в перестрелках с неприятелем, захватывали пленных и однажды отбили даже экипажи маршала Удино. В апреле месяце павлоградцы несколько недель простояли около разоренной дотла немецкой пустой деревни, не трогаясь с места. | Platov’s division was acting independently of the main army. Several times parts of the Pavlograd regiment had exchanged shots with the enemy, had taken prisoners, and once had even captured Marshal Oudinot’s carriages. In April the Pavlograds were stationed immovably for some weeks near a totally ruined and deserted German village. |
| Была ростепель, грязь, холод, реки взломало, дороги сделались непроездны; по нескольку дней не выдавали ни лошадям, ни людям провианта. Так как подвоз сделался невозможен, то люди рассыпались по заброшенным пустынным деревням отыскивать картофель, но уже и того находили мало. | A thaw had set in, it was muddy and cold, the ice on the river broke, and the roads became impassable. For days neither provisions for the men nor fodder for the horses had been issued. As no transports could arrive, the men dispersed about the abandoned and deserted villages, searching for potatoes, but found few even of these. |
| Все было съедено, и все жители разбежались; те, которые оставались, были хуже нищих, и отнимать у них уж было нечего, и даже маложалостливые солдаты часто, вместо того чтобы пользоваться от них, отдавали им свое последнее. | Everything had been eaten up and the inhabitants had all fled – if any remained, they were worse than beggars and nothing more could be taken from them; even the soldiers, usually pitiless enough, instead of taking anything from them, often gave them the last of their rations. |
| Павлоградский полк в делах потерял только двух раненых; но от голоду и болезней потерял почти половину людей. В госпиталях умирали так верно, что солдаты, больные лихорадкой и опухолью, происходившими от дурной пищи, предпочитали нести службу, через силу волоча ноги во фронте, чем отправляться в больницы. С открытием весны солдаты стали находить показывавшееся из земли растение, похожее на спаржу, которое они называли почему-то машкин сладкий корень, и рассыпались по лугам и полям, отыскивая этот машкин сладкий корень (который был очень горек), саблями выкапывали его и ели, несмотря на приказы не есть этого вредного растения. Весною между солдатами открылась новая болезнь — опухоль рук, ног и лица, причину которой медики полагали в употреблении этого корня. Но, несмотря на запрещение, павлоградские солдаты эскадрона Денисова ели преимущественно машкин сладкий корень, потому что уже вторую неделю растягивали последние сухари, выдавали только по полфунта на человека, а картофель в последнюю посылку привезли мерзлый и проросший. | The Pavlograd regiment had had only two men wounded in action, but had lost nearly half its men from hunger and sickness. In the hospitals, death was so certain that soldiers suffering from fever, or the swelling that came from bad food, preferred to remain on duty, and hardly able to drag their legs went to the front rather than to the hospitals. When spring came on, the soldiers found a plant just showing out of the ground that looked like asparagus, which, for some reason, they called “Mashka’s sweet root.” It was very bitter, but they wandered about the fields seeking it and dug it out with their sabers and ate it, though they were ordered not to do so, as it was a noxious plant. That spring a new disease broke out broke out among the soldiers, a swelling of the arms, legs, and face, which the doctors attributed to eating this root. But in spite of all this, the soldiers of Denisov’s squadron fed chiefly on “Mashka’s sweet root,” because it was the second week that the last of the biscuits were being doled out at the rate of half a pound a man and the last potatoes received had sprouted and frozen. |
| Лошади питались тоже вторую неделю соломенными крышами с домов, были безобразно худы и покрыты еще зимнею, клоками сбившеюся шерстью. | The horses also had been fed for a fortnight on straw from the thatched roofs and had become terribly thin, though still covered with tufts of felty winter hair. |
| Несмотря на такое бедствие, солдаты и офицеры жили точно так же, как и всегда; так же и теперь, хотя и с бледными и опухлыми лицами и в оборванных мундирах, гусары строились к расчетам, ходили на уборку, чистили лошадей, амуницию, таскали вместо корма солому с крыш и ходили обедать к котлам, от которых вставали голодные, подшучивая над своей гадкой пищей и своим голодом. Так же, как и всегда, в свободное от службы время солдаты жгли костры, парились голые у огней, курили, отбирали и пекли проросший прелый картофель и рассказывали и слушали рассказы или о потемкинских и суворовских походах, или сказки об Алеше-пройдохе и о поповом батраке Миколке. | Despite this destitution, the soldiers and officers went on living just as usual. Despite their pale swollen faces and tattered uniforms, the hussars formed line for roll call, kept things in order, groomed their horses, polished their arms, brought in straw from the thatched roofs in place of fodder, and sat down to dine round the caldrons from which they rose up hungry, joking about their nasty food and their hunger. As usual, in their spare time, they lit bonfires, steamed themselves before them naked; smoked, picked out and baked sprouting rotten potatoes, told and listened to stories of Potemkin’s and Suvorov’s campaigns, or to legends of Alesha the Sly, or the priest’s laborer Mikolka. |
| Офицеры так же, как и обыкновенно, жили по двое, по трое в раскрытых полуразоренных домах. Старшие заботились о приобретении соломы и картофеля, вообще о средствах пропитания людей, младшие занимались, как всегда, кто картами (денег было много, хотя провианта не было), кто невинными играми — в свайку и городки. Об общем ходе дел говорили мало, частью оттого, что ничего положительного не знали, частью оттого, что смутно чувствовали, что общее дело войны шло плохо. | The officers, as usual, lived in twos and threes in the roofless, half-ruined houses. The seniors tried to collect straw and potatoes and, in general, food for the men. The younger ones occupied themselves as before, some playing cards (there was plenty of money, though there was no food), some with more innocent games, such as quoits and skittles. The general trend of the campaign was rarely spoken of, partly because nothing certain was known about it, partly because there was a vague feeling that in the main it was going badly. |
| Ростов жил по-прежнему с Денисовым, и дружеская связь их со времени их отпуска стала еще теснее. Денисов никогда не говорил про домашних Ростова, но по нежной дружбе, которую командир оказывал своему офицеру, Ростов чувствовал, что несчастная любовь старого гусара к Наташе участвовала в этом усилении дружбы. Денисов, видимо, старался как можно реже подвергать Ростова опасностям, берег его и после дела особенно радостно встречал его целым и невредимым. На одной из своих командировок Ростов нашел в заброшенной, разоренной деревне, куда он приехал за провиантом, семейство старика поляка и его дочери с грудным ребенком. Они были раздеты, голодны, и не могли уйти, и не имели средств выехать. Ростов привез их в свою стоянку, поместил в своей квартире и несколько недель, пока старик оправлялся, содержал их. Товарищ Ростова, разговорившись о женщинах, стал смеяться Ростову, говоря, что он всех хитрее и что ему бы не грех познакомить товарищей с спасенной им хорошенькой полькой. Ростов принял шутку за оскорбление и, вспыхнув, наговорил офицеру таких неприятных вещей, что Денисов с трудом мог удержать обоих от дуэли. Когда офицер ушел и Денисов, сам не знавший отношений Ростова к польке, стал упрекать его за вспыльчивость, Ростов сказал ему: | Rostov lived, as before, with Denisov, and since their furlough they had become more friendly than ever. Denisov never spoke of Rostov’s family, but by the tender friendship his commander showed him, Rostov felt that the elder hussar’s luckless love for Natasha played a part in strengthening their friendship. Denisov evidently tried to expose Rostov to danger as seldom as possible, and after an action greeted his safe return with evident joy. On one of his foraging expeditions, in a deserted and ruined village to which he had come in search of provisions, Rostov found a family consisting of an old Pole and his daughter with an infant in arms. They were half clad, hungry, too weak to get away on foot and had no means of obtaining a conveyance. Rostov brought them to his quarters, placed them in his own lodging, and kept them for some weeks while the old man was recovering. One of his comrades, talking of women, began chaffing Rostov, saying that he was more wily than any of them and that it would not be a bad thing if he introduced to them the pretty Polish girl he had saved. Rostov took the joke as an insult, flared up, and said such unpleasant things to the officer that it was all Denisov could do to prevent a duel. When the officer had gone away, Denisov, who did not himself know what Rostov’s relations with the Polish girl might be, began to upbraid him for his quickness of temper, and Rostov replied: |
| — Как же ты хочешь… Она мне как сестра, и я не могу тебе описать, как это обидно мне было… потому что… ну, оттого… | “Say what you like…. She is like a sister to me, and I can’t tell you how it offended me… because… well, for that reason….” |
| Денисов ударил его по плечу и быстро стал ходить по комнате, не глядя на Ростова, что он делывал в минуты душевного волнения. | Denisov patted him on the shoulder and began rapidly pacing the room without looking at Rostov, as was his way at moments of deep feeling. |
| — Экая дуг’ацкая ваша пог’ода Г’остовская, — проговорил он, и Ростов заметил слезы на глазах Денисова. | “Ah, what a mad bweed you Wostovs are!” he muttered, and Rostov noticed tears in his eyes. |
| XVI | XVI |
| В апреле месяце войска оживились известием о приезде государя к армии. Ростову не удалось попасть на смотр, который делал государь в Бартенштейне: павлоградцы стояли на аванпостах, далеко впереди Бартенштейна. | In April the troops were enlivened by news of the Emperor’s arrival, but Rostov had no chance of being present at the review he held at Bartenstein, as the Pavlograds were at the outposts far beyond that place. |
| Они стояли биваками. Денисов с Ростовым жили в вырытой для них солдатами землянке, покрытой сучьями и дерном. Землянка была устроена следующим, вошедшим тогда в моду, способом: прорывалась канава в полтора аршина ширины, два глубины и три с половиной длины. С одного конца канавы делались ступеньки, и это был сход, крыльцо; сама канава была комната, в которой у счастливых, как у эскадронного командира, в дальней, противоположной ступеням стороне лежала на 4 кольях доска — это был стол. С обеих сторон вдоль канавы была снята на аршин земля, и это были две кровати и диваны. Крыша устроивалась так, что в середине можно было стоять, а на кровати даже можно было сидеть, ежели подвинуться ближе к столу. У Денисова, жившего роскошно, потому что солдаты его эскадрона любили его, была еще доска в фронтоне крыши, и в доске этой было разбитое, но склеенное стекло. Когда было очень холодно, то к ступеням (в приемную, как называл Денисов эту часть балагана) приносили на железном загнутом листе жар из солдатских костров, и делалось так тепло, что офицеры, которых много всегда бывало у Денисова и Ростова, сидели в одних рубашках. | They were bivouacking. Denisov and Rostov were living in an earth hut, dug out for them by the soldiers and roofed with branches and turf. The hut was made in the following manner, which had then come into vogue. A trench was dug three and a half feet wide, four feet eight inches deep, and eight feet long. At one end of the trench, steps were cut out and these formed the entrance and vestibule. The trench itself was the room, in which the lucky ones, such as the squadron commander, had a board, lying on piles at the end opposite the entrance, to serve as a table. On each side of the trench, the earth was cut out to a breadth of about two and a half feet, and this did duty for bedsteads and couches. The roof was so constructed that one could stand up in the middle of the trench and could even sit up on the beds if one drew close to the table. Denisov, who was living luxuriously because the soldiers of his squadron liked him, had also a board in the roof at the farther end, with a piece of (broken but mended) glass in it for a window. When it was very cold, embers from the soldiers’ campfire were placed on a bent sheet of iron on the steps in the “reception room” – as Denisov called that part of the hut – and it was then so warm that the officers, of whom there were always some with Denisov and Rostov, sat in their shirt sleeves. |
| В апреле месяце Ростов был дежурным. В восьмом часу утра, вернувшись домой после бессонной ночи, он велел принесли жару, переменил измокшее от дождя белье, помолился Богу, напился чаю, согрелся, убрал в порядок вещи в своем уголке и на столе и, с обветрившимся, горевшим лицом, в одной рубашке, лег на спину, заложив руки под голову. Он приятно размышлял о том, что на днях должен выйти ему следующий чин за последнюю рекогносцировку, и ожидал куда-то вышедшего Денисова, Ростову хотелось поговорить с ним. | In April, Rostov was on orderly duty. One morning, between seven and eight, returning after a sleepless night, he sent for embers, changed his rain-soaked underclothes, said his prayers, drank tea, got warm, then tidied up the things on the table and in his own corner, and, his face glowing from exposure to the wind and with nothing on but his shirt, lay down on his back, putting his arms under his head. He was pleasantly considering the probability of being promoted in a few days for his last reconnoitering expedition, and was awaiting Denisov, who had gone out somewhere and with whom he wanted a talk. |
| За шалашом послышался перекатывающийся крик Денисова, очевидно разгорячившегося. Ростов подвинулся к окну посмотреть, с кем он имел дело, и увидал вахмистра Топчеенку. | Suddenly he heard Denisov shouting in a vibrating voice behind the hut, evidently much excited. Rostov moved to the window to see whom he was speaking to, and saw the quartermaster, Topcheenko. |
| — Я тебе пг’иказывал не пускать их жг’ать этот ког’ень машкин какой-то! — кричал Денисов. — Ведь я сам видел, Лазаг’чук с поля тащил. | “I ordered you not to let them that Mashka woot stuff!” Denisov was shouting. “And I saw with my own eyes how Lazarchuk bwought some fwom the fields.” |
| — Я приказывал, ваше высокоблагородие, не слушают, — отвечал вахмистр. | “I have given the order again and again, your honor, but they don’t obey,” answered the quartermaster. |
| Ростов опять лег на свою кровать и с удовольствием подумал: «Пускай его теперь возится и хлопочет, я свое дело отделал и лежу — отлично!» Из-за стенки он слышал, что, кроме вахмистра, говорил еще Лаврушка, этот бойкий плутоватый лакей Денисова. Лаврушка что-то рассказывал о каких-то подводах, сухарях и быках, которых он видел, ездивши за провизией. | Rostov lay down again on his bed and thought complacently: “Let him fuss and bustle now, my job’s done and I’m lying down – capitally!” He could hear that Lavrushka – that sly, bold orderly of Denisov’s – was talking, as well as the quartermaster. Lavrushka was saying something about loaded wagons, biscuits, and oxen he had seen when he had gone out for provisions. |
| За балаганом послышался опять удаляющийся крик Денисова и слова: «Седлай… Втог’ой взвод!» | Then Denisov’s voice was heard shouting farther and farther away. “Saddle! Second platoon!” |
| «Куда это собрались?» — подумал Ростов. | “Where are they off to now?” thought Rostov. |
| Через пять минут Денисов вошел в балаган, влез с грязными ногами на кровать, сердито выкурил трубку, раскидал все свои вещи, надел нагайку и саблю и стал выходить из землянки. На вопрос Ростова: куда? — он сердито и неопределенно отвечал, что есть дело. | Five minutes later, Denisov came into the hut, climbed with muddy boots on the bed, lit his pipe, furiously scattered his things about, took his leaded whip, buckled on his saber, and went out again. In answer to Rostov’s inquiry where he was going, he answered vaguely and crossly that he had some business. |
| — Суди меня там Бог и великий государь! — сказал Денисов, выходя; и Ростов услыхал, как за балаганом зашлепали по грязи ноги нескольких лошадей. Ростов не позаботился даже узнать, куда поехал Денисов. Угревшись в своем угле, он заснул и перед вечером только вышел из балагана. Денисов еще не возвращался. Вечер разгулялся; около соседней землянки два офицера с юнкером играли в свайку, со смехом засаживая редьки в рыхлую грязную землю. Ростов присоединился к ним. В середине игры офицеры увидали подъезжавшие к ним повозки: человек пятнадцать гусар на худых лошадях следовали за ними. Повозки, конвоируемые гусарами, подъехали к коновязям, и толпа гусар окружила их. | “Let God and our gweat monarch judge me afterwards!” said Denisov going out, and Rostov heard the hoofs of several horses splashing through the mud. He did not even trouble to find out where Denisov had gone. Having got warm in his corner, he fell asleep and did not leave the hut till toward evening. Denisov had not yet returned. The weather had cleared up, and near the next hut two officers and a cadet were playing svayka, laughing as they threw their missiles which buried themselves in the soft mud. Rostov joined them. In the middle of the game, the officers saw some wagons approaching with fifteen hussars on their skinny horses behind them. The wagons escorted by the hussars drew up to the picket ropes and a crowd of hussars surrounded them. |
| — Ну вот, Денисов все тужил, — сказал Ростов, — вот и провиант прибыл. | “There now, Denisov has been worrying,” said Rostov, “and here are the provisions.” |
| — И то! — сказали офицеры. — То-то радешеньки солдаты! — Немного позади гусар ехал Денисов, сопутствуемый двумя пехотными офицерами, с которыми он о чем-то разговаривал. Ростов пошел к нему навстречу. | “So they are!” said the officers. “Won’t the soldiers be glad!” A little behind the hussars came Denisov, accompanied by two infantry officers with whom he was talking. Rostov went to meet them. |
| — Я вас предупреждаю, ротмистр, — говорил один из офицеров, худой, маленький ростом и, видимо, озлобленный. | “I warn you, Captain,” one of the officers, a short thin man, evidently very angry, was saying. |
| — Ведь сказал, что не отдам, — отвечал Денисов. | “Haven’t I told you I won’t give them up?” replied Denisov. |
| — Вы будете отвечать, ротмистр, это буйство — у своих транспорты отбивать! | “You will answer for it, Captain. It is mutiny – seizing the transport of one’s own army. |
| Наши люди два дня не ели. | Our men have had nothing to eat for two days.” |
| — А мои две недели не ели, — отвечал Денисов. | “And mine have had nothing for two weeks,” said Denisov. |
| — Это разбой, ответите, милостивый государь! — возвышая голос, повторил пехотный офицер. | “It is robbery! You’ll answer for it, sir!” said the infantry officer, raising his voice. |
| — Да вы что ко мне пг’истали? А? — крикнул Денисов, вдруг разгорячась. — Отвечать буду я, а не вы, а вы тут не жужжите, пока целы. Маг’ш! — крикнул он на офицеров. | “Now, what are you pestewing me for?” cried Denisov, suddenly losing his temper. “I shall answer for it and not you, and you’d better not buzz about here till you get hurt. Be off! Go!” he shouted at the officers. |
| — Хорошо же! — не робея и не отъезжая, кричал маленький офицер. — Разбойничать, так я вам… | “Very well, then!” shouted the little officer, undaunted and not riding away. “If you are determined to rob, I’ll…” |
| — К чег’ту маг’ш, ског’ым шагом, пока цел. — И Денисов повернул лошадь к офицеру. | “Go to the devil! quick ma’ch, while you’re safe and sound!” and Denisov turned his horse on the officer. |
| — Хорошо, хорошо, — проговорил офицер с угрозой и, повернув лошадь, поехал прочь рысью, трясясь на седле. | “Very well, very well!” muttered the officer, threateningly, and turning his horse he trotted away, jolting in his saddle. |
| — Собака на забог’е, живая собака на забог’е, — сказал Денисов ему вслед — высшую насмешку кавалериста над верховым пехотным, и, подъехав к Ростову, расхохотался. | “A dog astwide a fence! A weal dog astwide a fence!” shouted Denisov after him (the most insulting expression a cavalryman can address to a mounted infantryman) and riding up to Rostov, he burst out laughing. |
| — Отбил у пехоты, отбил силой тг’анспог’т! — сказал он. — Что ж, не с голоду же издыхать людям? | “I’ve taken twansports from the infantwy by force!” he said. “After all, can’t let our men starve.” |
| Повозки, которые подъехали к гусарам, были назначены в пехотный полк, но, известившись через Лаврушку, что этот транспорт идет один, Денисов с гусарами силой отбил его. Солдатам раздали сухарей вволю, поделились даже с другими эскадронами. | The wagons that had reached the hussars had been consigned to an infantry regiment, but learning from Lavrushka that the transport was unescorted, Denisov with his hussars had seized it by force. The soldiers had biscuits dealt out to them freely, and they even shared them with the other squadrons. |
| На другой день полковой командир позвал к себе Денисова и сказал ему, закрыв раскрытыми пальцами глаза: «Я на это смотрю вот так, я ничего не знаю, и дела не начну; но советую съездить в штаб и там, в провиантском ведомстве, уладить это дело и, если возможно, расписаться, что получили столько-то провианту; в противном случае — требование записано на пехотный полк — дело поднимется и может кончиться дурно». | The next day the regimental commander sent for Denisov, and holding his fingers spread out before his eyes said: “This is how I look at this affair: I know nothing about it and won’t begin proceedings, but I advise you to ride over to the staff and settle the business there in the commissariat department and if possible sign a receipt for such and such stores received. If not, as the demand was booked against an infantry regiment, there will be a row and the affair may end badly.” |
| Денисов прямо от полкового командира поехал в штаб, с искренним желанием исполнить его совет. Вечером он возвратился в свою землянку в таком положении, в котором Ростов еще никогда не видал своего друга. Денисов не мог говорить и задыхался. Когда Ростов спрашивал его, что с ним, он только хриплым и слабым голосом произносил непонятные ругательства и угрозы. | From the regimental commander’s, Denisov rode straight to the staff with a sincere desire to act on this advice. In the evening he came back to his dugout in a state such as Rostov had never yet seen him in. Denisov could not speak and gasped for breath. When Rostov asked what was the matter, he only uttered some incoherent oaths and threats in a hoarse, feeble voice. |
| Испуганный положением Денисова, Ростов предлагал ему раздеться, выпить воды и послал за лекарем. | Alarmed at Denisov’s condition, Rostov suggested that he should undress, drink some water, and send for the doctor. |
| — Меня за г’азбой судить — ох! Дай еще воды — пускай судят, а буду, всегда буду подлецов бить, и госудаг’ю скажу. Льду дайте, — приговаривал он. | “Twy me for wobbewy… oh! Some more water… Let them twy me, but I’ll always thwash scoundwels… and I’ll tell thee Empewo’… Ice…” he muttered. |
| Пришедший полковой лекарь сказал, что необходимо пустить кровь. Глубокая тарелка черной крови вышла из мохнатой руки Денисова, и тогда только он был в состоянии рассказать все, что с ним было. | The regimental doctor, when he came, said it was absolutely necessary to bleed Denisov. A deep saucer of black blood was taken from his hairy arm and only then was he able to relate what had happened to him. |
| — Приезжаю, — рассказывал Денисов. — «Ну, где у вас тут начальник?» Показали. «Подождать не угодно ли». — «У меня служба, я за тридцать верст приехал, мне ждать некогда, доложи». Хорошо, выходит этот обер-вор: тоже вздумал учить меня. «Это разбой!» — «Разбой, говорю, не тотe делает, кто берет провиант, чтобы кормить своих солдат, а тот, кто берет его, чтобы класть в карман!» Хорошо. «Распишитесь, говорит, у комиссионера, а дело ваше передастся по команде». Прихожу к комиссионеру. Вхожу — за столом… кто же?! Нет, ты подумай!.. Кто же нас голодом морит, — закричал Денисов, ударяя кулаком больной руки по столу так крепко, что стол чуть не упал и стаканы поскакали на нем. — Телянин!! «Так ты нас с голоду морить?!» Раз, раз по морде, ловко так получилось… «А!.. распротакой-сякой…» и начал катать! Зато натешился, могу сказать, — кричал Денисов, радостно и злобно из-под черных усов оскаливая свои белые зубы. — Я бы убил его, кабы не отняли. | “I get there,” began Denisov. “‘Now then, where’s your chief’s quarters?’ They were pointed out. ‘Please to wait.’ ‘I’ve widden twenty miles and have duties to attend to and no time to wait. Announce me.’ Vewy well, so out comes their head chief – also took it into his head to lecture me: ‘It’s wobbewy!’ – ‘Wobbewy,’ I say, ‘is not done by man who seizes pwovisions to feed his soldiers, but by him who takes them to fill his own pockets!’ ‘Will you please be silent?’ ‘Vewy good!’ Then he says: ‘Go and give a weceipt to the commissioner, but your affair will be passed on to headquarters.’ I go to the commissioner. I enter, and at the table… who do you think? No, but wait a bit!… Who is it that’s starving us?” shouted Denisov, hitting the table with the fist of his newly bled arm so violently that the table nearly broke down and the tumblers on it jumped about. “Telyanin! ‘What? So it’s you who’s starving us to death! Is it? Take this and this!’ and I hit him so pat, stwaight on his snout… ‘Ah, what a… what…!’ and I sta’ted fwashing him… Well, I’ve had a bit of fun I can tell you!” cried Denisov, gleeful and yet angry, his showing under his black mustache. “I’d have killed him if they hadn’t taken him away!” |
| — Да что ж ты кричишь, успокойся, — говорил Ростов. — Вот опять кровь пошла. Постой же, перебинтовать надо. | “But what are you shouting for? Calm yourself,” said Rostov. “You’ve set your arm bleeding afresh. Wait, we must tie it up again.” |
| Денисова перебинтовали и уложили спать. На другой день он проснулся веселый и спокойный. | Denisov was bandaged up again and put to bed. Next day he woke calm and cheerful. |
| Но в полдень адъютант полка с серьезным и печальным лицом пришел в общую землянку Денисова и Ростова и с прискорбием показал форменную бумагу к майору Денисову от полкового командира, в которой делались запросы о вчерашнем происшествии. Адъютант сообщил, что дело должно принять весьма дурной оборот, что назначена военно-судная комиссия и что при настоящей строгости касательно мародерства и своевольства войск, в счастливом случае — дело может кончиться разжалованьем. | But at noon the adjutant of the regiment came into Rostov’s and Denisov’s dugout with a grave and serious face and regretfully showed them a paper addressed to Major Denisov from the regimental commander in which inquiries were made about yesterday’s occurrence. The adjutant told them that the affair was likely to take a very bad turn: that a court-martial had been appointed, and that in view of the severity with which marauding and insubordination were now regarded, degradation to the ranks would be the best that could be hoped for. |
| Дело представлялось со стороны обиженных в таком виде, что после отбития транспорта майор Денисов без всякого вызова, в пьяном виде, явился к обер-провиантмейстеру, назвал его вором, угрожал побоями, и когда был выведен вон, то бросился в канцелярию, избил двух чиновников и одному вывихнул руку.Денисов на новые вопросы Ростова, смеясь, сказал, что, кажется, тут точно другой какой-то подвернулся, но что все это вздор, пустяки, что он и не думает бояться никаких судов и что ежели эти подлецы осмелятся задрать его, он им ответит так, что они будут помнить. | The case, as represented by the offended parties, was that, after seizing the transports, Major Denisov, being drunk, went to the chief quartermaster and without any provocation called him a thief, threatened to strike him, and on being led out had rushed into the office and given two officials a thrashing, and dislocated the arm of one of them. In answer to Rostov’s renewed questions, Denisov said, laughing, that he thought he remembered that some other fellow had got mixed up in it, but that it was all nonsense and rubbish, and he did not in the least fear any kind of trial, and that if those scoundrels dared attack him he would give them an answer that they would not easily forget. |
| Денисов говорил пренебрежительно о всем этом деле; но Ростов знал его слишком хорошо, чтобы не заметить что он в душе (скрывая это от других) боялся суда и мучился этим делом, которое, очевидно, должно было иметь дурные последствия. Каждый день стали приходить бумаги-запросы, требования к суду, и первого мая предписано было Денисову сдать старшему по себе эскадрон и явиться в штаб дивизии для объяснений по делу о буйстве в провиантской комиссии. Накануне этого дня Платов делал рекогносцировку неприятеля с двумя казачьими полками и двумя эскадронами гусар. Денисов, как всегда, выехал вперед цепи, щеголяя своей храбростью. Одна из пуль, пущенных французскими стрелками, попала ему в мякоть верхней части ноги. Может быть, в другое время Денисов с такой легкой раной не уехал бы от полка, но теперь он воспользовался этим случаем, отказался от явки в дивизию и уехал в госпиталь. | Denisov spoke contemptuously of the whole matter, but Rostov knew him too well not to detect that (while hiding it from others) at heart he feared a court-martial and was worried over the affair, which was evidently taking a bad turn. Every day, letters of inquiry and notices from the court arrived, and on the first of May, Denisov was ordered to hand the squadron over to the next in seniority and appear before the staff of his division to explain his violence at the commissariat office. On the previous day Platov reconnoitered with two Cossack regiments and two squadrons of hussars. Denisov, as was his wont, rode out in front of the outposts, parading his courage. A bullet fired by a French sharpshooter hit him in the fleshy part of his leg. Perhaps at another time Denisov would not have left the regiment for so slight a wound, but now he took advantage of it to excuse himself from appearing at the staff and went into hospital. |
| XVII | XVII |
| В июне месяце произошло Фридландское сражение, в котором не участвовали павлоградцы, и вслед за ним объявлено было перемирие. Ростов, тяжело чувствовавший отсутствие своего друга, не имея со времени его отъезда никаких известий о нем и беспокоясь о ходе его дела и раны, воспользовался перемирием и отпросился в госпиталь проведать Денисова. | In June the battle of Friedland was fought, in which the Pavlograds did not take part, and after that an armistice was proclaimed. Rostov, who felt his friend’s absence very much, having no news of him since he left and feeling very anxious about his wound and the progress of his affairs, took advantage of the armistice to get leave to visit Denisov in hospital. |
| Госпиталь находился в маленьком прусском местечке, два раза разоренном русскими и французскими войсками. Именно потому, что это было летом, когда в поле было так хорошо, местечко это с своими разломанными крышами и заборами и своими загаженными улицами, оборванными жителями и пьяными или больными солдатами, бродившими по нем, представляло особенно мрачное зрелище. | The hospital was in a small Prussian town that had been twice devastated by Russian and French troops. Because it was summer, when it is so beautiful out in the fields, the little town presented a particularly dismal appearance with its broken roofs and fences, its foul streets, tattered inhabitants, and the sick and drunken soldiers wandering about. |
| В каменном доме, на дворе с остатками разобранного забора, выбитыми частью рамами и стеклами, помещался госпиталь. Несколько перевязанных, бледных и опухших солдат ходили и сидели на дворе на солнышке. | The hospital was in a brick building with some of the window frames and panes broken and a courtyard surrounded by the remains of a wooden fence that had been pulled to pieces. Several bandaged soldiers, with pale swollen faces, were sitting or walking about in the sunshine in the yard. |
| Как только Ростов вошел в двери дома, его обхватил запах гниющего тела и больницы. На лестнице он встретил военного русского доктора с сигарою во рту. За доктором шел русский фельдшер. | Directly Rostov entered the door he was enveloped by a smell of putrefaction and hospital air. On the stairs he met a Russian army doctor smoking a cigar. The doctor was followed by a Russian assistant. |
| — Не могу же я разорваться, — говорил доктор, — приходи вечерком к Макару Алексеевичу, я там буду. — Фельдшер что-то еще спросил у него. | “I can’t tear myself to pieces,” the doctor was saying. “Come to Makar Alexeevich in the evening. I shall be there.” The assistant asked some further questions. |
| — Э! делай как знаешь! Разве не все равно? — Доктор увидал подымающегося на лестницу Ростова. | “Oh, do the best you can! Isn’t it all the same?” The doctor noticed Rostov coming upstairs. |
| — Вы зачем, ваше благородие? — сказал доктор. — Вы зачем? Или пуля вас не брала, так вы тифу набраться хотите? Тут, батюшка, дом прокаженных. | “What do you want, sir?” said the doctor. “What do you want? The bullets having spared you, do you want to try typhus? This is a pesthouse, sir.” |
| — Отчего? — спросил Ростов. | “How so?” asked Rostov. |
| — Тиф, батюшка. Кто ни взойдет — смерть. Только мы двое с Макеевым (он указал на фельдшера) еще тут треплемся. Тут уж нашего брата докторов человек пять перемерло. Как поступит новенький, через недельку готов, — с видимым удовольствием сказал доктор. — Прусских докторов вызывали, так не любят союзники-то наши. | “Typhus, sir. It’s death to go in. Only we two, Makeev and I” (he pointed to the assistant), “keep on here. Some five of us doctors have died in this place…. When a new one comes he is done for in a week,” said the doctor with evident satisfaction. “Prussian doctors have been invited here, but our allies don’t like it at all.” |
| Ростов объяснил ему, что он желал видеть здесь лежащего гусарского майора Денисова. | Rostov explained that he wanted to see Major Denisov of the hussars, who was wounded. |
| — Не знаю, не ведаю, батюшка. Ведь вы подумайте, у меня на одного три госпиталя, четыреста больных с лишком! Еще хорошо, прусские дамы-благодетельницы нам кофею и корпию присылают по два фунта в месяц, а то бы пропали. — Он засмеялся. — Четыреста, батюшка; а мне все новеньких присылают. Ведь четыреста есть? А? — обратился он к фельдшеру. | “I don’t know. I can’t tell you, sir. Only think! I am alone in charge of three hospitals with more than four hundred patients! It’s well that the charitable Prussian ladies send us two pounds of coffee and some lint each month or we should be lost!” he laughed. “Four hundred, sir, and they’re always sending me fresh ones. There are four hundred? Eh?” he asked, turning to the assistant. |
| Фельдшер имел измученный вид. Он, видимо, с досадой дожидался, скоро ли уйдет заболтавшийся доктор. | The assistant looked fagged out. He was evidently vexed and impatient for the talkative doctor to go. |
| — Майор Денисов, — повторил Ростов, — он под Молитеном ранен был. | “Major Denisov,” Rostov said again. “He was wounded at Molliten.” |
| — Кажется, умер. А, Макеев? — равнодушно спросил доктор у фельдшера. | “Dead, I fancy. Eh, Makeev?” queried the doctor, in a tone of indifference. |
| Фельдшер, однако, не подтвердил слов доктора. | The assistant, however, did not confirm the doctor’s words. |
| — Что, он такой длинный, рыжеватый? — спросил доктор. | “Is he tall and with reddish hair?” asked the doctor. |
| Ростов описал наружность Денисова. | Rostov described Denisov’s appearance. |
| — Был, был такой, — как бы радостно проговорил доктор, — этот, должно быть, умер, а впрочем, я справлюсь, у меня списки были. Есть у тебя, Макеев? | “There was one like that,” said the doctor, as if pleased. “That one is dead, I fancy. However, I’ll look up our list. We had a list. Have you got it, Makeev?” |
| — Списки у Макара Алексеича, — сказал фельдшер. — А пожалуйте в офицерские палаты, там сами увидите, — прибавил он, обращаясь к Ростову. | “Makar Alexeevich has the list,” answered the assistant. “But if you’ll step into the officers’ wards you’ll see for yourself,” he added, turning to Rostov. |
| — Эх, лучше не ходить, батюшка, — сказал доктор, — а то как бы сами тут не остались! — Но Ростов откланялся доктору и попросил фельдшера проводить его. | “Ah, you’d better not go, sir,” said the doctor, “or you may have to stay here yourself.” But Rostov bowed himself away from the doctor and asked the assistant to show him the way. |
| — Не пенять же, чур, на меня, — прокричал доктор из-под лестницы. | “Only don’t blame me!” the doctor shouted up after him. |
| Ростов с фельдшером вошли в коридор. Больничный запах был так силен в этом темном коридоре, что Ростов схватился за нос и должен был остановиться, чтобы собраться с силами и идти дальше. Направо отворилась дверь, и оттуда высунулся на костылях худой, желтый человек, босой и в одном белье. Он, упершись о притолоку, блестящими, завистливыми глазами поглядел на проходящих. Заглянув в дверь, Ростов увидал, что больные и раненые лежали там на полу, на соломе и шинелях. | Rostov and the assistant went into the dark corridor. The smell was so strong there that Rostov held his nose and had to pause and collect his strength before he could go on. A door opened to the right, and an emaciated sallow man on crutches, barefoot and in underclothing, limped out and, leaning against the doorpost, looked with glittering envious eyes at those who were passing. Glancing in at the door, Rostov saw that the sick and wounded were lying on the floor on straw and overcoats. |
| — Что же это? — спросил он. | |
| — Это солдатские, — отвечал фельдшер. — Что же делать, — прибавил он, как будто извиняясь. | |
| — А можно войти посмотреть? — спросил Ростов. | “May I go in and look?” |
| — Что же смотреть? — сказал фельдшер. Но именно потому, что фельдшер, очевидно, не желал впустить туда, Ростов вошел в солдатские палаты. Запах, к которому он уже умел придышаться в коридоре, здесь был еще сильнее Запах этот здесь несколько изменился: он был резче, и чувствительно было, что отсюда-то именно он и происходил. | “What is there to see?” said the assistant. But, just because the assistant evidently did not want him to go in, Rostov entered the soldiers’ ward. The foul air, to which he had already begun to get used in the corridor, was still stronger here. It was a little different, more pungent, and one felt that this was where it originated. |
| В длинной комнате, ярко освещенной солнцем в большие окна, в два ряда, головами к стенам и оставляя проход посередине, лежали больные и раненые. Большая часть из них были в забытьи и не обратили внимания на вошедших. Те, которые были в памяти, все приподнялись или подняли свои худые, желтые лица, и все с одним и тем же выражением надежды на помощь, упрека и зависти к чужому здоровью, не спуская глаз смотрели на Ростова. Ростов вышел на середину комнаты, заглянул в соседние две комнаты с растворенными дверями и с обеих сторон увидал то же самое. Он остановился, молча оглядываясь вокруг себя. Он никак не ожидал видеть это. Перед самым им лежал почти поперек среднего прохода, на голом полу, больной, вероятно казак, потому что волосы его были обстрижены в скобку. Казак этот лежал навзничь, раскинув огромные руки и ноги. Лицо его было багрово-красно, глаза совершенно закачены, так что видны были одни белки, и на босых ногах его и на руках, еще красных, жилы напружились, как веревки. Он стукнулся затылком о пол и что-то хрипло проговорил и стал повторять это слово. Ростов прислушался к тому, что он говорил, и разобрал повторяемое им слово. Слово это было: испить — пить — испить! Ростов оглянулся, отыскивая того, кто бы мог уложить на место этого больного и дать ему воды. | In the long room, brightly lit up by the sun through the large windows, the sick and wounded lay in two rows with their heads to the walls, and leaving a passage in the middle. Most of them were unconscious and paid no attention to the newcomers. Those who were conscious raised themselves or lifted their thin yellow faces, and all looked intently at Rostov with the same expression of hope, of relief, reproach, and envy of another’s health. Rostov went to the middle of the room and looking through the open doors into the two adjoining rooms saw the same thing there. He stood still, looking silently around. He had not at all expected such a sight. Just before him, almost across the middle of the passage on the bare floor, lay a sick man, probably a Cossack to judge by the cut of his hair. The man lay on his back, his huge arms and legs outstretched. His face was purple, his eyes were rolled back so that only the whites were seen, and on his bare legs and arms which were still red, the veins stood out like cords. He was knocking the back of his head against the floor, hoarsely uttering some word which he kept repeating. Rostov listened and made out the word. It was “drink, drink, a drink!” Rostov glanced round, looking for someone who would put this man back in his place and bring him water. |
| — Кто ж тут ходит за больными? — спросил он фельдшера. В это время из соседней комнаты вышел фурштатский солдат, больничный служитель, и, отбивая шаг, вытянулся перед Ростовым. | “Who looks after the sick here?” he asked the assistant. Just then a commissariat soldier, a hospital orderly, came in from the next room, marching stiffly, and drew up in front of Rostov. |
| — Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — прокричал этот солдат, выкатывая глаза на Ростова и, очевидно, принимая его за больничное начальство. | “Good day, your honor!” he shouted, rolling his eyes at Rostov and evidently mistaking him for one of the hospital authorities. |
| — Убери же его, дай ему воды, — сказал Ростов, указывая на казака. | “Get him to his place and give him some water,” said Rostov, pointing to the Cossack. |
| — Слушаю, ваше высокоблагородие, — с удовольствием проговорил солдат, еще старательнее выкатывая глаза и вытягиваясь, но не трогаясь с места. | “Yes, your honor,” the soldier replied complacently, and rolling his eyes more than ever he drew himself up still straighter, but did not move. |
| «Нет, тут ничего не сделаешь», — подумал Ростов, опустив глаза, и хотел уже выходить, но с правой стороны он чувствовал устремленный на себя значительный взгляд и оглянулся на него. Почти в самом углу на шинели сидел с желтым, как скелет, худым, строгим лицом иe с небритой седой бородой старый солдат и упорно смотрел на Ростова. С одной стороны сосед старого солдата что-то шептал ему, указывая на Ростова. Ростов понял, что старик намерен о чем-то просить его. Он подошел ближе и увидал, что у старика была согнута только одна нога, а другой совсем не было выше колена. Другой сосед старика, неподвижно лежавший с закинутой головой, довольно далеко от него, был молодой солдат с восковой бледностью на курносом, покрытом еще веснушками, лице и с закаченными под веки глазами. Ростов поглядел на курносого солдата, и мороз пробежал по его спине. | “No, it’s impossible to do anything here,” thought Rostov, lowering his eyes, and he was goinge out, but became aware of an intense look fixed on him on his right, and he turned. Close to the corner, on an overcoat, sat an old, unshaven, gray-bearded soldier as thin as a skeleton, with a stern sallow face and eyes intently fixed on Rostov. The man’s neighbor on one side whispered something to him, pointing at Rostov, who noticed that the old man wanted to speak to him. He drew nearer and saw that the old man had only one leg bent under him, the other had been amputated above the knee. His neighbor on the other side, who lay motionless some distance from him with his head thrown back, was a young soldier with a snub nose. His pale waxen face was still freckled and his eyes were rolled back. Rostov looked at the young soldier and a cold chill ran down his back. |
| — Да ведь этот, кажется… — обратился он к фельдшеру. | “Why, this one seems…” he began, turning to the assistant. |
| — Уж как просили, ваше благородие, — сказал старый солдат с дрожанием нижней челюсти. — Еще утром кончился. Ведь тоже люди, а не собаки… | “And how we’ve been begging, your honor,” said the old soldier, his jaw quivering. “He’s been dead since morning. After all we’re men, not dogs.” |
| — Сейчас пришлю, уберут, уберут, — поспешно сказал фельдшер. — Пожалуйте, ваше благородие. | “I’ll send someone at once. He shall be taken away – taken away at once,” said the assistant hurriedly. “Let us go, your honor.” |
| — Пойдем, пойдем! — поспешно сказал Ростов и, опустив глаза и сжавшись, стараясь пройти незамеченным сквозь строй этих укоризненных и завистливых глаз, устремленных на него, он вышел из комнаты. | “Yes, yes, let us go,” said Rostov hastily, and lowering his eyes and shrinking, he tried to pass unnoticed between the rows of reproachful envious eyes that were fixed upon him, and went out of the room. |
| XVIII | XVIII |
| Пройдя коридор, фельдшер ввел Ростова в офицерские палаты, состоявшие из трех, с растворенными дверями, комнат. В комнатах этих были кровати; раненые и больные офицеры сидели и лежали на них. Некоторые в больничных халатах ходили по комнатам. Первое лицо, встретившееся Ростову в офицерских палатах, был маленький, худой человек без руки, в колпаке и больничном халате, с закушенной трубочкой ходивший в первой комнате. Ростов, вглядываясь в него, старался вспомнить, где он его видел. | Going along the corridor, the assistant led Rostov to the officers’ wards, consisting of three rooms, the doors of which stood open. There were beds in these rooms and the sick and wounded officers were lying or sitting on them. Some were walking about the rooms in hospital dressing gowns. The first person Rostov met in the officers’ ward was a thin little man with one arm, who was walking about the first room in a nightcap and hospital dressing gown, with a pipe between his teeth. Rostov looked at him, trying to remember where he had seen him before. |
| — Вот где Бог привел свидеться, — сказал маленький человек. — Тушин, Тушин — помните, довез вас под Шенграбеном? А мне кусочек отрезали, вот… — сказал он, улыбаясь и указывая на пустой рукав халата. — Василья Дмитрича Денисова ищете? Сожитель, — сказал он, узнав, кого нужно было Ростову. — Здесь, здесь. — И Тушин повел его в другую комнату, из которой слышался хохот нескольких голосов. | “See where we’ve met again!” said the little man. “Tushin, Tushin, don’t you remember, who gave you a lift at Schon Grabern? And I’ve had a bit cut off, you see…” he went on with a smile, pointing to the empty sleeve of his dressing gown. “Looking for Vasili Dmitrich Denisov? My neighbor,” he added, when he heard who Rostov wanted. “Here, here,” and Tushin led him into the next room, from whence came sounds of several laughing voices. |
| «И как они могут не только хохотать, но жить тут?» — думал Ростов, все слыша еще этот запах мертвого тела, которого он набрался в солдатском госпитале, и все еще видя вокруг себя эти завистливые взгляды, провожавшие его с обеих сторон, и лицо этого молодого солдата с закаченными глазами. | “How can they laugh, or even live at all here?” thought Rostov, still aware of that smell of decomposing flesh that had been so strong in the soldiers’ ward, and still seeming to see fixed on him those envious looks which had followed him out from both sides, and the face of that young soldier with eyes rolled back. |
| Денисов, закрывшись с головой одеялом, спал на постели, несмотря на то, что был двенадцатый час дня. | Denisov lay asleep on his bed with his head under the blanket, though it was nearly noon. |
| — А! Г’остов! Здог’ово, здог’ово! — закричал он все тем же голосом, как, бывало, и в полку; но Ростов с грустью заметил, как за этой привычной развязностью и оживленностью какое-то новое, дурное, затаенное чувство проглядывало в выражении лица, в интонациях и словах Денисова. | “Ah, Wostov? How are you, how are you?” he called out, still in the same voice as in the regiment, but Rostov noticed sadly that under this habitual ease and animation some new, sinister, hidden feeling showed itself in the expression of Denisov’s face and the intonations of his voice. |
| Рана его, несмотря на свою ничтожность, все еще не заживала, хотя уже прошло шесть недель, как он был ранен. В лице его была та же бледная опухлость, которая была на всех гошпитальных лицах. Но не это поразило Ростова: его поразило то, что Денисов как будто не рад был ему и неестественно ему улыбался. Денисов не расспрашивал ни про полк, ни про общий ход дела. Когда Ростов говорил про это, Денисов не слушал. | His wound, though a slight one, had not yet healed even now, six weeks after he had been hit. His face had the same swollen pallor as the faces of the other hospital patients, but it was not this that struck Rostov. What struck him was that Denisov did not seem glad to see him, and smiled at him unnaturally. He did not ask about the regiment, nor about the general state of affairs, and when Rostov spoke of these matters did not listen. |
| Ростов заметил даже, что Денисову неприятно было, когда ему напоминали о полке и вообще о той, другой, вольной жизни, которая шла вне госпиталя. Он, казалось, старался забыть ту прежнюю жизнь и интересовался только своим делом с провиантскими чиновниками. На вопрос Ростова, в каком положении было дело, он тотчас достал из-под подушки бумагу, полученную из комиссии, и свой черновой ответ на нее. Он оживился, начав читать свою бумагу, и особенно давал заметить Ростову колкости, которые он в этой бумаге говорил своим врагам. Госпитальные товарищи Денисова, окружившие было Ростова — вновь прибывшее из вольного света лицо, — стали понемногу расходиться, как только Денисов стал читать свою бумагу. По их лицам Ростов понял, что все эти господа уже не раз слышали всю эту успевшую им надоесть историю. Только сосед на кровати, толстый улан, сидел на своей койке, мрачно нахмурившись и куря трубку, и маленький Тушин без руки продолжал слушать, неодобрительно покачивая головой. В середине чтения улан перебил Денисова. | Rostov even noticed that Denisov did not like to be reminded of the regiment, or in general of that other free life which was going on outside the hospital. He seemed to try to forget that old life and was only interested in the affair with the commissariat officers. On Rostov’s inquiry as to how the matter stood, he at once produced from under his pillow a paper he had received from the commission and the rough draft of his answer to it. He became animated when he began reading his paper and specially drew Rostov’s attention to the stinging rejoinders he made to his enemies. His hospital companions, who had gathered round Rostov – a fresh arrival from the world outside – gradually began to disperse as soon as Denisov began reading his answer. Rostov noticed by their faces that all those gentlemen had already heard that story more than once and were tired of it. Only the man who had the next bed, a stout Uhlan, continued to sit on his bed, gloomily frowning and smoking a pipe, and little one-armed Tushin still listened, shaking his head disapprovingly. In the middle of the reading, the Uhlan interrupted Denisov. |
| — А по мне, — сказал он, обращаясь к Ростову, — надо просто просить государя о помиловании. Теперь, говорят, награды будут большие, и, верно, простят… | “But what I say is,” he said, turning to Rostov, “it would be best simply to petition the Emperor for pardon. They say great rewards will now be distributed, and surely a pardon would be granted….” |
| — Мне просить государя! — сказал Денисов голосом, которому он хотел придать прежнюю энергию и горячность, но который звучал бесполезной раздражительностью. — О чем? Ежели бы я был разбойник, я бы просил милости, а то я сужусь за то, что вывожу на чистую воду разбойников. Пускай судят, я никого не боюсь; я честно служил царю и отечеству, и не крал! И меня разжаловать, и… Слушай, я так прямо и пишу им, вот я пишу: «ежели бы я был казнокрад…» | “Me petition the Empewo’!” exclaimed Denisov, in a voice to which he tried hard to give the old energy and fire, but which sounded like an expression of irritable impotence. “What for? If I were a wobber I would ask mercy, but I’m being court-martialed for bwinging wobbers to book. Let them twy me, I’m not afwaid of anyone. I’ve served the Tsar and my countwy honowably and have not stolen! And am I to be degwaded?… Listen, I’m w’iting to them stwaight. This is what I say: ‘If I had wobbed the Tweasuwy…’” |
| — Ловко написано, что и говорить, — сказал Тушин. — Да не в том дело, Василий Дмитрич, — он тоже обратился к Ростову, — покориться надо, а вот Василий Дмитрич не хочет. Ведь аудитор говорил вам, что дело ваше плохо. | “It’s certainly well written,” said Tushin, “but that’s not the point, Vasili Dmitrich,” and he also turned to Rostov. “One has to submit, and Vasili Dmitrich doesn’t want to. You know the auditor told you it was a bad business. |
| — Ну, пускай будет плохо, — сказал Денисов. | “Well, let it be bad,” said Denisov. |
| — Вам написал аудитор просьбу, — продолжал Тушин, — и надо подписать, да вот с ними и отправить. У них, верно (он указал на Ростова), и рука в штабе есть. Уж лучше случая не найдете. | “The auditor wrote out a petition for you,” continued Tushin, “and you ought to sign it and ask this gentleman to take it. No doubt he” (indicating Rostov) “has connections on the staff. You won’t find a better opportunity.” |
| — Да ведь я сказал, что подличать не стану, — перебил Денисов и опять продолжал чтение своей бумаги. | “Haven’t I said I’m not going to gwovel?” Denisov interrupted him, went on reading his paper. |
| Ростов не смел уговаривать Денисова, хотя он инстинктом чувствовал, что путь, предлагаемый Тушиным и другими офицерами, был самый верный, и хотя он считал бы себя счастливым, ежели бы мог оказать помощь Денисову: он знал непреклонность воли Денисова и его правдивую горячность. | Rostov had not the courage to persuade Denisov, though he instinctively felt that the way advised by Tushin and the other officers was the safest, and though he would have been glad to be of service to Denisov. He knew his stubborn will and straightforward hasty temper. |
| Когда кончилось чтение ядовитых бумаг Денисова, продолжавшееся более часа, Ростов ничего не сказал и, в самом грустном расположении духа, в обществе опять собравшихся около него госпитальных товарищей Денисова провел остальную часть дня, рассказывая про то, что он знал, и слушая рассказы других. Денисов мрачно молчал в продолжение всего вечера. | When the reading of Denisov’s virulent reply, which took more than an hour, was over, Rostov said nothing, and he spent the rest of the day in a most dejected state of mind amid Denisov’s hospital comrades, who had round him, telling them what he knew and listening to their stories. Denisov was moodily silent all the evening. |
| Поздно вечером Ростов собрался уезжать и спросил Денисова, не будет ли каких поручений. | Late in the evening, when Rostov was about to leave, he asked Denisov whether he had no commission for him. |
| — Да, постой, — сказал Денисов, оглянулся на офицеров и, достав из-под подушки свои бумаги, пошел к окну, на котором у него стояла чернильница, и сел писать. | “Yes, wait a bit,” said Denisov, glancing round at the officers, and taking his papers from under his pillow he went to the window, where he had an inkpot, and sat down to write. |
| — Видно, плетью обуха не пег’ешибешь, — сказал он, отходя от окна и подавая Ростову большой конверт. Это была просьба на имя государя, составленная аудитором, в которой Денисов, ничего не упоминая о винах провиантского ведомства, просил только о помиловании. | “It seems it’s no use knocking one’s head against a wall!” he said, coming from the window and giving Rostov a large envelope. In it was the petition to the Emperor drawn up by the auditor, in which Denisov, without alluding to the offenses of the commissariat officials, simply asked for pardon. |
| — Пег’едай, видно… — Он не договорил и улыбнулся болезненно-фальшивой улыбкой. | “Hand it in. It seems…” He did not finish, but gave a painfully unnatural smile. |
| XIX | XIX |
| Вернувшись в полк и передав командиру, в каком положении находилось дело Денисова, Ростов с письмом к государю поехал в Тильзит. | Having returned to the regiment and told the commander the state of Denisov’s affairs, Rostov rode to Tilsit with the letter to the Emperor. |
| 13-го июня французский и русский императоры съехались в Тильзите. Борис Друбецкой просил важное лицо, при котором он состоял, о том, чтобы быть причислену к свите, назначенной состоять в Тильзите. | On the thirteenth of June the French and Russian Emperors arrived in Tilsit. Boris Drubetskoy had asked the important personage on whom he was in attendance, to include him in the suite appointed for the stay at Tilsit. |
| — Je voudrais voir le grand homme 1, — сказал он, говоря про Наполеона, которого он до сего времени всегда, как и все, называл Буонапарте. | “I should like to see the great man,” he said, alluding to Napoleon, whom hitherto he, like everyone else, had always called Buonaparte. |
| — Vous parlez de Buonaparte? 2 — сказал ему, улыбаясь, его генерал. | “You are speaking of Buonaparte?” asked the general, smiling. |
| Борис вопросительно посмотрел на своего генерала и тотчас же понял, что это было шуточное испытание. | Boris looked at his general inquiringly and immediately saw that he was being tested. |
| — Mon prince, je parle de l’empereur Napoléon 3, — отвечал он. Генерал с улыбкой потрепал его по плечу. | “I am speaking, Prince, of the Emperor Napoleon,” he replied. The general patted him on the shoulder, with a smile. |
| — Ты далеко пойдешь, — сказал он ему и взял с собою. | “You will go far,” he said, and took him to Tilsit with him. |
| Борис в числе немногих был на Немане в день свидания императоров; он видел плоты с вензелями, проезд Наполеона по тому берегу мимо французской гвардии, видел задумчивое лицо императора Александра в то время, как он молча сидел в корчме на берегу Немана, ожидая прибытия Наполеона; видел, как оба императора сели в лодки и как Наполеон, приставши прежде к плоту, быстрыми шагами пошел вперед и, встречая Александра, подал ему руку, и как оба скрылись в павильоне. Со времени своего вступления в высшие миры Борис сделал себе в привычку внимательно наблюдать то, что происходило вокруг него, и записывать. Во время свидания в Тильзите он расспрашивал об именах тех лиц, которые приехали с Наполеоном, о мундирах, которые были на них надеты, и внимательно прислушивался к словам, которые были сказаны важными лицами. В то самое время, как императоры вошли в павильон, он посмотрел на часы и не забыл посмотреть опять в то время, когда Александр вышел из павильона. Свидание продолжалось час и пятьдесят три минуты; он так и записал это в тот вечер в числе других фактов, которые, он полагал, имели историческое значение. Так как свита императора была очень небольшая, то для человека, дорожащего успехом по службе, находиться в Тильзите во время свидания императоров было делом очень важным, и Борис, попав в Тильзит, чувствовал, что с этого времени положение его совершенно утвердилось. Его не только знали, но к нему пригляделись и привыкли. Два раза он исполнял поручения к самому государю, так что государь знал его в лицо, и все приближенные уже не только не дичились его, как прежде, считая за новое лицо, но удивились бы, ежели бы его не было. | Boris was among the few present at the Niemen on the day the two Emperors met. He saw the raft, decorated with monograms, saw Napoleon pass before the French Guards on the farther bank of the river, saw the pensive face of the Emperor Alexander as he sat in silence in a tavern on the bank of the Niemen awaiting Napoleon’s arrival, saw both Emperors get into boats, and saw how Napoleon – reaching the raft first – stepped quickly forward to meet Alexander and held out his hand to him, and how they both retired into the pavilion. Since he had begun to move in the highest circles Boris had made it his habit to watch attentively all that went on around him and to note it down. At the time of the meeting at Tilsit he asked the names of those who had come with Napoleon and about the uniforms they wore, and listened attentively to words spoken by important personages. At the moment the Emperors went into the pavilion he looked at his watch, and did not forget to look at it again when Alexander came out. The interview had lasted an hour and fifty-three minutes. He noted this down that same evening, among other facts he felt to be of historic importance. As the Emperor’s suite was a very small one, it was a matter of great importance, for a man who valued his success in the service, to be at Tilsit on the occasion of this interview between the two Emperors, and having succeeded in this, Boris felt that henceforth his position was fully assured. He had not only become known, but people had grown accustomed to him and accepted him. Twice he had executed commissions to the Emperor himself, so that the latter knew his face, and all those at court, far from cold-shouldering him as at first when they considered him a newcomer, would now have been surprised had he been absent. |
| Борис жил с другим адъютантом, польским графом Жилинским. Жилинский, воспитанный в Париже поляк, был богат, страстно любил французов, и почти каждый день во время пребывания в Тильзите к Жилинскому и Борису собирались на обеды и завтраки французские офицеры из гвардии и главного французского штаба. | Boris lodged with another adjutant, the Polish Count Zhilinski. Zhilinski, a Pole brought up in Paris, was rich, and passionately fond of the French, and almost every day of the stay at Tilsit, French officers of the Guard and from French headquarters were dining and lunching with him and Boris. |
| 24-го июня, вечером, граф Жилинский, сожитель Бориса, устроил для своих знакомых французов ужин. На ужине этом был почетный гость — один адъютант Наполеона, несколько офицеров французской гвардии и молодой мальчик старой аристократической французской фамилии, паж Наполеона. В этот самый день Ростов, пользуясь темнотой, чтобы не быть узнанным, в статском платье, приехал в Тильзит и вошел в квартиру Жилинского и Бориса. | On the evening of the twenty-fourth of June, Count Zhilinski arranged a supper for his French friends. The guest of honor was an aide-de-camp of Napoleon’s, there were also several French officers of the Guard, and a page of Napoleon’s, a young lad of an old aristocratic French family. That same day, Rostov, profiting by the darkness to avoid being recognized in civilian dress. came to Tilsit and went to the lodging occupied by Boris and Zhilinski. |
| В Ростове, так же как и во всей армии, из которой он приехал, еще далеко не совершился в отношении Наполеона и французов, из врагов сделавшихся друзьями, тот переворот, который произошел в главной квартире и в Борисе. Все еще продолжали в армии испытывать прежнее смешанное чувство злобы, презрения и страха к Бонапарте и французам. Еще недавно Ростов, разговаривая с платовским казачьим офицером, спорил о том, что ежели бы Наполеон был взят в плен, то с ним бы обратились не как с государем, а как с преступником. Еще недавно на дороге, встретившись с французским раненым полковником. Ростов разгорячился, доказывая ему, что не может быть мира между законным государем и преступником Бонапартом. Поэтому Ростова странно поразил в квартире Бориса вид французских офицеров в тех самых мундирах, на которые он привык совсем иначе смотреть из фланкерской цепи. Как только он увидал высунувшегося из двери французского офицера, это чувство войны, враждебности, которое он всегда испытывал при виде неприятеля, вдруг охватило его. Он остановился на пороге и по-русски спросил, тут ли живет Друбецкой. Борис, заслышав чужой голос в передней, вышел к нему навстречу. Лицо его в первую минуту, когда он узнал Ростова, выразило досаду. | Rostov, in common with the whole army from which he came, was far from having experienced the change of feeling toward Napoleon and the French – who from being foes had suddenly become friends – that had taken place at headquarters and in Boris. In the army, Bonaparte and the French were still regarded with mingled feelings of anger, contempt, and fear. Only recently, talking with one of Platov’s Cossack officers, Rostov had argued that if Napoleon were taken prisoner he would be treated not as a sovereign, but as a criminal. Quite lately, happening to meet a wounded French colonel on the road, Rostov had maintained with heat that peace was impossible between a legitimate sovereign and the criminal Bonaparte. Rostov was therefore unpleasantly struck by the presence of French officers in Boris’ lodging, dressed in uniforms he had been accustomed to see from quite a different point of view from the outposts of the flank. As soon as he noticed a French officer, who thrust his head out of the door, that warlike feeling of hostility which he always experienced at the sight of the enemy suddenly seized him. He stopped at the threshold and asked in Russian whether Drubetskoy lived there. Boris, hearing a strange voice in the anteroom, came out to meet him. An expression of annoyance showed itself for a moment on his face on first recognizing Rostov. |
| — Ах, это ты, очень рад, очень рад тебя видеть, — сказал он однако, улыбаясь и подвигаясь к нему. Но Ростов заметил первое его движение. | “Ah, it’s you? Very glad, very glad to see you,” he said, however, coming toward him with a smile. But Rostov had noticed his first impulse. |
| — Я не вовремя, кажется, — сказал он, — я бы не приехал, но мне дело есть, — сказал он холодно… | “I’ve come at a bad time I think. I should not have come, but I have business,” he said coldly. |
| — Нет, я только удивляюсь, как ты из полка приехал. Dans un moment je suis à vous 4, — обратился он на голос, звавший его. | “No, I only wonder how you managed to get away from your regiment. Dans un moment je suis a vous,”* he said, answering someone who called him. |
| *”In a minute I shall be at your disposal.” | |
| — Я вижу, что я не вовремя, — повторил Ростов. | “I see I’m intruding,” Rostov repeated. |
| Выражение досады уже исчезло на лице Бориса; видимо, обдумав и решив, что ему делать, он с особенным спокойствием взял его за обе руки и повел в соседнюю комнату. Глаза Бориса, спокойно и твердо глядевшие на Ростова, были как будто застланы чем-то, как будто какая-то заслонка — синие очки общежития были надеты на них. Так казалось Ростову. | The look of annoyance had already disappeared from Boris’ face: having evidently reflected and decided how to act, he very quietly took both Rostov’s hands and led him into the next room. His eyes, looking serenely and steadily at Rostov, seemed to be veiled by something, as if screened by blue spectacles of conventionality. So it seemed to Rostov. |
| — Ах, полно, пожалуйста, можешь ли ты быть не вовремя, — сказал Борис. Борис ввел его в комнату, где был накрыт ужин, познакомил с гостями, назвав его и объяснив, что он был не штатский, но гусарский офицер, его старый приятель. — Граф Жилинский, le comte N. N., le capitaine S. S. 5, — называл он гостей. Ростов нахмуренно глядел на французов, неохотно раскланивался и молчал. | “Oh, come now! As if you could come at a wrong time!” said Boris, and he led him into the room where the supper table was laid and introduced him to his guests, explaining that he was not a civilian, but an hussar officer, and an old friend of his. “Count Zhilinski – le Comte N. N. – le Capitaine S. S.,” said he, naming his guests. Rostov looked frowningly at the Frenchmen, bowed reluctantly, and remained silent. |
| Жилинский, видимо, не радостно принял это новое русское лицо в свой кружок и ничего не сказал Ростову. Борис, казалось, не замечал происшедшего стеснения от появления нового лица и с тем же приятным спокойствием и застланностью в глазах, с которыми он встретил Ростова, старался оживить разговор. Один из французов обратился с обыкновенной французской учтивостью к упорно молчавшему Ростову и сказал ему, что, вероятно, для того, чтобы увидать императора, он приехал в Тильзит. | Zhilinski evidently did not receive this new Russian person very willingly into his circle and did not speak to Rostov. Boris did not appear to notice the constraint the newcomer produced and, with the same pleasant composure and the same veiled look in his eyes with which he had met Rostov, tried to enliven the conversation. One of the Frenchmen, with the politeness characteristic of his countrymen, addressed the obstinately taciturn Rostov, saying that the latter had probably come to Tilsit to see the Emperor. |
| — Нет, у меня есть дело, — коротко отвечал Ростов. | “No, I came on business,” replied Rostov, briefly. |
| Ростов сделался не в духе тотчас же после того, как он заметил неудовольствие на лице Бориса, и, как это всегда бывает с людьми, которые не в духе, ему казалось, что все неприязненно смотрят на него и что всем он мешает. И действительно, он мешал всем и один оставался вне вновь завязавшегося общего разговора. «И зачем он сидит тут?» — говорили взгляды, которые бросали на него гости. Он встал и подошел к Борису. | Rostov had been out of humor from the moment he noticed the look of dissatisfaction on Boris’ face, and as always happens to those in a bad humor, it seemed to him that everyone regarded him with aversion and that he was in everybody’s way. He really was in their way, for he alone took no part in the conversation which again became general. The looks the visitors cast on him seemed to say: “And what is he sitting here for?” He rose and went up to Boris. |
| — Однако я тебя стесняю, — сказал он ему тихо, — пойдем поговорим о деле, и я уйду. | “Anyhow, I’m in your way,” he said in a low tone. “Come and talk over my business and I’ll go away.” |
| — Да нет, нисколько, — сказал Борис. — А ежели ты устал, пойдем в мою комнату и ложись отдохни. | “Oh, no, not at all,” said Boris. “But if you are tired, come and lie down in my room and have a rest.” |
| — И в самом деле… | “Yes, really…” |
| Они вошли в маленькую комнатку, где спал Борис. Ростов, не садясь, тотчас же с раздражением — как будто Борис был в чем-нибудь виноват перед ним — начал ему рассказывать дело Денисова, спрашивая, хочет ли и может ли он просить о Денисове через своего генерала у государя и через него передать письмо. Когда они остались вдвоем, Ростов в первый раз убедился, что ему неловко было смотреть в глаза Борису. Борис, заложив ногу на ногу и поглаживая левой рукой тонкие пальцы правой руки, слушал Ростова, как слушает генерал доклад подчиненного, то глядя в сторону, то с тою же застланностию во взгляде, прямо глядя в глаза Ростову. Ростову всякий раз при этом становилось неловко, и он опускал глаза. | They went into the little room where Boris slept. Rostov, without sitting down, began at once, irritably (as if Boris were to blame in some way) telling him about Denisov’s affair, asking him whether, through his general, he could and would intercede with the Emperor on Denisov’s behalf and get Denisov’s petition handed in. When he and Boris were alone, Rostov felt for the first time that he could not look Boris in the face without a sense of awkwardness. Boris, with one leg crossed over the other and stroking his left hand with the slender fingers of his right, listened to Rostov as a general listens to the report of a subordinate, now looking aside and now gazing straight into Rostov’s eyes with the same veiled look. Each time this happened Rostov felt uncomfortable and cast down his eyes. |
| — Я слыхал про такого рода дела и знаю, что государь очень строг в этих случаях. Я думаю, надо бы не доводить до его величества. По-моему, лучше бы прямо просить корпусного командира… Но вообще я думаю… | “I have heard of such cases and know that His Majesty is very severe in such affairs. I think it would be best not to bring it before the Emperor, but to apply to the commander of the corps…. But in general, I think…” |
| — Так ты ничего не хочешь сделать, так и скажи! — закричал почти Ростов, не глядя в глаза Борису. | “So you don’t want to do anything? Well then, say so!” Rostov almost shouted, not looking Boris in the face. |
| Борис улыбнулся. | Boris smiled. |
| — Напротив, я сделаю что могу, только я думал… | “On the contrary, I will do what I can. Only I thought…” |
| В это время в двери послышался голос Жилинского, звавший Бориса. | At that moment Zhilinski’s voice was heard calling Boris. |
| — Ну, иди, иди, — сказал Ростов, и, отказавшись от ужина и оставшись один в маленькой комнатке, он долго ходил в ней взад и вперед и слушал веселый французский говор из соседней комнаты. | “Well then, go, go, go…” said Rostov, and refusing supper and remaining alone in the little room, he walked up and down for a long time, hearing the lighthearted French conversation from the next room. |
| XX | XX |
| Ростов приехал в Тильзит в день, менее всего удобный для ходатайства за Денисова. Самому ему нельзя было идти к дежурному генералу, так как он был во фраке и без разрешения начальства приехал в Тильзит, а Борис, ежели бы даже и хотел, не мог сделать этого на другой день после приезда Ростова. В тот день, 27-го июня, были подписаны первые условия мира. Императоры поменялись орденами: Александр получил Почетного легиона, а Наполеон Андрея 1-й степени, и в этот день был назначен обед Преображенскому батальону, который давал ему батальон французской гвардии. Государи должны были присутствовать на этом банкете.Ростову было так неловко и неприятно с Борисом, что, когда после ужина Борис заглянул к нему, он притворился спящим и на другой день рано утром, стараясь не видеть, ушел из дома. Во фраке и круглой шляпе Николай бродил по городу, разглядывая французов и их мундиры, разглядывая улицы и дома, где жили русский и французский императоры. На площади он видел расставляемые столы и приготовления к обеду, на улицах видел перекинутые драпировки с знаменами русских и французских цветов и огромные вензеля А. и N. В окнах домов были тоже знамена и вензеля. | Rostov had come to Tilsit the day least suitable for a petition on Denisov’s behalf. He could not himself go to the general in attendance as he was in mufti and had come to Tilsit without permission to do so, and Boris, even had he wished to, could not have done so on the following day. On that day, June 27, the preliminaries of peace were signed. The Emperors exchanged decorations: Alexander received the Cross of the Legion of Honor and Napoleon the Order of St. Andrew of the First Degree, and a dinner had been arranged for the evening, given by a battalion of the French Guards to the Preobrazhensk battalion. The Emperors were to be present at that banquet. Rostov felt so ill at ease and uncomfortable with Boris that, when the latter looked in after supper, he pretended to be asleep, and early next morning went away, avoiding Boris. In his civilian clothes and a round hat, he wandered about the town, staring at the French and their uniforms and at the streets and houses where the Russian and French Emperors were staying. In a square he saw tables being set up and preparations made for the dinner; he saw the Russian and French colors draped from side to side of the streets, with hugh monograms A and N. In the windows of the houses also flags and bunting were displayed. |
| «Борис не хочет помочь мне, да и я не хочу обращаться к нему. Это дело решенное, — думал Николай, — между нами все кончено, но я не уеду отсюда, не сделав все, что могу, для Денисова и, главное, не передав письма государю. Государю?! Он тут!» — думал Ростов, подходя невольно опять к дому, занимаемому Александром.У дома этого стояли верховые лошади и съезжалась свита, видимо, приготовляясь к выезду государя. | “Boris doesn’t want to help me and I don’t want to ask him. That’s settled,” thought Nicholas. “All is over between us, but I won’t leave here without having done all I can for Denisov and certainly not without getting his letter to the Emperor. The Emperor!… He is here!” thought Rostov, who had unconsciously returned to the house where Alexander lodged. Saddled horses were standing before the house and the suite were assembling, evidently preparing for the Emperor to come out. |
| «Всякую минуту я могу увидеть его, — думал Ростов. — Если бы только я мог прямо передать ему письмо и сказать все… неужели меня бы арестовали за фрак? Не может быть! Он бы понял, на чьей стороне справедливость. Он все понимает, все знает. Кто же может быть справедливее и великодушнее его? Ну, да ежели бы меня и арестовали бы за то, что я здесь, что ж за беда? — думал он, глядя на офицера, входившего в дом, занимаемый государем. — Ведь вот всходят же. Э! все вздор! Пойду и подам сам письмо государю: тем хуже будет для Друбецкого, который довел меня до этого». И вдруг с решительностью, которой он сам не ждал от себя, Ростов, ощупав письмо в кармане, пошел прямо к дому, занимаемому государем. Akirill.com | “I may see him at any moment,” thought Rostov. “If only I were to hand the letter direct to him and tell him all… could they really arrest me for my civilian clothes? Surely not! He would understand on whose side justice lies. He understands everything, knows everything. Who can be more just, more magnanimous than he? And even if they did arrest me for being here, what would it matter?” thought he, looking at an officer who was entering the house the Emperor occupied. “After all, people do go in…. It’s all nonsense! I’ll go in and hand the letter to the Emperor myself so much the worse for Drubetskoy who drives me to it!” And suddenly with a determination he himself did not expect, Rostov felt for the letter in his pocket and went straight to the house. |
| «Нет, теперь уже не упущу случая, как после Аустерлица, — думал он, ожидая всякую секунду встретить государя и чувствуя прилив крови к сердцу при этой мысли. — Упаду в ноги и буду просить его. Он поднимет, выслушает и еще поблагодарит меня». «Я счастлив, когда могу сделать добро, но исправить несправедливость есть величайшее счастье», — воображал Ростов слова, которые скажет ему государь. И он пошел мимо любопытно смотревших на него на крыльцо занимаемого государем дома. | “No, I won’t miss my opportunity now, as I did after Austerlitz,” he thought, expecting every moment to meet the monarch, and conscious of the blood that rushed to his heart at the thought. “I will fall at his feet and beseech him. He will lift me up, will listen, and will even thank me. ‘I am happy when I can do good, but to remedy injustice is the greatest happiness,’” Rostov fancied the sovereign saying. And passing people who looked after him with curiosity, he entered the porch of the Emperor’s house. |
| С крыльца широкая лестница вела прямо наверх; направо видна была затворенная дверь. Внизу под лестницей была дверь в нижний этаж. | A broad staircase led straight up from the entry, and to the right he saw a closed door. Below, under the staircase, was a door leading to the lower floor. |
| — Кого вам? — спросил кто-то. | “Whom do you want?” someone inquired. |
| — Подать письмо, просьбу его величеству, — сказал Николай с дрожанием голоса. | “To hand in a letter, a petition, to His Majesty,” said Nicholas, with a tremor in his voice. |
| — Просьба — к дежурному, пожалуйте сюда (ему указали на дверь внизу). Только не примут. | “A petition? This way, to the officer the officer on duty” (he was shown the door leading downstairs), “only it won’t be accepted.” |
| Услыхав этот равнодушный голоса, Ростов испугался того, что он делал, мысль встретить всякую минуту государя так соблазнительна и оттого так страшна была для него, что он готов был бежать, но камер-фурьер, встретивший его, отворил ему дверь в дежурную, и Ростов вошел. | On hearing this indifferent voice, Rostov grew frightened at what he was doing; the thought of meeting the Emperor at any moment was so fascinating and consequently so alarming that he was ready to run away, but the official who had questioned him opened the door, and Rostov entered. |
| Невысокий полный человек, лет тридцати, в белых панталонах, ботфортах и в одной, видно, только что надетой, батистовой рубашке, стоял в этой комнате; камердинер застегивал ему сзади шитые шелком прекрасные новые помочи, которые почему-то заметил Ростов. Человек этот разговаривал с кем-то бывшим в другой комнате. | A short stout man of about thirty, in white breeches and high boots and a batiste shirt that he had evidently only just put on, standing in that room, and his valet was buttoning on to the back of his breeches a new pair of handsome silk-embroidered braces that, for some reason, attracted Rostov’s attention. This man was was speaking to someone in the adjoining room. |
| — Bien faite et la beauté du diable 1, — говорил этот человек и, увидав Ростова, перестал говорить и нахмурился. | “A good figure and in her first bloom,” he was saying, but on seeing Rostov, he stopped short and frowned. |
| — Что вам угодно? Просьба?.. | “What is it? A petition?” |
| — Qu’est ce que c’est? 2 — спросил кто-то из другой комнаты. | “What is it?” asked the person in the other room. |
| — Encore un pétitionnaire 3, — отвечал человек в помочах. | “Another petitioner,” answered the man with the braces. |
| — Скажите ему, что после. Сейчас выйдет, надо ехать. | “Tell him to come later. He’ll be coming out directly, we must go.” |
| — После, после, завтра. Поздно… | “Later… later! Tomorrow. It’s too late…” |
| Ростов повернулся и хотел выйти, но человек в помочах остановил его. | Rostov turned and was about to go, but the man in the braces stopped him. |
| — От кого? Вы кто? | “Whom have you come from? Who are you?” |
| — От майора Денисова, — отвечал Ростов. | “I come from Major Denisov,” answered Rostov. |
| — Вы кто? офицер? | “Are you an officer?” |
| — Поручик, граф Ростов. | “Lieutenant Count Rostov.” |
| — Какая смелость! По команде подайте. А сами идите, идите… — И он стал надевать подаваемый камердинером мундир. | “What audacity! Hand it in through your commander. And go along with you… go,” and he continued to put on the uniform the valet handed him. |
| Ростов вышел опять в сени и заметил, что на крыльце стало уже много офицеров и генералов в полной парадной форме, мимо которых ему надо было пройти. | Rostov went back into the hall and noticed that in the porch there were many officers and generals in full parade uniform, whom he had to pass. |
| Проклиная свою смелость, замирая от мысли, что всякую минуту он может встретить государя и при нем быть осрамлен и выслан под арест, понимая вполне всю неприличность своего поступка и раскаиваясь в нем, Ростов, опустив глаза, пробирался вон из дома, окруженного толпой блестящей свиты, когда чей-то знакомый голос окликнул его и чья-то рука остановила его. | Cursing his temerity, his heart sinking at the thought of finding himself at any moment face to face with the Emperor and being put to shame and arrested in his presence, fully alive now to the impropriety of his conduct and repenting of it, Rostov, with downcast eyes, was making his way out of the house through the brilliant suite when a familiar voice called him and a hand detained him. |
| — Вы, батюшка, что тут делаете во фраке? — спросил его басистый голос. | “What are you doing here, sir, in civilian dress?” asked a deep voice. |
| Это был кавалерийский генерал, в эту кампанию заслуживший особую милость государя, бывший начальник дивизии, в которой служил Ростов. | It was a cavalry general who had obtained the Emperor’s special favor during this campaign, and who had formerly commanded the division in which Rostov was serving. |
| Ростов испуганно начал оправдываться, но, увидав добродушно-шутливое лицо генерала, отойдя к стороне, взволнованным голосом передал ему все дело, прося заступить за известного генералу Денисова. Генерал, выслушав Ростова, серьезно покачал головой. | Rostov, in dismay, began justifying himself, but seeing the kindly, jocular face of the general, he took him aside and in an excited voice told him the whole affair, asking him to intercede for Denisov, whom the general knew. Having heard Rostov to the end, the general shook his head gravely. |
| — Жалко, жалко молодца; давай письмо. | “I’m sorry, sorry for that fine fellow. Give me the letter.” |
| Едва Ростов успел передать письмо и рассказать все дело Денисова, как с лестницы застучали быстрые шаги со шпорами, и генерал, отойдя от него, подвинулся к крыльцу. Господа свиты государя сбежали с лестницы и пошли к лошадям. Берейтор Эне, тот самый, который был в Аустерлице, подвел лошадь государя, и на лестнице послышался легкий скрип шагов, который сейчас узнал Ростов. Забыв опасность быть узнанным, Ростов подвинулся с несколькими любопытными из жителей к самому крыльцу и опять, после двух лет, он увидел те же обожаемые им черты, то же лицо, тот же взгляд, ту же походку, то же соединение величия и кротости… И чувство восторга и любви к государю с прежнею силою воскресло в душе Ростова. Государь в Преображенском мундире, в белых лосинах и высоких ботфортах, со звездой, которую не знал Ростов (это была Légion d’Honneur 4), вышел на крыльцо, держа шляпу под рукой и надевая перчатку. Он остановился, оглядываясь и все освещая вокруг себя своим взглядом. Кое-кому из генералов он сказал несколько слов. Он узнал тоже бывшего начальника дивизии Ростова, улыбнулся ему и подозвал его к себе. | Hardly had Rostov handed him the letter and finished explaining Denisov’s case, when hasty steps and the jingling of spurs were heard on the stairs, and the general, leaving him, went to the porch. The gentlemen of the Emperor’s suite ran down the stairs and went to their horses. Hayne, the same groom who had been at Austerlitz, led up the Emperor’s horse, and the faint creak of a footstep Rostov knew at once was heard on the stairs. Forgetting the danger of being recognized, Rostov went close to the porch, together with some inquisitive civilians, and again, after two years, saw those features he adored: that same face and same look and step, and the same union of majesty and mildness…. And the feeling of enthusiasm and love for his sovereign rose again in Rostov’s soul in all its old force. In the uniform of the Preobrazhensk regiment – white chamois-leather breeches and high boots – and wearing a star Rostov did not know (it was that of the Legion d’honneur), the monarch came out into the porch, putting on his gloves and carrying his hat under his arm. He stopped and looked about him, brightening everything around by his glance. He spoke a few words to some of the generals, and, recognizing the former commander of Rostov’s division, smiled and beckoned to him. |
| Вся свита отступила, и Ростов видел, как генерал этот что-то довольно долго говорил государю. | All the suite drew back and Rostov saw the general talking for some time to the Emperor. |
| Государь сказал ему несколько слов и сделал шаг, чтобы подойти к лошади. Опять толпа свиты и толпа улицы, в которой был Ростов, придвинулась к государю. Остановившись у лошади и взявшись рукою за седло, государь обратился к кавалерийскому генералу и сказал громко, очевидно, с желанием, чтобы все слышали его. | The Emperor said a few words to him and took a step toward his horse. Again the crowd of members of the suite and street gazers (among whom was Rostov) moved nearer to the Emperor. Stopping beside his horse, with his hand on the saddle, the Emperor turned to the cavalry general and said in a loud voice, evidently wishing to be heard by all: |
| — Не могу, генерал, и потому не могу, что закон сильнее меня, — сказал государь и занес ногу в стремя. Генерал почтительно наклонил голову, государь сел и поехал галопом по улице. Ростов, не помня себя от восторга, с толпою побежал за ним. | “I cannot do it, General. I cannot, because the law is stronger than I,” and he raised his foot to the stirrup. The general bowed his head respectfully, and the monarch mounted and rode down the street at a gallop. Beside himself with enthusiasm, Rostov ran after him with the crowd. |
| XXI | XXI |
| На площади, куда поехал государь, стояли лицом к лицу справа батальон преображенцев, слева батальон французской гвардии в медвежьих шапках.В то время как государь подъезжал к одному флангу батальонов, сделавших на караул, к противоположному флангу подскакивала другая толпа всадников, и впереди их Ростов узнал Наполеона. Это не мог быть никто другой. Он ехал галопом, в маленькой шляпе, с андреевской лентой через плечо, в раскрытом над белым камзолом синем мундире, на необыкновенно породистой арабской серой лошади, на малиновом, золотом шитом чепраке. Подъехав к Александру, он приподнял шляпу, и при этом движении кавалерийский глаз Ростова не мог не заметить, что Наполеон дурно и нетвердо сидел на лошади. Батальоны закричали: «Ура» и «Vive l’Empereur!» 1 Наполеон что-то сказал Александру. Оба императора слезли с лошадей и взяли друг друга за руки. На лице Наполеона была неприятно-притворная улыбка. Александр с ласковым выражением что-то говорил ему. | The Emperor rode to the square where, facing one another, a battalion of the Preobrazhensk regiment stood on the right and a battalion of the French Guards in their bearskin caps on the left. As the Tsar rode up to one flank of the battalions, which presented arms, another group of horsemen galloped up to the opposite flank, and at the head of them Rostov recognized Napoleon. It could be no one else. He came at a gallop, wearing a small hat, a blue uniform open over a white vest, and the St. Andrew ribbon over his shoulder. He was riding a very fine thoroughbred gray Arab horse with a crimson gold-embroidered saddlecloth. On approaching Alexander he raised his hat, and as he did so, Rostov, with his cavalryman’s eye, could not help noticing that Napoleon did not sit well or firmly in the saddle. The battalions shouted “Hurrah!” and “Vive l’Empereur!” Napoleon said something to Alexander, and both Emperors dismounted and took each other’s hands. Napoleon’s face wore an unpleasant and artificial smile. Alexander was saying something affable to him. |
| Ростов, не спуская глаз, несмотря на топтание лошадьми французских жандармов, осаживавших толпу, следил за каждым движением императора Александра и Бонапарте. Его, как неожиданность, поразило то, что Александр держал себя как равный с Бонапарте и что Бонапарте совершенно свободно, будто эта близость с государем естественна и привычна ему, как равный обращался с русским царем. | In spite of the trampling of the French gendarmes’ horses, which were pushing back the crowd, Rostov kept his eyes on every movement of Alexander and Bonaparte. It struck him as a surprise that Alexander treated Bonaparte as an equal and that the latter was quite at ease with the Tsar, as if such relations with an Emperor were an everyday matter to him. |
| Александр и Наполеон с длинным хвостом свиты подошли к правому флангу Преображенского батальона, прямо на толпу, которая стояла тут. Толпа очутилась неожиданно так близко к императорам, что Ростову, стоявшему в передних рядах ее, стало страшно, как бы его не узнали. | Alexander and Napoleon, with the long train of their suites, approached the right flank of the Preobrazhensk battalion and came straight up to the crowd standing there. The crowd unexpectedly found itself so close to the Emperors that Rostov, standing in the front row, was afraid he might be recognized. |
| — Sire, je vous demande la permission de donner la Légion d’Honneur au plus brave de vos soldats 2, — сказал резкий, точный голос, договаривающий каждую букву. | “Sire, I ask your permission to present the Legion of Honor to the bravest of your soldiers,” said a sharp, precise voice, articulating every letter. |
| Это говорил малый ростом Бонапарте, снизу прямо глядя в глаза Александру. Александр внимательно слушал то, что ему говорили, и, наклонив голову, приятно улыбнулся. | This was said by the undersized Napoleon, looking up straight into Alexander’s eyes. Alexander listened attentively to what was said to him and, bending his head, smiled pleasantly. |
| — A celui qui s’est le plus vaillament conduit dans cette dernière guerre 3, — прибавил Наполеон, отчеканивая каждый слог, с возмутительным для Ростова спокойствием и уверенностью оглядывая ряды русских, вытянувшихся перед ним солдат, всё держащих на караул и неподвижно глядящих в лицо своего императора. | “To him who has borne himself most bravely in this last war,” added Napoleon, accentuating each syllable, as with a composure and assurance exasperating to Rostov, he ran his eyes over the Russian ranks drawn up before him, who all presented arms with their eyes fixed on their Emperor. |
| — Votre majesté me permettra-t-elle de demander l’avis du colonel 4, — сказал Александр и сделал несколько поспешных шагов к князю Козловскому, командиру батальона. Бонапарте между тем стал снимать перчатку с белой маленькой руки и, разорвав ее, бросил. Адъютант, сзади торопливо бросившись вперед, поднял ее. | “Will Your Majesty allow me to consult the colonel?” said Alexander and took a few hasty steps toward Prince Kozlovski, the commander of the battalion. Bonaparte meanwhile began taking the glove off his small white hand, tore it in doing so, and threw it away. An aide-de-camp behind him rushed forward and picked it up. |
| — Кому дать? — не громко, по-русски спросил император Александр у Козловского. | “To whom shall it be given?” the Emperor Alexander asked Koslovski, in Russian in a low voice. |
| — Кому прикажете, ваше величество. | “To whomever Your Majesty commands.” |
| Государь недовольно поморщился и, оглянувшись, сказал: | The Emperor knit his brows with dissatisfaction and, glancing back, remarked: |
| — Да ведь надобно же отвечать ему. | “But we must give him an answer.” |
| Козловский с решительным видом оглянулся на ряды и в этом взгляде захватил и Ростова. | Kozlovski scanned the ranks resolutely and included Rostov in his scrutiny. |
| «Уж не меня ли?» — подумал Ростов. | “Can it be me?” thought Rostov. |
| — Лазарев! — нахмурившись, прокомандовал полковник; и первый по ранжиру солдат, Лазарев, бойко вышел вперед. | “Lazarev!” the colonel called, with a frown, and Lazarev, the first soldier in the rank, stepped briskly forward. |
| — Куда ж ты? Тут стой! — зашептали голоса на Лазарева, не знавшего куда ему идти. Лазарев остановился, испуганно покосившись на полковника, и лицо его дрогнуло, как это бывает с солдатами, вызываемыми перед фронт. | “Where are you off to? Stop here!” voices whispered to Lazarev who did not know where to go. Lazarev stopped, casting a sidelong look at his colonel in alarm. His face twitched, as often happens to soldiers called before the ranks. |
| Наполеон чуть поворотил голову назад и отвел назад свою маленькую пухлую ручку, как будто желая взять что-то. Лица его свиты, догадавшись в ту же секунду, в чем дело, засуетились, зашептались, передавая что-то один другому, и паж, тот самый, которого вчера видел Ростов у Бориса, выбежал вперед и, почтительно наклонившись над протянутой рукой и не заставив ее дожидаться ни одной секунды, вложил в нее орден на красной ленте. Наполеон, не глядя, сжал два пальца. Орден очутился между ними. Наполеон подошел к Лазареву, который, выкатывая глаза, упорно продолжал смотреть только на своего государя, и оглянулся на императора Александра, показывая этим, что то, что он делал теперь, он делал для своего союзника. Маленькая белая рука с орденом дотронулась до пуговицы солдата Лазарева. Как будто Наполеон знал, что для того, чтобы навсегда этот солдат был счастлив, награжден и отличен от всех в мире, нужно было только, чтоб его, Наполеонова, рука удостоила дотронуться до груди солдата. Наполеон только приложил крест к груди Лазарева и, пустив руку, обратился к Александру, как будто он знал, что крест должен прилипнуть к груди Лазарева. Крест действительно прилип, потому что и русские и французские услужливые руки, мгновенно подхватив крест, прицепили его к мундиру. Лазарев мрачно взглянул на маленького человека с белыми руками, который что-то сделал над ним, и, продолжая неподвижно держать на караул, опять прямо стал глядеть в глаза Александру, как будто он спрашивал Александра: все ли еще стоять ему, или не прикажут ли ему пройтись теперь, или, может быть, еще что-нибудь сделать? Но ему ничего не приказывали, и он довольно долго оставался в этом неподвижном состоянии. | Napoleon slightly turned his head, and put his plump little hand out behind him as if to take something. The members of his suite, guessing at once what he wanted, moved about and whispered as they passed something from one to another, and a page – the same one Rostov had seen the previous evening at Boris’ – ran forward and, bowing respectfully over the outstretched hand and not keeping it waiting a moment, laid in it an Order on a red ribbon. Napoleon, without looking, pressed two fingers together and the badge was between them. Then he approached Lazarev (who rolled his eyes and persistently gazed at his own monarch), looked round at the Emperor Alexander to imply that what he was now doing was done for the sake of his ally, and the small white hand holding the Order touched one of Lazarev’s buttons. It was as if Napoleon knew that it was only necessary for his hand to deign to touch that soldier’s breast for the soldier to be forever happy, rewarded, and distinguished from everyone else in the world. Napoleon merely laid the cross on Lazarev’s breast and, dropping his hand, turned toward Alexander as though sure that the cross would adhere there. And it really did. Officious hands, Russian and French, immediately seized the cross and fastened it to the uniform. Lazarev glanced morosely at the little man with white hands who was doing something to him and, still standing motionless presenting arms, looked again straight into Alexander’s eyes, as if asking whether he should stand there, or go away, or do something else. But receiving no orders, he remained for some time in that rigid position. |
| Государи сели верхами и уехали. Преображенцы, расстроивая ряды, перемешались с французскими гвардейцами и сели за столы, приготовленные для них. | The Emperors remounted and rode away. The Preobrazhensk battalion, breaking rank, mingled with the French Guards and sat down at the tables prepared for them. |
| Лазарев сидел на почетном месте; его обнимали, поздравляли и жали ему руки русские и французские офицеры. Толпы офицеров и народа подходили, чтобы только посмотреть на Лазарева. Гул говора русского, французского и хохота стоял на площади вокруг столов. Два офицера с раскрасневшимися лицами, веселые и счастливые, прошли мимо его. | Lazarev sat in the place of honor. Russian and French officers embraced him, congratulated him, and pressed his hands. Crowds of officers and civilians drew near merely to see him. A rumble of Russian and French voices and laughter filled the air round the tables in the square. Two officers with flushed faces, looking cheerful and happy, passed by Rostov. |
| — Каково, брат, угощенье, — все на серебре, — сказал один. — Лазарева видел? | “What d’you think of the treat? All on silver plate,” one of them was saying. “Have you seen Lazarev?” |
| — Видел. | “I have.” |
| — Завтра, говорят, преображенцы их угащивать будут. | “Tomorrow, I hear, the Preobrazhenskis will give them a dinner.” |
| — Нет, Лазареву-то какое счастье! тысячу двести франков пожизненного пенсиона. | “Yes, but what luck for Lazarev! Twelve hundred francs’ pension for life.” |
| — Вот так шапка, ребята! — кричал преображенец, надевая мохнатую шапку француза. | “Here’s a cap, lads!” shouted a Preobrazhensk soldier, donning a shaggy French cap. |
| — Чудо как хорошо, прелесть! | “It’s a fine thing! First-rate!” |
| — Ты слышал отзыв? — сказал гвардейский офицер другому. — Третьего дня было Napoléon, France, bravoure 5, вчера Alexandre, Russie, grandeur 6; один день наш государь дает отзыв, а другой день Наполеон. Завтра государь пошлет Георгия самому храброму из французских гвардейцев. Нельзя же! Должен ответить тем же.Борис с своим товарищем Жилинским тоже пришел посмотреть на банкет преображенцев. Возвращаясь назад, Борис заметил Ростова, который стоял у угла дома. | “Have you heard the password?” asked one Guards’ officer of another. “The day before yesterday it was ‘Napoleon, France, bravoure’; yesterday, ‘Alexandre, Russie, grandeur.’ One day our Emperor gives it and next day Napoleon. Tomorrow our Emperor will send a St. George’s Cross to the bravest of the French Guards. It has to be done. He must respond in kind.” Boris, too, with his friend Zhilinski, came to see the Preobrazhensk banquet. On his way back, he noticed Rostov standing by the corner of a house. |
| — Ростов! здравствуй; мы и не видались, — сказал он ему и не мог удержаться, чтобы не спросить у него, что с ним сделалось: так странно-мрачно и расстроенно было лицо Ростова. | “Rostov! How d’you do? We missed one another,” he said, and could not refrain from asking what was the matter, so strangely dismal and troubled was Rostov’s face. |
| — Ничего, ничего, — отвечал Ростов. | “Nothing, nothing,” replied Rostov. |
| — Ты зайдешь? | “You’ll call round?” |
| — Да, зайду. | “Yes, I will.” |
| Ростов долго стоял у угла, издалека глядя на пирующих. В уме его происходила мучительная работа, которую он никак не мог довести до конца. В душе поднимались страшные сомненья. То ему вспоминался Денисов с своим изменившимся выражением, с своею покорностью и весь госпиталь с этими оторванными руками и ногами, с этой грязью и болезнями. Ему так живо казалось, что он теперь чувствует этот больничный запах мертвого тела, что он оглядывался, чтобы понять, откуда мог происходить этот запах. То ему вспоминался этот самодовольный Бонапарте с своей белой ручкой, который был теперь император, которого любит и уважает император Александр. Для чего же оторванные руки, ноги, убитые люди? То вспоминался ему награжденный Лазарев и Денисов, наказанный и непрощенный. Он заставал себя на таких странных мыслях, что пугался их. | Rostov stood at that corner for a long time, watching the feast from a distance. a distance. In his mind, a painful process was going on which he could not bring to a conclusion. Terrible doubts rose in his soul. Now he remembered Denisov with his changed expression, his submission, and the whole hospital, with arms and legs torn off and its dirt and disease. So vividly did he recall that hospital stench of dead flesh that he looked round to see where the smell came from. Next he thought of that self-satisfied Bonaparte, with his small white hand, who was now an Emperor, liked and respected by Alexander. Then why those severed arms and legs and those dead men?… Then again he thought of Lazarev rewarded and Denisov punished and unpardoned. He caught himself harboring such strange thoughts that he was frightened. |
| Запах еды преображенцев и голод вызвали его из этого состояния; надо было поесть что-нибудь, прежде чем уехать. Он пошел к гостинице, которую видел утром. В гостинице он застал так много народу и офицеров, так же, как и он, приехавших в штатских платьях, что он насилу добился обеда. Два офицера одной с ним дивизии присоединились к нему. Разговор, естественно, зашел о мире. Офицеры, товарищи Ростова, как и большая часть армии, были недовольны миром, заключенным после Фридланда. Говорили, что, еще бы подержаться, Наполеон бы пропал, что у него в войсках ни сухарей, ни зарядов уж не было. Николай молча ел и преимущественно пил. Он выпил один две бутылки вина. Внутренняя поднявшаяся в нем работа, не разрешаясь, все так же томила его. Он боялся предаваться своим мыслям и не мог отстать от них. Вдруг на слова одного из офицеров, что обидно смотреть на французов, Ростов начал кричать с горячностью, ничем не оправданною и потому очень удивившею офицеров. | The smell of the food the Preobrazhenskis were eating and a sense of hunger recalled him from these reflections; he had to get something to eat before going away. He went to a hotel he had noticed that morning. There he found so many people, among them officers who, like himself, had come in civilian clothes, that he had difficulty in getting a dinner. Two officers of his own division joined him. The conversation naturally turned on the peace. The officers, his comrades, like most of the army, were dissatisfied with the peace concluded after the battle of Friedland. They said that had we held out a little longer Napoleon would have been done for, as his troops had neither provisions nor ammunition. Nicholas ate and drank (chiefly the latter) in silence. He finished a couple of bottles of wine by himself. The process in his mind went on tormenting him without reaching a conclusion. He feared to give way to his thoughts, yet could not get rid of them. Suddenly, on one of the officers’ saying that it was humiliating to look at the French, Rostov began shouting with uncalled-for wrath, and therefore much to the surprise of the officers: |
| — И как вы можете судить, что было бы лучше! — закричал он с лицом, вдруг налившимся кровью. — Как вы можете судить о поступках государя, какое мы имеем право рассуждать?! Мы не можем понять ни цели, ни поступков государя! | “How can you judge what’s best?” he cried, the blood suddenly rushing to his face. “How can you judge the Emperor’s actions? What right have we to argue? We cannot comprehend either the Emperor’s or his actions!” |
| — Да я ни слова не говорил о государе, — оправдывался офицер, не могший иначе, как тем, что Ростов пьян, объяснить себе его вспыльчивость. | “But I never said a word about the Emperor!” said the officer, justifying himself, and unable to understand Rostov’s outburst, except on the supposition that he was drunk. |
| Но Ростов не слушал его. | But Rostov did not listen to him. |
| — Мы не чиновники дипломатические, а мы солдаты, и больше ничего, — продолжал он. — Велят нам умирать — так умирать. А коли наказывают, так значит — виноват; не нам судить. Угодно государю императору признать Бонапарте императором и заключить с ним союз — значит так надо. А то коли бы мы стали обо всем судить да рассуждать, так этак ничего святого не останется. Этак мы скажем, что ни Бога нет, ничего нет, — ударяя по столу, кричал Николай весьма некстати, по понятиям своих собеседников, но весьма последовательно по ходу своих мыслей. | “We are not diplomatic officials, we are soldiers and nothing more,” he went on. “If we are ordered to die, we must die. If we’re punished, it means that we have deserved it, it’s not for us to judge. If the Emperor pleases to recognize Bonaparte as Emperor and to conclude an alliance with him, it means that that is the right thing to do. If once we begin judging and arguing about everything, nothing sacred will be left! That way we shall be saying there is no God – nothing!” shouted Nicholas, banging the table – very little to the point as it seemed to his listeners, but quite relevantly to the course of his own thoughts. |
| — Наше дело исполнять свой долг, рубиться и не думать, вот и все, — заключил он. | “Our business is to do our duty, to fight and not to think! That’s all….” said he. |
| — И пить, — сказал один из офицеров, не желавший ссориться. | “And to drink,” said one of the officers, not wishing to quarrel. |
| — Да, и пить, — подхватил Николай. — Эй ты! Еще бутылку! — крикнул он. | “Yes, and to drink,” assented Nicholas. “Hullo there! Another bottle!” he shouted. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 