Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ | |
| I | |
| В 1808-м году император Александр ездил в Эрфурт для нового свидания с императором Наполеоном, и в высшем петербургском обществе много говорили о величии этого торжественного свидания. | In 1808 the Emperor Alexander went to Erfurt for a fresh interview with the Emperor Napoleon, and in the upper circles of Petersburg there was much talk of the grandeur of this important meeting. |
| CHAPTER XXII | |
| В 1809-м году близость двух властелинов мира, как называли Наполеона и Александра, дошла до того, что, когда Наполеон объявил в этом году войну Австрии, то русский корпус выступил за границу для содействия своему прежнему врагу, Бонапарту, против прежнего союзника, австрийского императора, до того, что в высшем свете говорили о возможности брака между Наполеоном и одной из сестер императора Александра. Но, кроме внешних политических соображений, в это время внимание русского общества с особенной живостью обращено было на внутренние преобразования, которые были производимы в это время во всех частях государственного управления. | In 1809 the intimacy between “the world’s two arbiters,” as Napoleon and Alexander were called, was such that when Napoleon declared war on Austria a Russian corps crossed the frontier to co-operate with our old enemy Bonaparte against our old ally the Emperor of Austria, and in court circles the possibility of marriage between Napoleon and one of Alexander’s sisters was spoken of. But besides considerations of foreign policy, the attention of Russian society was at that time keenly directed on the internal changes that were being undertaken in all the departments of government. |
| Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей шла, как и всегда, независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте и вне всех возможных преобразований. | Life meanwhile – real life, with its essential interests of health and sickness, toil and rest, and its intellectual interests in thought, science, poetry, music, love, friendship, hatred, and passions – went on as usual, independently of and apart from political friendship or enmity with Napoleon Bonaparte and from all the schemes of reconstruction. |
| BOOK SIX: | |
| CHAPTER I | |
| Князь Андрей безвыездно прожил два года в деревне. Все те предприятия по именьям, которые затеял у себя Пьер и не довел ни до какого результата, беспрестанно переходя от одного дела к другому, все эти предприятия, без высказыванья их кому бы то ни было и без заметного труда, были исполнены князем Андреем. | Prince Andrew had spent two years continuously in the country. All the plans Pierre had attempted on his estates – and constantly changing from one thing to another had never accomplished – were carried out by Prince Andrew without display and without perceptible difficulty. |
| Он имел в высшей степени ту недостававшую Пьеру практическую цепкость, которая без размахов и усилий с его стороны давала движение делу. | He had in the highest degree a practical tenacity which Pierre lacked, and without fuss or strain on his part this set things going. |
| Одно именье его в триста душ крестьян было перечислено в вольные хлебопашцы (это был один из первых примеров в России), в других барщина заменена оброком. В Богучарово была выписана на его счет ученая бабка для помощи родильницам, и священник за жалованье обучал детей крестьянских и дворовых грамоте. | On one of his estates the three hundred serfs were liberated and became free agricultural laborers – this being one of the first examples of the kind in Russia. On other estates the serfs’ compulsory labor was commuted for a quitrent. A trained midwife was engaged for Bogucharovo at his expense, and a priest was paid to teach reading and writing to the children of the peasants and household serfs. |
| Одну половину своего времени князь Андрей проводил в Лысых Горах с отцом и сыном, который был еще у нянек; другую половину времени в богучаровской обители, как называл отец его деревню. Несмотря на выказанное им Пьеру равнодушие ко всем внешним событиям мира, он усердно следил за ними, получал много книг и, к удивлению своему, замечал, когда к нему или к отцу его приезжали люди свежие из Петербурга, из самого водоворота жизни, что эти люди в знании всего совершающегося во внешней и внутренней политике далеко отстали от него, сидящего безвыездно в деревне. | Prince Andrew spent half his time at Bald Hills with his father and his son, who was still in the care of nurses. The other half he spent in “Bogucharovo Cloister,” as his father called Prince Andrew’s estate. Despite the indifference to the affairs of the world he had expressed to Pierre, he diligently followed all that went on, received many books, and to his surprise noticed that when he or his father had visitors from Petersburg, the very vortex of life, these people lagged behind himself – who never left the country – in knowledge of what was happening in home and foreign affairs. |
| Кроме занятий по именьям, кроме общих занятий чтением самых разнообразных книг, князь Андрей занимался в это время критическим разбором наших двух последних несчастных кампаний и составлением проекта об изменении наших военных уставов и постановлений. | Besides being occupied with his estates and reading a great variety of books, Prince Andrew was at this time busy with a critical of survey our last two unfortunate campaigns, and with drawing up a proposal for a reform of the army rules and regulations. |
| Весною 1809-го года князь Андрей поехал в рязанские именья своего сына, которого он был опекуном. | In the spring of 1809 he went to visit the Ryazan estates which had been inherited by his son, whose guardian he was. |
| Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам. | Warmed by the spring sunshine he sat in the caleche looking at the new grass, the first leaves on the birches, and the first puffs of white spring clouds floating across the clear blue sky. He was not thinking of anything, but looked absent-mindedly and cheerfully from side to side. |
| Проехали перевоз, на котором он год тому назад говорил с Пьером. Проехали грязную деревню, гумны, зеленя, спуск с оставшимся снегом у моста, подъем по размытой глине, полосы жнивья и зеленеющего кое-где кустарника и въехали в березовый лес по обеим сторонам дороги. В лесу было почти жарко, ветру не слышно было. Береза, вся обсеянная зелеными клейкими листьями, не шевелилась, и из-под прошлогодних листьев, поднимая их, вылезала, зеленея, первая трава и лиловые цветы. Рассыпанные кое-где по березняку мелкие ели своей грубой вечной зеленью неприятно напоминали о зиме. Лошади зафыркали, въехав в лес, и виднее запотели. | They crossed the ferry where he had talked with Pierre the year before. They went through the muddy village, past threshing floors and green fields of winter rye, downhill where snow still lodged near the bridge, uphill where the clay had been liquefied by the rain, past strips of stubble land and bushes touched with green here and there, and into a birch forest growing on both sides of the road. In the forest it was almost hot, no wind could be felt. The birches with their sticky green leaves were motionless, and lilac-colored flowers and the first blades of green grass were pushing up and lifting last year’s leaves. The coarse evergreen color of the small fir trees scattered here and there among the birches was an unpleasant reminder of winter. On entering the forest the horses began to snort and sweated visibly. |
| Лакей Петр что-то сказал кучеру, кучер утвердительно ответил. Но, видно, Петру мало было сочувствия кучера: он повернулся на козлах к барину. | Peter the footman made some remark to the coachman; the latter assented. But apparently the coachman’s sympathy was not enough for Peter, and he turned on the box toward his master. |
| — Ваше сиятельство, лёгко как! — сказал он, почтительно улыбаясь. | “How pleasant it is, your excellency!” he said with a respectful smile. |
| — Что? | “What?” |
| — Лёгко, ваше сиятельство. | “It’s pleasant, your excellency!” |
| «Что он говорит? — подумал князь Андрей. — Да, об весне верно, — подумал он, оглядываясь по сторонам. — И то, зелено все уже… как скоро! И береза, и черемуха, и ольха уж начинает… А дуб и незаметно. Да, вот он, дуб». | “What is he talking about?” thought Prince Andrew. “Oh, the spring, I suppose,” he thought as he turned round. “Yes, really everything is green already…. How early! The birches and cherry and alders too are coming out…. But the oaks show no sign yet. Ah, here is one oak!” |
| На краю дороги стоял дуб. Вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще, и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными, давно, видно, суками и с обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца. | At the edge of the road stood an oak. Probably ten times the age of the birches that formed the forest, it was ten times as thick and twice as tall as they. It was an enormous tree, its girth twice as great as a man could embrace, and evidently long ago some of its branches had been broken off and its bark scarred. With its huge ungainly limbs sprawling unsymmetrically, and its gnarled hands and fingers, it stood an aged, stern, and scornful monster among the smiling birch trees. Only the dead-looking evergreen firs dotted about in the forest, and this oak, refused to yield to the charm of spring or notice either the spring or the sunshine. |
| «Весна, и любовь, и счастие! — как будто говорил этот дуб. — И как не надоест вам все один и тот же глупый бессмысленный обман! Все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастья. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они — из спины, из боков. Как выросли — так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам». | “Spring, love, happiness!” this oak seemed to say. “Are you not weary of that stupid, meaningless, constantly repeated fraud? Always the same and always a fraud? There is no spring, no sun, no happiness! Look at those cramped dead firs, ever the same, and at me too, sticking out my broken and barked fingers just where they have grown, whether from my back or my sides: as they have grown so I stand, and I do not believe in your hopes and your lies.” |
| Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он все так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их. | As he passed through the forest Prince Andrew turned several times to look at that oak, as if expecting something from it. Under the oak, too, were flowers and grass, but it stood among them scowling, rigid, misshapen, and grim as ever. |
| «Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, — думал князь Андрей, — пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, — наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно-приятных в связи с этим дубом возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь и пришел к тому же прежнему, успокоительному и безнадежному, заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая. | “Yes, the oak is right, a thousand times right,” thought Prince Andrew. “Let others – the young – yield afresh to that fraud, but we know life, our life is finished!” A whole sequence of new thoughts, hopeless but mournfully pleasant, rose in his soul in connection with that tree. During this journey he, as it were, considered his life afresh and arrived at his old conclusion, restful in its hopelessness: that it was not for him to begin anything anew – but that he must live out his life, content to do no harm, and not disturbing himself or desiring anything. |
| II | II |
| По опекунским делам рязанского именья князю Андрею надо было видеться с уездным предводителем. Предводителем был граф Илья Андреевич Ростов, и князь Андрей в середине мая поехал к нему. | Prince Andrew had to see the Marshal of the Nobility for the district in connection with the affairs of the Ryazan estate of which he was trustee. This Marshal was Count Ilya Rostov, and in the middle of May Prince Andrew went to visit him. |
| Был уже жаркий период весны. Лес уже весь оделся, была пыль и было так жарко, что, проезжая мимо воды, хотелось купаться. | It was now hot spring weather. The whole forest was already clothed in green. It was dusty and so hot that on passing near water one longed to bathe. |
| Князь Андрей, невеселый и озабоченный соображениями о том, что и что ему нужно о делах спросить у предводителя, подъезжал по аллее сада к отрадненскому дому Ростовых. Вправо из-за деревьев он услыхал женский веселый крик и увидал бегущую наперерез его коляски толпу девушек. Впереди других, ближе, подбегала к коляске черноволосая, очень тоненькая, странно-тоненькая, черноглазая девушка в желтом ситцевом платье, повязанная белым носовым платком, из-под которого выбивались пряди расчесавшихся волос. Девушка что-то кричала, но, узнав чужого, не взглянув на него, со смехом побежала назад. | Prince Andrew, depressed and preoccupied with the business about which he had to speak to the Marshal, was driving up the avenue in the grounds of the Rostovs’ house at Otradnoe. He heard merry girlish cries behind some trees on the right and saw group of girls running to cross the path of his caleche. Ahead of the rest and nearer to him ran a dark-haired, remarkably slim, pretty girl in a yellow chintz dress, with a white handkerchief on her head from under which loose locks of hair escaped. The girl was shouting something but, seeing that he was a stranger, ran back laughing without looking at him. |
| Князю Андрею вдруг стало отчего-то больно. День был так хорош, солнце так ярко, кругом все так весело; а эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не хотела знать про его существование и была довольна и счастлива какой-то своей отдельной — верно, глупой, — но веселой и счастливой жизнью. «Чему она так рада? О чем она думает? Не об уставе военном, не об устройстве рязанских оброчных. О чем она думает? И чем она счастлива?» — невольно с любопытством спрашивал себя князь Андрей. | Suddenly, he did not know why, he felt a pang. The day was so beautiful, the sun so bright, everything around so gay, but that slim pretty girl did not know, or wish to know, of his existence and was contented and cheerful in her own separate – probably foolish – but bright and happy life. “What is she so glad about? What is she thinking of? Not of the military regulations or of the arrangement of the Ryazan serfs’ quitrents. Of what is she thinking? Why is she so happy?” Prince Andrew asked himself with instinctive curiosity. |
| Граф Илья Андреич в 1809-м году жил в Отрадном все так же, как и прежде, то есть принимая почти всю губернию, с охотами, театрами, обедами и музыкантами. Он, как всякому новому гостю, был раз князю Андрею и почти насильно оставил его ночевать. | In 1809 Count Ilya Rostov was living at Otradnoe just as he had done in former years, that is, entertaining almost the whole province with hunts, theatricals, dinners, and music. He was glad to see Prince Andrew, as he was to see any new visitor, and insisted on his staying the night. |
| В продолжение скучного дня, во время которого князя Андрея занимали старшие хозяева и почетнейшие из гостей, которыми по случаю приближающихся именин был полон дом старого графа, Болконский, несколько раз взглядывая на Наташу, чему-то смеявшуюся, веселившуюся между другой, молодой половиной общества, все спрашивал себя: «О чем она думает? Чему она так рада?» | During the dull day, in the course of which he was entertained by his elderly hosts and by the more important of the visitors (the old count’s house was crowded on account of an approaching name day), Prince Andrew repeatedly glanced at Natasha, gay and laughing among the younger members of the company, and asked himself each time, “What is she thinking about? Why is she so glad?” |
| Вечером, оставшись один на новом месте, он долго не мог заснуть. Он читал, потом потушил свечу и опять зажег ее. В комнате с закрытыми изнутри ставнями было жарко. Он досадовал на этого глупого старика (так он называл Ростова), который задержал его, уверяя, что нужные бумаги в городе, не доставлены еще, досадовал на себя за то, что остался. | That night, alone in new surroundings, he was long unable to sleep. He read awhile and then put out his candle, but relit it. It was hot in the room, the inside shutters of which were closed. He was cross with the stupid old man (as he called Rostov), who had made him stay by assuring him that some necessary documents had not yet arrived from town, and he was vexed with himself for having stayed. |
| Князь Андрей встал и подошел к окну, чтобы отворить его. Как только он открыл ставни, лунный свет, как будто он настороже у окна давно ждал этого, ворвался в комнату. Он отворил окно. Ночь была свежая и неподвижно-светлая. Перед самым окном был ряд подстриженных дерев, черных с одной и серебристо-освещенных с другой стороны. Под деревами была какая-то сочная, мокрая, кудрявая растительность с серебристыми кое-где листьями и стеблями. Далее за черными деревами была какая-то блестящая росой крыша, правее большое кудрявое дерево с ярко-белым стволом и сучьями, и выше его почти полная луна на светлом, почти беззвездном весеннем небе. Князь Андрей облокотился на окно, и глаза его остановились на этом небе. | He got up and went to the window to open it. As soon as he opened the shutters the moonlight, as if it had long been watching for this, burst into the room. He opened the casement. The night was fresh, bright, and very still. Just before the window was a row of pollard trees, looking black on one side and with a silvery light on the other. Beneath the trees grewsome kind of lush, wet, bushy vegetation with silver-lit leaves and stems here and there. Farther back beyond the dark trees a roof glittered with dew, to the right was a leafy tree with brilliantly white trunk and branches, and above it shone the moon, nearly at its full, in a pale, almost starless, spring sky. Prince Andrew leaned his elbows on the window ledge and his eyes rested on that sky. |
| Комната князя Андрея была в среднем этаже; в комнатах над ним тоже жили и не спали. Он услыхал сверху женский говор. | His room was on the first floor. Those in the rooms above were also awake. He heard female voices overhead. |
| — Только еще один раз, — сказал сверху женский голос, который сейчас узнал князь Андрей. | “Just once more,” said a girlish voice above him which Prince Andrew recognized at once. |
| — Да когда же ты спать будешь? — отвечал другой голос. | “But when are you coming to bed?” replied another voice. |
| — Я не буду, я не могу спать, что ж мне делать! Ну, последний раз… | “I won’t, I can’t sleep, what’s the use? Come now for the last time.” |
| Два женских голоса запели какую-то музыкальную фразу, составлявшую конец чего-то. | Two girlish voices sang a musical passage – the end of some song. |
| — Ах, какая прелесть! Ну, теперь спать, и конец. | “Oh, how lovely! Now go to sleep, and there’s an end of it.” |
| — Ты спи, а я не могу, — отвечал первый голос, приблизившийся к окну. Она, видимо, совсем высунулась в окно, потому что слышно было шуршанье ее платья и даже дыханье. Все затихло и окаменело, как и луна и ее свет и тени. Князь Андрей тоже боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего невольного присутствия. | “You go to sleep, but I can’t,” said the first voice, coming nearer to the window. She was evidently leaning right out, for the rustle of her dress and even her breathing could be heard. Everything was stone-still, like the moon and its light and the shadows. Prince Andrew, too, dared not stir, for fear of betraying his unintentional presence. |
| — Соня! Соня! — послышался опять первый голос. — Ну, как можно спать! Да ты посмотри, что за прелесть! Ах, какая прелесть! Да проснись же, Соня, — сказала она почти со слезами в голосе. — Ведь эдакой прелестной ночи никогда, никогда не бывало. | “Sonya! Sonya!” he again heard the first speaker. “Oh, how can you sleep? Only look how glorious it is! Ah, how glorious! Do wake up, Sonya!” she said almost with tears in her voice. “There never, never was such a lovely night before!” |
| Соня неохотно что-то отвечала. | Sonya made some reluctant reply. |
| — Нет, ты посмотри, что за луна!.. Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька, голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки — туже, как можно туже, натужиться надо, — и полетела бы. Вот так! | “Do just come and see what a moon!… Oh, how lovely! Come here…. Darling, sweetheart, come here! There, you see? I feel like sitting down on my heels, putting my arms round my knees like this, straining tight, as tight as possible, and flying away! Like this….” |
| — Полно, ты упадешь. | “Take care, you’ll fall out.” |
| Послышалась борьба и недовольный голос Сони: | He heard the sound of a scuffle and Sonya’s disapproving voice: |
| — Ведь второй час. | “It’s past one o’clock.” |
| — Ах, ты только все портишь мне. Ну, иди, иди. | “Oh, you only spoil things for me. All right, go, go!” |
| Опять все замолкло, но князь Андрей знал, что она все еще сидит тут, он слышал иногда тихое шевеленье, иногда вздохи. | Again all was silent, but Prince Andrew knew she was still sitting there. From time to time he heard a soft rustle and at times a sigh. |
| — Ах, Боже мой! Боже мой! что же это такое! — вдруг вскрикнула она. — Спать так спать! — и захлопнула окно. | “O God, O God! What does it mean?” she suddenly exclaimed. “To bed then, if it must be!” and she slammed the casement. |
| «И дела нет до моего существования!» — подумал князь Андрей в то время, как он прислушивался к ее говору, почему-то ожидая и боясь, что она скажет что-нибудь про него. «И опять она! И как нарочно!» — думал он. В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противоречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же заснул. | “For her I might as well not exist!” thought Prince Andrew while he listened to her voice, for some reason expecting yet fearing that she might say something about him. “There she is again! As if it were on purpose,” thought he. In his soul there suddenly arose such an unexpected turmoil of youthful thoughts and hopes, contrary to the whole tenor of his life, that unable to explain his condition to himself he lay down and fell asleep at once. |
| III | III |
| На другой день, простившись только с одним графом, не дождавшись выхода дам, князь Андрей поехал домой. | Next morning, having taken leave of no one but the count, and not waiting for the ladies to appear, Prince Andrew set off for home. |
| Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его. Бубенчики еще глуше звенели в лесу, чем месяц тому назад; все было полно, тенисто и густо; и молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми побегами. | It was already the beginning of June when on his return journey he drove into the birch forest where the gnarled old oak had made so strange and memorable an impression on him. In the forest the harness bells sounded yet more muffled than they had done six weeks before, for now all was thick, shady, and dense, and the young firs dotted about in the forest did not jar on the general beauty but, lending themselves to the mood around, were delicately green with fluffy young shoots. |
| Целый день был жаркий, где-то собиралась гроза, но только небольшая тучка брызнула на пыль дороги и на сочные листья. Левая сторона леса была темна, в тени; правая, мокрая, глянцевитая, блестела на солнце, чуть колыхаясь от ветра. Все было в цвету; соловьи трещали и перекатывались то близко, то далеко. | The whole day had been hot. Somewhere a storm was gathering, but only a small cloud had scattered some raindrops lightly, sprinkling the road and the sappy leaves. The left side of the forest was dark in the shade, the right side glittered in the sunlight, wet and shiny and scarcely swayed by the breeze. Everything was in blossom, the nightingales trilled, and their voices reverberated now near, now far away. |
| «Да, здесь, в этом лесу, был этот дуб, с которым мы были согласны, — подумал князь Андрей. — Да где он? » — подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и, сам того не зная, не узнавая его, любовался тем дубом, которого он искал. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого горя и недоверия — ничего не было видно. Сквозь столетнюю жесткую кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что это старик произвел их. «Да это тот самый дуб», — подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна — и все это вдруг вспомнилось ему. | “Yes, here in this forest was that oak with which I agreed,” thought Prince Andrew. “But where is it?” he again wondered, gazing at the left side of the road, and without recognizing it he looked with admiration at the very oak he sought. The old oak, quite transfigured, spreading out a canopy of sappy dark-green foliage, stood rapt and slightly trembling in the rays of the evening sun. Neither gnarled fingers nor old scars nor old doubts and sorrows were any of them in evidence now. Through the hard century-old bark, even where there were no twigs, leaves had sprouted such as one could hardly believe the old veteran could have produced. “Yes, it is the same oak,” thought Prince Andrew, and all at once he was seized by an unreasoning springtime feeling of joy and renewal. All the best moments of his life suddenly rose to his memory. Austerlitz with the lofty heavens, his wife’s dead reproachful face, Pierre at the ferry, that girl thrilled by the beauty of the night, and that night itself and the moon, and…. all this rushed suddenly to his mind. |
| «Нет, жизнь не кончена и тридцать один год, — вдруг окончательно беспеременно решил князь Андрей. — Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта девочка, независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!» | “No, life is not over at thirty-one!” Prince Andrew suddenly decided finally and decisively. “It is not enough for me to know what I have in me – everyone must know it: Pierre, and that young girl who wanted to fly away into the sky, everyone must know me, so that my life may not be lived for myself alone while others live so apart from it, but so that it may be reflected in them all, and they and I may live in harmony!” |
| Возвратившись из этой поездки, князь Андрей решил осенью ехать в Петербург и придумал разные причины этого решения. Целый ряд разумных, логических доводов, почему ему необходимо ехать в Петербург и даже служить, ежеминутно был готов к его услугам. Он даже теперь не понимал, как мог он когда-нибудь сомневаться в необходимости принять деятельное участие в жизни, точно так же как месяц тому назад он не понимал, как могла бы ему прийти мысль уехать из деревни. Ему казалось ясно, что все его опыты жизни должны были пропасть даром и быть бессмыслицей, ежели бы он не приложил их к делу и не принял опять деятельного участия в жизни. Он даже не понимал того, как на основании таких же бедных разумных доводов прежде очевидно было, что он бы унизился, ежели бы теперь, после своих уроков жизни, опять бы поверил в возможность приносить пользу и в возможность счастия и любви. Теперь разум подсказывал совсем другое. После этой поездки князь Андрей стал скучать в деревне, прежние занятия не интересовали его, и часто, сидя один в своем кабинете, он вставал, подходил к зеркалу и долго смотрел на свое лицо. Потом он отворачивался и смотрел на портрет покойницы Лизы, которая с взбитыми à la grecque буклями нежно и весело смотрела на него из золотой рамки. Она уже не говорила мужу прежних страшных слов, она просто и весело с любопытством смотрела на него. И князь Андрей, заложив назад руки, долго ходил по комнате, то хмурясь, то улыбаясь, передумывая те неразумные, невыразимые словом, тайные, как преступление, мысли, связанные с Пьером, с славой, с девушкой на окне, с дубом, с женской красотой и любовью, которые изменили всю его жизнь. И в эти-то минуты, когда кто входил к нему, он бывал особенно сух, строг, решителен и в особенности неприятно логичен. | On reaching home Prince Andrew decided to go to Petersburg that autumn and found all sorts of reasons for this decision. A whole serics of sensible and logical considerations showing it to be essential for him to go to Petersburg, and even to re-enter the service, kept springing up in his mind. He could not now understand how he could ever even have doubted the necessity of taking an active share in life, just as a month before he had not understood how the idea of leaving the quiet country could ever enter his head. It now seemed clear to him that all his experience of life must be senselessly wasted unless he applied it to some kind of work and again played an active part in life. He did not even remember how formerly, on the strength of similar wretched logical arguments, it had seemed obvious that he would be degrading himself if he now, after the lessons he had had in life, allowed himself to believe in the possibility of being useful and in the possibility of happiness or love. Now reason suggested quite the opposite. After that journey to Ryazan he found the country dull; his former pursuits no longer interested him, and often when sitting alone in his study he got up, went to the mirror, and gazed a long time at his own face. Then he would turn away to the portrait of his dead Lise, who with hair curled a la grecque looked tenderly and gaily at him out of the gilt frame. She did not now say those former terrible words to him, but looked simply, merrily, and inquisitively at him. And Prince Andrew, crossing his arms behind him, long paced the room, now frowning, now smiling, as he reflected on those irrational, inexpressible thoughts, secret as a crime, which altered his whole life and were connected with Pierre, with fame, with the girl at the window, the oak, and woman’s beauty and love. And if anyone came into his room at such moments he was particularly cold, stern, and above all unpleasantly logical. |
| — Mon cher 1, — бывало, скажет, входя в такую минуту, княжна Марья. — Николушке нельзя нынче гулять: очень холодно. | “My dear,” Princess Mary entering at such a moment would say, “little Nicholas can’t go out today, it’s very cold.” |
| — Ежели бы было тепло, — в такие минуты особенно сухо отвечал князь Андрей своей сестре, — то он бы пошел в одной рубашке, а так как холодно, надо надеть на него теплую одежду, которая для этого и выдумана, вот что следует из того, что холодно, а не то чтоб оставаться дома, когда ребенку нужен воздух, — говорил он с особенной логичностью, как бы наказывая кого-то за всю эту тайную, нелогичную, происходившую в нем внутреннюю работу. Княжна Марья думала в этих случаях о том, как сушит мужчин эта умственная работа. | “If it were hot,” Prince Andrew would reply at such times very dryly to his sister, “he could go out in his smock, but as it is cold he must wear warm clothes, which were designed for that purpose. That is what follows from the fact that it is cold; and not that a child who needs fresh air should remain at home,” he would add with extreme logic, as if punishing someone for those secret illogical emotions that stirred within him. At such moments Princess Mary would think how intellectual work dries men up. |
| IV | IV |
| Князь Андрей приехал в Петербург в августе 1809 года. Это было время апогея славы молодого Сперанского и энергии совершаемых им переворотов. В этом самом августе государь, ехав в коляске, был вывален, повредил себе ногу и оставался в Петергофе три недели, видаясь ежедневно и исключительно со Сперанским. В это время готовились не только два столь знаменитые и встревожившие общество указа об уничтожении придворных чинов и об экзаменах на чины коллежских асессоров и статских советников, но и целая государственная конституция, долженствовавшая изменить существующий судебный, административный и финансовый порядок управления России от государственного совета до волостного правления. Теперь осуществлялись и воплощались те неясные, либеральные мечтания, с которыми вступил на престол император Александр и которые он стремился осуществить с помощью своих помощников: Чарторижского, Новосильцева, Кочубея и Строганова, которых он сам шутя называл comité du salut publique 1. | Prince Andrew arrived in Petersburg in August, 1809. It was the time when the youthful Speranski was at the zenith of his fame and his reforms were being pushed forward with the greatest energy. That same August the Emperor was thrown from his caleche, injured his leg, and remained three weeks at Peterhof, receiving Speranski every day and no one else. At that time the two famous decrees were being prepared that so agitated society – abolishing court ranks and introducing examinations to qualify for the grades of Collegiate Assessor and State Councilor – and not merely these but a whole state constitution, intended to change the existing order of government in Russia: legal, administrative, and financial, from the Council of State down to the district tribunals. Now those vague liberal dreams with which the Emperor Alexander had ascended the throne, and which he had tried to put into effect with the aid of his associates, Czartoryski, Novosiltsev, Kochubey, and Strogonov – whom he himself in jest had called his Comite de salut public – were taking shape and being realized. |
| Теперь всех вместе заменил Сперанский по гражданской части и Аракчеев по военной. Князь Андрей вскоре после приезда своего, как камергер, явился ко двору и на выход. Государь два раза, встретив его, не удостоил его ни одним словом. Князю Андрею всегда еще прежде казалось, что он антипатичен государю, что государю неприятно его лицо и все существо его. В сухом, отдаляющем взгляде, которым посмотрел на него государь, князь Андрей еще более, чем прежде, нашел подтверждение этому предположению. Придворные объяснили князю Андрею невнимание к нему государя тем, что его величество был недоволен тем, что Болконский не служил с 1805 года. | Now all these men were replaced by Speranski on the civil side, and Arakcheev on the military. Soon after his arrival Prince Andrew, as a gentleman of the chamber, presented himself at court and at a levee. The Emperor, though he met him twice, did not favor him with a single word. It had always seemed to Prince Andrew before that he was antipathetic to the Emperor and that the latter disliked his face and personality generally, and in the cold, repellent glance the Emperor gave him, he now found further confirmation of this surmise. The courtiers explained the Emperor’s neglect of him by His Majesty’s displeasure at Bolkonski’s not having served since 1805. |
| «Я сам знаю, как мы не властны в своих симпатиях и антипатиях, — думал князь Андрей, — и потому нечего думать о том, чтобы представить лично мою записку о военном уставе государю, но дело будет говорить само за себя». Он передал о своей записке старому фельдмаршалу, другу отца. Фельдмаршал, назначив ему час, ласково принял его и обещался доложить государю. Через несколько дней князю Андрею было объявлено, что он имеет явиться к военному министру, графу Аракчееву. | “I know myself that one cannot help one’s sympathies and antipathies,” thought Prince Andrew, “so it will not do to present my proposal for the reform of the army regulations to the Emperor personally, but the project will speak for itself.” He mentioned what he had written to an old field marshal, a friend of his father’s. The field marshal made an appointment to see him, received him graciously, and promised to inform the Emperor. A few days later Prince Andrew received notice that he was to go to see the Minister of War, Count Arakcheev. |
| В девять часов утра, в назначенный день, князь Андрей явился в приемную к графу Аракчееву. | On the appointed day Prince Andrew entered Count Arakcheev’s waiting room at nine in the morning. |
| Лично князь Андрей не знал Аракчеева и никогда не видал его, но все, что он знал о нем, мало внушало ему уважения к этому человеку. | He did not know Arakcheev personally, had never seen him, and all he had heard of him inspired him with but little respect for the man. |
| «Он — военный министр, доверенное лицо государя императора; никому не должно быть дела до его личных свойств; ему поручено рассмотреть мою записку, — следовательно, он один и может дать ход ей», — думал князь Андрей, дожидаясь в числе многих важных и неважных лиц в приемной графа Аракчеева. | “He is Minister of War, a man trusted by the Emperor, and I need not concern myself about his personal qualities: he has been commissioned to consider my project, so he alone can get it adopted,” thought Prince Andrew as he waited among a number of important and unimportant people in Count Arakcheev’s waiting room. |
| Князь Андрей во время своей, большей частью адъютантской, службы много видел приемных важных лиц, и различные характеры этих приемных были для него очень ясны. У графа Аракчеева был совершенно особенный характер приемной. На неважных лицах, ожидающих очереди аудиенции в приемной графа Аракчеева, написано было чувство пристыженности и покорности; на более чиновных лицах выражалось одно общее чувство неловкости, скрытое под личиной развязности и насмешки над собою, над своим положением и над ожидаемым лицом. Иные задумчиво ходили взад и вперед, иные, шепчась, смеялись, и князь Андрей слышал sobriquet 2 «Силы Андреича» и слова: «дядя задаст», относившиеся к графу Аракчееву. Один генерал (важное лицо), видимо оскорбленный тем, что должен был так долго ждать, сидел, перекладывая ноги и презрительно сам с собой улыбаясь. | During his service, chiefly as an adjutant, Prince Andrew had seen the anterooms of many important men, and the different types of such rooms were well known to him. Count Arakcheev’s anteroom had quite a special character. The faces of the unimportant people awaiting their turn for an audience showed embarrassment and servility; the faces of those of higher rank expressed a common feeling of awkwardness, covered by a mask of unconcern and ridicule of themselves, their situation, and the person for whom they were waiting. Some walked thoughtfully up and down, others whispered and laughed. Prince Andrew heard the nickname “Sila Andreevich” and the words, “Uncle will give it to us hot,” in reference to Count Arakcheev. One general (an important personage), evidently feeling offended at having to wait so long, sat crossing and uncrossing his legs and smiling contemptuously to himself. |
| Но как только растворялась дверь, на всех лицах выражалось мгновенно только одно — страх. Князь Андрей попросил дежурного другой раз доложить о себе, но на него посмотрели с насмешкой и сказали, что его черед придет в свое время. После нескольких лиц, введенных и выведенных адъютантом из кабинета министра, в страшную дверь был впущен офицер, поразивший князя Андрея своим униженным и испуганным видом. Аудиенция офицера продолжалась долго. Вдруг из-за двери послышались раскаты неприятного голоса, и бледный офицер, с трясущимися губами, вышел оттуда и, схватив себя за голову, прошел через приемную. | But the moment the door opened one feeling alone appeared on all faces – that of fear. Prince Andrew for the second time asked the adjutant on duty to take in his name, but received an ironical look and was told that his turn would come in due course. After some others had been shown in and out of the minister’s room by the adjutant on duty, an officer who struck Prince Andrew by his humiliated and frightened air was admitted at that terrible door. This officer’s audience lasted a long time. Then suddenly the grating sound of a harsh voice was heard from the other side of the door, and the officer – with pale face and trembling lips – came out and passed through the waiting room, clutching his head. |
| Вслед за тем князь Андрей был подведен к двери, и дежурный шепотом сказал: «Направо, к окну». | After this Prince Andrew was conducted to the door and the officer on duty said in a whisper, “To the right, at the window.” |
| Князь Андрей вошел в небогатый опрятный кабинет и у стола увидал сорокалетнего человека с длинной талией, с длинной, коротко обстриженной головой и толстыми морщинами, с нахмуренными бровями над каре-зелеными тупыми глазами и висячим красным носом, Аракчеев поворотил к нему голову, не глядя на него. | Prince Andrew entered a plain tidy room and saw at the table a man of forty with a long waist, a long closely cropped head, deep wrinkles, scowling brows above dull greenish-hazel eyes and an overhanging red nose. Arakcheev turned his head toward him without looking at him. |
| — Вы чего просите? — спросил Аракчеев. | “What is your petition?” asked Arakcheev. |
| — Я ничего не… прошу, ваше сиятельство, — тихо проговорил князь Андрей. Глаза Аракчеева обратились на него. | “I am not petitioning, your excellency,” returned Prince Andrew quietly. Arakcheev’s eyes turned toward him. |
| — Садитесь, — сказал Аракчеев, — князь Болконский. | “Sit down,” said he. “Prince Bolkonski?” |
| — Я ничего не прошу, а государь император изволил переслать к вашему сиятельству поданную мною записку… | “I am not petitioning about anything. His Majesty the Emperor has deigned to send your excellency a project submitted by me…” |
| — Изволите видеть, мой любезнейший, записку я вашу читал, — перебил Аракчеев, только первые слова сказав ласково, опять не глядя ему в лицо и впадая все более и более в ворчливо-презрительный тон. — Новые законы военные предлагаете? Законов много, исполнять некому старых. Нынче все законы пишут, писать легче, чем делать. | “You see, my dear sir, I have read your project,” interrupted Arakcheev, uttering only the first words amiably and then – again without looking at Prince Andrew – relapsing gradually into a tone of grumbling contempt. “You are proposing new military laws? There are many laws but no one to carry out the old ones. Nowadays everybody designs laws, it is easier writing than doing.” |
| — Я приехал по воле государя императора узнать у вашего сиятельства, какой ход вы полагаете дать поданной записке? — сказал учтиво князь Андрей. | “I came at His Majesty the Emperor’s wish to learn from your excellency how you propose to deal with the memorandum I have presented,” said Prince Andrew politely. |
| — На записку вашу мной положена резолюция и переслана в комитет. Я не одобряю, — сказал Аракчеев, вставая и доставая с письменного стола бумагу. | “I have endorsed a resolution on your memorandum and sent it to the committee. I do not approve of it,” said Arakcheev, rising and taking a paper from his writing table. |
| — Вот, — он подал князю Андрею. | “Here!” and he handed it to Prince Andrew. |
| На бумаге, поперек ее, карандашом, без заглавных букв, без орфографии, без знаков препинания, было написано: «неосновательно составлено понеже как подражание списано с французского военного устава и от воинского артикула без нужды отступающего». | Across the paper was scrawled in pencil, without capital letters, misspelled, and without punctuation: “Unsoundly constructed because resembles an imitation of the French military code and from the Articles of War needlessly deviating.” |
| — В какой же комитет передана записка? — спросил князь Андрей. | “To what committee has the memorandum been referred?” inquired Prince Andrew. |
| — В комитет о воинском уставе, и мною представлено о зачислении вашего благородия в члены. Только без жалованья. | “To the Committee on Army Regulations, and I have recommended that your honor should be appointed a member, but without a salary.” |
| Князь Андрей улыбнулся. | Prince Andrew smiled. |
| — Я и не желаю. | “I don’t want one.” |
| — Без жалованья, членом, — повторил Аракчеев. — Имею честь. Эй! зови! Кто еще? — крикнул он, кланяясь князю Андрею. | “A member without salary,” repeated Arakcheev. “I have the honor… Eh! Call the next one! Who else is there?” he shouted, bowing to Prince Andrew. |
| V | V |
| Ожидая уведомления о зачислении его в члены комитета, князь Андрей возобновил старые знакомства, особенно с теми лицами, которые, он знал, были в силе и могли быть нужны ему. Он испытывал теперь в Петербурге чувство, подобное тому, какое он испытывал накануне сражения, когда его томило беспокойное любопытство и непреодолимо тянуло в высшие сферы, туда, где готовилось будущее, от которого зависели судьбы миллионов. Он чувствовал по озлоблению стариков, по любопытству непосвященных, по сдержанности посвященных, по торопливости, озабоченности всех, по бесчисленному количеству комитетов, комиссий, о существовании которых он вновь узнавал каждый день, что теперь, в 1809-м году, готовилось здесь, в Петербурге, какое-то огромное гражданское сражение, которого главнокомандующим было неизвестное ему, таинственное и представлявшееся ему гениальным, лицо — Сперанский. И самое ему смутно известное дело преобразования и Сперанский — главный деятель, начинали так страстно интересовать его, что дело воинского устава очень скоро стало переходить в сознании его на второстепенное место. | While waiting for the announcement of his appointment to the committee Prince Andrew looked up his former acquaintances, particularly those he knew to be in power and whose aid he might need. In Petersburg he now experienced the same feeling he had had on the eve of a battle, when troubled by anxious curiosity and irresistibly attracted to the ruling circles where the future, on which the fate of millions depended, was being shaped. From the irritation of the older men, the curiosity of the uninitiated. the reserve of the initiated, the hurry and preoccupation of everyone, and the innumerable committees and commissions of whose existence he learned every day, he felt that now, in 1809, here in Petersburg a vast civil conflict was in preparation, the commander in chief of which was a mysterious person he did not know, but who was supposed to be a man of genius – Speranski. And this movement of reconstruction of which Prince Andrew had a vague idea, and Speranski its chief promoter, began to interest him so keenly that the question of the army regulations quickly receded to a secondary place in his consciousness. |
| Князь Андрей находился в одном из самых выгодных положений для того, чтобы быть хорошо принятым во все самые разнообразные и высшие круги тогдашнего петербургского общества. Партия преобразователей радушно принимала и заманивала его, во-первых, потому, что он имел репутацию ума и большой начитанности, во-вторых, потому, что он своим отпущением крестьян на волю сделал уже себе репутацию либерала. Партия стариков недовольных, прямо как к сыну своего отца, обращалась к нему за сочувствием, осуждая преобразования. Женское общество, свет радушно принимали его, потому что он был жених, богатый и знатный, и почти новое лицо с ореолом романтической истории о его мнимой смерти и трагической кончине жены. Кроме того, общий голос о нем всех, которые знали его прежде, был тот, что он много переменился к лучшему в эти пять лет, смягчился и возмужал, что не было в нем прежнего притворства, гордости и насмешливости и было то спокойствие, которое приобретается годами. О нем заговорили, им интересовались, и все желали его видеть. | Prince Andrew was most favorably placed to secure good reception in the highest and most diverse Petersburg circles of the day. The reforming party cordially welcomed and courted him, the first place because he was reputed to be clever and very well read, and secondly because by liberating his serfs he had obtained the reputation of being a liberal. The party of the old and dissatisfied, who censured the innovations, turned to him expecting his sympathy in their disapproval of the reforms, simply because he was the son of his father. The feminine society world welcomed him gladly, because he was rich, distinguished, a good match, and almost a newcomer, with a halo of romance on account of his supposed death and the tragic loss of his wife. Besides this the general opinion of all who had known him previously was that he had greatly improved during these last five years, having softened and grown more manly, lost his former affectation, pride, and contemptuous irony, and acquired the serenity that comes with years. People talked about him, were interested in him, and wanted to meet him. |
| На другой день после посещения графа Аракчеева князь Андрей был вечером у графа Кочубея. Он рассказал графу свое свидание с Силой Андреичем (Кочубей так называл Аракчеева с той же неопределенной над чем-то насмешкой, которую заметил князь Андрей в приемной военного министра). | The day after his interview with Count Arakcheev, Prince Andrew spent the evening at Count Kochubey’s. He told the count of his interview with Sila Andreevich (Kochubey spoke of Arakcheev by that nickname with the same vague irony Prince Andrew had noticed in the Minister of War’s anteroom). |
| — Mon cher 1, — сказал Кочубей, — даже и в этом деле вы не минуете Михаила Михайловича. C’est le grand faiseur 2. Я скажу ему. Он обещался приехать вечером… | “Mon cher, even in this case you can’t do without Michael Mikhaylovich Speranski. He manages everything. I’ll speak to him. He has promised to come this evening.” |
| — Какое же дело Сперанскому до военных уставов? — спросил князь Андрей.Кочубей, улыбнувшись, покачал головой, как бы удивляясь наивности Болконского. | “What has Speranski to do with the army regulations?” asked Prince Andrew. Kochubey shook his head smilingly, as if surprised at Bolkonski’s simplicity. |
| — Мы с ним говорили про вас на днях, — продолжал Кочубей, — о ваших вольных хлебопашцах… | “We were talking to him about you a few days ago,” Kochubey continued, “and about your freed plowmen.” |
| — Да, это вы, князь, отпустили своих мужиков? — сказал екатерининский старик, презрительно оглянувшись на Болконского. | “Oh, is it you, Prince, who have freed your serfs?” said an old man of Catherine’s day, turning contemptuously toward Bolkonski. |
| — Маленькое именье ничего не приносило дохода, — отвечал Болконский, чтобы напрасно не раздражать старика, стараясь смягчить перед ним свой поступок. | “It was a small estate that brought in no profit,” replied Prince Andrew, trying to extenuate his action so as not to irritate the old man uselessly. |
| — Vous craignez d’être en retard 3, — сказал старик, глядя на Кочубея. | “Afraid of being late…” said the old man, looking at Kochubey. |
| — Я одного не понимаю, — продолжал старик, — кто будет землю пахать, коли им волю дать? Легко законы писать, а управлять трудно. Все равно как теперь, я вас спрашиваю, граф, кто будет начальником палат, когда всем экзамены держать? | “There’s one thing I don’t understand,” he continued. “Who will plow the land if they are set free? It is easy to write laws, but difficult to rule…. Just the same as now – I ask you, Count – who will be heads of the departments when everybody has to pass examinations?” |
| — Те, кто выдержит экзамены, я думаю, — отвечал Кочубей, закидывая ногу на ногу и оглядываясь. | “Those who pass the examinations, I suppose,” replied Kochubey, crossing his legs and glancing round. |
| — Вот у меня служит Пряничников, славный человек, золото человек, а ему шестьдесят лет, разве он пойдет на экзамены?.. | “Well, I have Pryanichnikov serving under me, a splendid man, a priceless man, but he’s sixty. Is he to go up for examination?” |
| — Да, это затруднительно, понеже образование весьма мало распространено, но… | “Yes, that’s a difficulty, as education is not at all general, but…” |
| — Граф Кочубей не договорил, он поднялся и, взяв за руку князя Андрея, пошел навстречу входящему высокому, лысому, белокурому человеку лет сорока, с большим открытым лбом и необычайной, странной белизной продолговатого лица. На вошедшем был синий фрак, крест на шее и звезда на левой стороне груди. Это был Сперанский. Князь Андрей тотчас узнал его, и в душе его что-то дрогнуло, как это бывает в важные минуты жизни. Было ли это уважение, зависть, ожидание — он не знал. Вся фигура Сперанского имела особенный тип, по которому сейчас можно было узнать его. Ни у кого из того общества, в котором жил князь Андрей, он не видал этого спокойствия и самоуверенности неловких и тупых движений, ни у кого он не видал такого твердого и вместе мягкого взгляда полузакрытых и несколько влажных глаз, не видал такой твердости ничего не значащей улыбки, такого тонкого, ровного, тихого голоса и, главное, такой нежной белизны лица и особенно рук, несколько широких, но необыкновенно пухлых, нежных и белых. Такую белизну и нежность лица князь Андрей видал только у солдат, долго пробывших в госпитале. Это был Сперанский, государственный секретарь, докладчик государя и спутник его в Эрфурте, где он не раз виделся и говорил с Наполеоном. | Count Kochubey did not finish. He rose, took Prince Andrew by the arm, and went to meet a tall, bald, fair man of about forty with a large open forehead and a long face of unusual and peculiar whiteness, who was just entering. The newcomer wore a blue swallow-tail coat with a cross suspended from his neck and a star on his left breast. It was Speranski. Prince Andrew recognized him at once, and felt a throb within him, as happens at critical moments of life. Whether it was from respect, envy, or anticipation, he did not know. Speranski’s whole figure was of a peculiar type that made him easily recognizable. In the society in which Prince Andrew lived he had never seen anyone who together with awkward and clumsy gestures possessed such calmness and self-assurance; he had never seen so resolute yet gentle an expression as that in those half-closed, rather humid eyes, or so firm a smile that expressed nothing; nor had he heard such a refined, smooth, soft voice; above all he had never seen such delicate whiteness of face or hands – hands which were broad, but very plump, soft, and white. Such whiteness and softness Prince Andrew had only seen on the faces of soldiers who had been long in hospital. This was Speranski, Secretary of State, reporter to the Emperor and his companion at Erfurt, where he had more than once met and talked with Napoleon. |
| Сперанский не перебегал глазами с одного лица на другое, как это невольно делается при входе в большое общество, и не торопился говорить. Он говорил тихо, с уверенностью, что будут слушать его, и смотрел только на то лицо, с которым говорил. | Speranski did not shift his eyes from one face to another as people involuntarily do on entering a large company and was in no hurry to speak. He spoke slowly, with assurance that he would be listened to, and he looked only at the person with whom he was conversing. |
| Князь Андрей особенно внимательно следил за каждым словом и движением Сперанского. Как это бывает с людьми, особенно с теми, которые строго судят своих ближних, князь Андрей, встречаясь с новым лицом, особенно с таким, как Сперанский, которого знал по репутации, всегда ждал найти в нем полное совершенство человеческих достоинств. | Prince Andrew followed Speranski’s every word and movement with particular attention. As happens to some people, especially to men who judge those near to them severely, he always on meeting anyone new – especially anyone whom, like Speranski, he knew by reputation – expected to discover in him the perfection of human qualities. |
| Сперанский сказал Кочубею, что жалеет о том, что не мог приехать раньше, потому что его задержали во дворце. Он не сказал, что его задержал государь. И эту аффектацию скромности заметил князь Андрей. Когда Кочубей назвал ему князя Андрея, Сперанский Медленно перевел свои глаза на Болконского с той же улыбкой и молча стал смотреть на него. | Speranski told Kochubey he was sorry he had been unable to come sooner as he had been detained at the palace. He did not say that the Emperor had kept him, and Prince Andrew noticed this affectation of modesty. When Kochubey introduced Prince Andrew, Speranski slowly turned his eyes to Bolkonski with his customary smile and looked at him in silence. |
| — Я очень рад с вами познакомиться, я слышал о вас, как и все, — сказал он.Кочубей сказал несколько слов о приеме, сделанном Болконскому Аракчеевым. Сперанский больше улыбнулся. | “I am very glad to make your acquaintance. I had heard of you, as everyone has,” he said after a pause. Kochubey said a few words about the reception Arakcheev had given Bolkonski. Speranski smiled more markedly. |
| — Директором комиссии военных уставов мой хороший приятель — господин Магницкий, — сказал он, договаривая каждый слог и каждое слово, — и ежели вы того пожелаете, я могу свести вас с ним. (Он помолчал на точке.) Я надеюсь, что вы найдете в нем сочувствие и желание содействовать всему разумному. | “The chairman of the Committee on Army Regulations is my good friend Monsieur Magnitski,” he said, fully articulating every word and syllable, “and if you like I can put you in touch with him.” He paused at the full stop. “I hope you will find him sympathetic and ready to co-operate in promoting all that is reasonable.” |
| Около Сперанского тотчас же составился кружок, и тот старик, который говорил о своем чиновнике, Пряничникове, тоже с вопросом обратился к Сперанскому. | A circle soon formed round Speranski, and the old man who had talked about his subordinate Pryanichnikov addressed a question to him. |
| Князь Андрей, не вступая в разговор, наблюдал все движения Сперанского, этого человека, недавно ничтожного семинариста и теперь в руках своих — этих белых, пухлых руках — имевшего судьбу России, как думал Болконский. Князя Андрея поразило необычайное, презрительное спокойствие, с которым Сперанский отвечал старику. Он, казалось, с неизмеримой высоты обращал к нему свое снисходительное слово. Когда старик стал говорить слишком громко, Сперанский улыбнулся и сказал, что он не может судить о выгоде или невыгоде того, что угодно было государю. | Prince Andrew without joining in the conversation watched every movement of Speranski’s: this man, not long since an insignificant divinity student, who now, Bolkonski thought, held in his hands – those plump white hands – the fate of Russia. Prince Andrew was struck by the extraordinarily disdainful composure with which Speranski answered the old man. He appeared to address condescending words to him from an immeasurable height. When the old man began to speak too loud, Speranski smiled and said he could not judge of the advantage or disadvantage of what pleased the sovereign. |
| Поговорив несколько времени в общем кругу, Сперанский встал и, подойдя к князю Андрею, отозвал его с собой на другой конец комнаты. Видно было, что он считал нужным заняться Болконским. | Having talked for a little while in the general circle, Speranski rose and coming up to Prince Andrew took him along to the other end of the room. It was clear that he thought it necessary to interest himself in Bolkonski. |
| — Я не успел поговорить с вами, князь, среди того одушевленного разговора, в который был вовлечен этим почтенным старцем, — сказал он, кротко-презрительно улыбаясь и этой улыбкой как бы признавая, что он вместе с князем Андреем понимает ничтожность тех людей, с которыми он только что говорил. Это обращение польстило князю Андрею. — Я вас знаю давно: во-первых, по делу вашему о ваших крестьянах, это наш первый пример, которому так желательно бы было больше последователей; а во-вторых, потому, что вы один из тех камергеров, которые не сочли себя обиженными новым указом о придворных чинах, вызывающих такие толки и пересуды. | “I had no chance to talk with you, Prince, during the animated conversation in which that venerable gentleman involved me,” he said with a mildly contemptuous smile, as if intimating by that smile that he and Prince Andrew understood the insignificance of the people with whom he had just been talking. This flattered Prince Andrew. “I have known of you for a long time: first from your action with regard to your serfs, a first example, of which it is very desirable that there should be more imitators; and secondly because you are one of those gentlemen of the chamber who have not considered themselves offended by the new decree concerning the ranks allotted to courtiers, which is causing so much gossip and tittle-tattle.” |
| — Да, — сказал князь Андрей, — отец не хотел, чтоб я пользовался этим правом; я начал службу с нижних чинов. | “No,” said Prince Andrew, “my father did not wish me to take advantage of the privilege. I began the service from the lower grade.” |
| — Ваш батюшка, человек старого века, очевидно, стоит выше наших современников, которые так осуждают эту меру, восстанавливающую только естественную справедливость. | “Your father, a man of the last century, evidently stands above our contemporaries who so condemn this measure which merely reestablishes natural justice.” |
| — Я думаю, однако, что есть основание и в этих осуждениях, — сказал князь Андрей, стараясь бороться с влиянием Сперанского, которое он начинал чувствовать. Ему неприятно было во всем соглашаться с ним: он хотел противоречить. Князь Андрей, обыкновенно говоривший легко и хорошо, чувствовал теперь затруднение выражаться, говоря с Сперанским. Его слишком занимали наблюдения над личностью знаменитого человека. | “I think, however, that these condemnations have some ground,” returned Prince Andrew, trying to resist Speranski’s influence, of which he began to be conscious. He did not like to agree with him in everything and felt a wish to contradict. Though he usually spoke easily and well, he felt a difficulty in expressing himself now while talking with Speranski. He was too much absorbed in observing the famous man’s personality. |
| — Основание для личного честолюбия может быть, — тихо вставил свое слово Сперанский. | “Grounds of personal ambition maybe,” Speranski put in quietly. |
| — Отчасти и для государства, — сказал князь Андрей. | “And of state interest to some extent,” said Prince Andrew. |
| — Как вы разумеете?.. — сказал Сперанский, тихо опустив глаза. | “What do you mean?” asked Speranski quietly, lowering his eyes. |
| — Я почитатель Montesquieu, — сказал князь Андрей. — И его мысль о том, что le principe des monarchies est l’honneur, me paraît incontestable. Certains droits et privilèges de la noblesse me paraissent être des moyens de soutenir ce sentiment 4. | “I am an admirer of Montesquieu,” replied Prince Andrew, “and his idea that le principe des monarchies est l’honneur me parait incontestable. Certains droits et privileges de la noblesse me paraissent etre des moyens de soutenir ce sentiment.”* |
| *”The principle of monarchies is honor seems to me incontestable. Certain rights and privileges for the aristocracy appear to me a means of maintaining that sentiment.” | |
| Улыбка исчезла на белом лице Сперанского, и физиономия его много выиграла от этого. Вероятно, мысль князя Андрея показалась ему занимательною. | The smile vanished from Speranski’s white face, which was much improved by the change. Probably Prince Andrew’s thought interested him. |
| — Si vous envisagez la question sous ce point de vue 5, — начал он, с очевидным затруднением выговаривая по-французски и говоря еще медленнее, чем по-русски, но совершенно спокойно. Он сказал, что честь, l’honneur, не может поддерживаться преимуществами, вредными для хода службы, что честь, l’honneur, есть или отрицательное понятие неделания предосудительных поступков, или известный источник соревнования для получения одобрения и наград, выражающих его. | “Si vous envisagez la question sous ce point de vue,”* he began, pronouncing French with evident difficulty, and speaking even slower than in Russian but quite calmly. Speranski went on to say that honor, l’honeur, cannot be upheld by privileges harmful to the service; that honor, l’honneur, is either a negative concept of not doing what is blameworthy or it is a source of emulation in pursuit of commendation and rewards, which recognize it. |
| *”If you regard the question from that point of view.” | |
| Доводы его были сжаты, просты и ясны. | His arguments were concise, simple, and clear. |
| — Институт, поддерживающий эту честь, источник соревнования, есть институт, подобный Légion d’Honneur 6 великого императора Наполеона, не вредящий, а содействующий успеху службы, а не сословное или придворное преимущество. | “An institution upholding honor, the source of emulation, is one similar to the Legion d’honneur of the great Emperor Napoleon, not harmful but helpful to the success of the service, but not a class or court privilege.” |
| — Я не спорю, но нельзя отрицать, что придворное преимущество достигло той же цели, — сказал князь Андрей, — всякий придворный считает себя обязанным достойно нести свое положение. | “I do not dispute that, but it cannot be denied that court privileges have attained the same end,” returned Prince Andrew. “Every courtier considers himself bound to maintain his position worthily.” |
| — Но вы им не хотели воспользоваться, князь, — сказал Сперанский, улыбкой показывая, что он неловкий для своего собеседника спор желает прекратить любезностью. — Ежели вы мне сделаете честь пожаловать ко мне в среду, — прибавил он, — то я, переговорив с Магницким, сообщу вам то, что может вас интересовать, и, кроме того, буду иметь удовольствие подробнее побеседовать с вами. — Он, закрыв глаза, поклонился, и à la française 7, не прощаясь, стараясь быть незамеченным, вышел из залы. | “Yet you do not care to avail yourself of the privilege, Prince,” said Speranski, indicating by a smile that he wished to finish amiably an argument which was embarrassing for his companion. “If you will do me the honor of calling on me on Wednesday,” he added, “I will, after talking with Magnitski, let you know what may interest you, and shall also have the pleasure of a more detailed chat with you.” Closing his eyes, he bowed a la francaise, without taking leave, and trying to attract as little attention as possible, he left the room. |
| VI | VI |
| Первое время своего пребывания в Петербурге князь Андрей почувствовал весь свой склад мыслей, выработавшийся в его уединенной жизни, совершенно затемненным теми мелкими заботами, которые охватили его в Петербурге. | During the first weeks of his stay in Petersburg Prince Andrew felt the whole trend of thought he had formed during his life of seclusion quite overshadowed by the trifling cares that engrossed him in that city. |
| С вечера, возвращаясь домой, он в памятной книжке записывал четыре или пять необходимых визитов или rendez-vous 1 в назначенные часы. Механизм жизни, распоряжение дня такое, чтобы везде поспеть вовремя, отнимали бо́льшую долю самой энергии жизни. Он ничего не делал, ни о чем даже не думал и не успевал думать, а только говорил и с успехом говорил то, что он успел прежде обдумать в деревне. Akirill.com | On returning home in the evening he would jot down in his notebook four or five necessary calls or appointments for certain hours. The mechanism of life, the arrangement of the day so as to be in time everywhere, absorbed the greater part of his vital energy. He did nothing, did not even think or find time to think, but only talked, and talked successfully, of what he had thought while in the country. |
| Он иногда замечал с неудовольствием, что ему случалось в один и тот же день, в разных обществах, повторять одно и то же. Но он был так занят целые дни, что не успевал подумать о том, что он ничего не делал. | He sometimes noticed with dissatisfaction that he repeated the same remark on the same day in different circles. But he was so busy for whole days together that he had no time to notice that he was thinking of nothing. |
| Сперанский, как в первое свидание с ним у Кочубея, так и потом в середу дома, где Сперанский с глазу на глаз, приняв Болконского, долго и доверчиво говорил с ним, сделал сильное впечатление на князя Андрея. | As he had done on their first meeting at Kochubey’s, Speranski produced a strong impression on Prince Andrew on the Wednesday, when he received him tete-a-tate at his own house and talked to him longe and confidentially. |
| Князь Андрей такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными существами, так ему хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к которому он стремился, что он легко поверил, что в Сперанском он нашел этот идеал вполне разумного и добродетельного человека. Ежели бы Сперанский был из того же общества, из которого был князь Андрей, того же воспитания и нравственных привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человеческие, не геройские стороны, но теперь этот странный для него логический склад ума тем более внушал ему уважения, что он не вполне понимал его. Кроме того, Сперанский, потому ли, что он оценил способности князя Андрея, или потому, что нашел нужным приобресть его себе, Сперанский кокетничалe перед князем Андреем своим беспристрастным, спокойным разумом и льстил князю Андрею той тонкой лестью, соединенной с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признании своего собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю глупость всех остальных, разумность и глубину своих мыслей. | To Bolkonski so many people appeared contemptible and insignificant creatures, and he so longed to find in someone the living ideal of that perfection toward which he strove, that he readily believed that in Speranski he had found this ideal of a perfectly rational and virtuous man. Had Speranski sprung from the same class as himself and possessed the same breeding and traditions, Bolkonski would soon have discovered his weak, human, unheroic sides; but as it was, Speranski’s strange and logical turn of mind inspired him with respect all the more because he did not quite understand him. Moreover, Speranski, either because he appreciated the other’s capacity or because he considered it necessary to win him to his side, showed off his dispassionate calm reasonableness before Prince Andrew and flattered him with that subtle flattery which goes hand in hand with self-assurance and consists in a tacit assumption that one’s companion is the only man besides oneself capable of understanding the folly of the rest of mankind and the reasonableness and profundity of one’s own ideas. |
| Во время длинного их разговора в середу вечером Сперанский не раз говорил: «У нас смотрят на все, что выходит из общего уровня закоренелой привычки…» — или с улыбкой: «Но мы хотим, чтоб и волки были сыты и овцы целы…» — или: «Они этого не могут понять…» — и все с таким выражением, которое говорило: «Мы, вы да я, мы понимаем, что они и кто мы». | During their long conversation on Wednesday evening, Speranski more than once remarked: “We regard everything that is above the common level of rooted custom…” or, with a smile: “But we want the wolves to be fed and the sheep to be safe…” or: “They cannot understand this…” and all in a way that seemed to say: “We, you and I, understand what they are and who we are.” |
| Этот первый длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного, строго мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России. Сперанский, в глазах князя Андрея, был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий действительным только то, что разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило разумности, которым он сам так хотел быть. Все представлялось так просто, ясно в изложении Сперанского, что князь Андрей невольно соглашался с ним во всем. Ежели он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и не совсем подчиняться мнениям Сперанского. Все было так, все было хорошо, но одно смущало князя Андрея: это был холодный, зеркальный, не пропускающий к себе в душу взгляд Сперанского, и его белая, нежная рука, на которую невольно смотрел князь Андрей, как смотрят обыкновенно на руки людей, имеющих власть. Зеркальный взгляд и нежная рука эта почему-то раздражали князя Андрея. Неприятно поражало князя Андрея еще слишком большое презрение к людям, которое он замечал в Сперанском, и разнообразность приемов в доказательствах, которые он приводил в подтверждение своего мнения. Он употреблял все возможные орудия мысли, исключая сравнения, и слишком смело, как казалось князю Андрею, переходил от одного к другому. То он становился на почву практического деятеля и осуждал мечтателей, то на почву сатирика и иронически подсмеивался над противниками, то становился строго логичным, то вдруг поднимался в область метафизики. (Это последнее орудие доказательств он особенно часто употреблял.) Он переносил вопрос на метафизические высоты, переходил в определения пространства, времени, мысли и, вынося оттуда опровержения, опять спускался на почву спора. | This first long conversation with Speranski only strengthened in Prince Andrew the feeling he had experienced toward him at their first meeting. He saw in him a remarkable, clear-thinking man of vast intellect who by his energy and persistence had attained power, which he was using solely for the welfare of Russia. In Prince Andrew’s eyes Speranski was the man he would himself have wished to be – one who explained all the facts of life reasonably, considered important only what was rational, and was capable of applying the standard of reason to everything. Everything seemed so simple and clear in Speranski’s exposition that Prince Andrew involuntarily agreed with him about everything. If he replied and argued, it was only because he wished to maintain his independence and not submit to Speranski’s opinions entirely. Everything was right and everything was as it should be: only one thing disconcerted Prince Andrew. This was Speranski’s cold, mirrorlike look, which did not allow one to penetrate to his soul, and his delicate white hands, which Prince Andrew involuntarily watched as one does watch the hands of those who possess power. This mirrorlike gaze and those delicate hands irritated Prince Andrew, he knew not why. He was unpleasantly struck, too, by the excessive contempt for others that he observed in Speranski, and by the diversity of lines of argument he used to support his opinions. He made use of every kind of mental device, except analogy, and passed too boldly, it seemed to Prince Andrew, from one to another. Now he would take up the position of a practical man and condemn dreamers; now that of a satirist, and laugh ironically at his opponents; now grow severely logical, or suddenly rise to the realm of metaphysics. (This last resource was one he very frequently employed.) He would transfer a question to metaphysical heights, pass on to definitions of space, time, and thought, and, having deduced the refutation he needed, would again descend to the level of the original discussion. |
| Вообще главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому не могла прийти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя все-таки выразить всего того, что думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли все то, что я думаю, и все то, во что я верю? И этот-то особенный склад ума Сперанского более всего привлекал к себе князя Андрея. | In general the trait of Speranski’s mentality which struck Prince Andrew most was his absolute and unshakable belief in the power and authority of reason. It was evident that the thought could never occur to him which to Prince Andrew seemed so natural, namely, that it is after all impossible to express all one thinks; and that he had never felt the doubt, “Is not all I think and believe nonsense?” And it was just this peculiarity of Speranski’s mind that particularly attracted Prince Andrew. |
| Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда-то испытывал к Бонапарте. То обстоятельство, что Сперанский был сын священника, которого можно было глупым людям, как это и делали многие, по́шло презирать в качестве кутейника и поповича, заставляло князя Андрея особенно бережно обходиться с своим чувством к Сперанскому и бессознательно усиливать его в самом себе. | During the first period of their acquaintance Bolkonski felt a passionate admiration for him similar to that which he had once felt for Bonaparte. The fact that Speranski was the son of a village priest, and that stupid people might meanly despise him on account of his humble origin (as in fact many did), caused Prince Andrew to cherish his sentiment for him the more, and unconsciously to strengthen it. |
| В тот первый вечер, который Болконский провел у него, разговорившись о комиссии составления законов, Сперанский с иронией рассказал князю Андрею о том, что комиссия законов существует сто пятьдесят лет, сто́ит миллионы и ничего не сделала, что Розенкампф наклеил ярлычки на все статьи сравнительного законодательства. | On that first evening Bolkonski spent with him, having mentioned the Commission for the Revision of the Code of Laws, Speranski told him sarcastically that the Commission had existed for a hundred and fifty years, had cost millions, and had done nothing except that Rosenkampf had stuck labels on the corresponding paragraphs of the different codes. |
| — И вот и все, за что государство заплатило миллионы! — сказал он. — Мы хотим дать новую судебную власть сенату, а у нас нет законов. Поэтому-то таким людям, как вы, князь, грех не служить теперь. | “And that is all the state has for the millions it has spent,” said he. “We want to give the Senate new juridical powers, but we have no laws. That is why it is a sin for men like you, Prince, not to serve in these times!” |
| Князь Андрей сказал, что для этого нужно юридическое образование, которого он не имеет. | Prince Andrew said that for that work an education in jurisprudence was needed which he did not possess. |
| — Да его никто не имеет, так что же вы хотите? Это circulus viciosus 2, из которого надо выйти усилием. | “But nobody possesses it, so what would you have? It is a vicious circle from which we must break a way out.” |
| Через неделю князь Андрей был членом комиссии составления воинского устава и, чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления законов. По просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и, с помощью Code Napoléon и Justiniani 3, работал над составлением отдела: Права лиц. | A week later Prince Andrew was a member of the Committee on Army Regulations and – what he had not at all expected – was chairman of a section of the committee for the revision of the laws. At Speranski’s request he took the first part of the Civil Code that was being drawn up and, with the aid of the Code Napoleon and the Institutes of Justinian, he worked at formulating the section on Personal Rights. |
| VII | VII |
| Года два тому назад, в 1808 году, вернувшись в Петербург из своей поездки по имениям, Пьер невольно стал во главе петербургского масонства. Он устроивал столовые и надгробные ложи, вербовал новых членов, заботился о соединении различных лож и о приобретении подлинных актов. Он давал свои деньги на устройство храмин и пополнял, насколько мог, сборы милостыни, на которые большинство членов были скупы и неаккуратны. Он почти один на свои средства поддерживал дом бедных, устроенный орденом в Петербурге. | Nearly two years before this, in 1808, Pierre on returning to Petersburg after visiting his estates had involuntarily found himself in a leading position among the Petersburg Freemasons. He arranged dining and funeral lodge meetings, enrolled new members, and busied himself uniting various lodges and acquiring authentic charters. He gave money for the erection of temples and supplemented as far as he could the collection of alms, in regard to which the majority of members were stingy and irregular. He supported almost singlehanded a poorhouse the order had founded in Petersburg. |
| Жизнь его между тем шла по-прежнему, с теми же увлечениями и распущенностью. Он любил хорошо пообедать и выпить и, хотя и считал это безнравственным и унизительным, не мог воздержаться от увеселений холостых обществ, в которых он участвовал. | His life meanwhile continued as before, with the same infatuations and dissipations. He liked to dine and drink well, and though he considered it immoral and humiliating could not resist the temptations of the bachelor circles in which he moved. |
| В чаду своих занятий и увлечений Пьер, однако, по прошествии года начал чувствовать, как та почва масонства, на которой он стоял, тем более уходила из-под его ног, чем тверже он старался стать на ней. Вместе с тем он чувствовал, что чем глубже уходила под его ногами почва, на которой он стоял, тем невольнее он был связан с ней. Когда он приступал к масонству, он испытывал чувство человека, доверчиво становящего ногу на ровную поверхность болота. Поставив ногу, он провалился. Чтобы вполне увериться в твердости почвы, на которой он стоял, он поставил другую ногу и провалился еще больше, завяз и уже невольно ходил по колено в болоте. | Amid the turmoil of his activities and distractions, however, Pierre at the end of a year began to feel that the more firmly he tried to rest upon it, the more Masonic ground on which he stood gave way under him. At the same time he felt that the deeper the ground sank under him the closer bound he involuntarily became to the order. When he had joined the Freemasons he had experienced the feeling of one who confidently steps onto the smooth surface of a bog. When he put his foot down it sank in. To make quite sure of the firmness the ground, he put his other foot down and sank deeper still, became stuck in it, and involuntarily waded knee-deep in the bog. |
| Иосифа Алексеевича не было в Петербурге. (Он в последнее время отстранился от дел петербургских лож и безвыездно жил в Москве.) Все братья, члены лож были Пьеру знакомые в жизни люди, и ему трудно было видеть в них только братьев по каменщичеству, а не князя Б., не Ивана Васильевича Д., которых он знал в жизни большею частию как слабых и ничтожных людей. Из-под масонских фартуков и знаков он видел на них мундиры и кресты, которых они добивались в жизни. Часто, собирая милостыню и сочтя двадцать — тридцать рублей, записанных на приход и большею частью в долг, с десяти членов, из которых половина были так же богаты, как и он, Пьер вспоминал масонскую клятву о том, что каждый брат обещается отдать все свое имущество для ближнего, и в душе его поднимались сомнения, на которых он старался не останавливаться. | Joseph Alexeevich was not in Petersburg – he had of late stood aside from the affairs of the Petersburg lodges, and lived almost entirely in Moscow. All the members of the lodges were men Pierre knew in ordinary life, and it was difficult for him to regard them merely as Brothers in Freemasonry and not as Prince B. or Ivan Vasilevich D., whom he knew in society mostly as weak and insignificant men. Under the Masonic aprons and insignia he saw the uniforms and decorations at which they aimed in ordinary life. Often after collecting alms, and reckoning up twenty to thirty rubles received for the most part in promises from a dozen members, of whom half were as well able to pay as himself, Pierre remembered the Masonic vow in which each Brother promised to devote all his belongings to his neighbor, and doubts on which he tried not to dwell arose in his soul. |
| Всех братьев, которых он знал, он подразделял на четыре разряда. К первому разряду он причислял братьев, не принимающих деятельного участия ни в делах лож, ни в делах человеческих, но занятых исключительно таинствами науки ордена, занятых вопросами о тройственном наименовании Бога, или о трех началах вещей — сере, меркурии и соли, или о значении квадрата и всех фигур храма Соломона. Пьер уважал этот разряд братьев-масонов, к которому принадлежали преимущественно старые братья и сам Иосиф Алексеевич, по мнению Пьера, но не разделял их интересов. Сердце его не лежало к мистической стороне масонства. | He divided the Brothers he knew into four categories. In the first he put those who did not take an active part in the affairs of the lodges or in human affairs, but were exclusively occupied with the mystical science of the order: with questions of the threefold designation of God, the three primordial elements – sulphur, mercury, and salt – or the meaning of the square and all the various figures of the temple of Solomon. Pierre respected this class of Brothers to which the elder ones chiefly belonged, including, Pierre thought, Joseph Alexeevich himself, but he did not share their interests. His heart was not in the mystical aspect of Freemasonry. |
| Ко второму разряду Пьер причислял себя и себе подобных братьев, ищущих, колеблющихся, не нашедших еще в масонстве прямого и понятного пути, но надеющихся найти его. | In the second category Pierre reckoned himself and others like him, seeking and vacillating, who had not yet found in Freemasonry a straight and comprehensible path, but hoped to do so. |
| К третьему разряду он причислял братьев (их было самое большое число), не видящих в масонстве ничего, кроме внешней формы и обрядности, и дорожащих строгим исполнением этой внешней формы, не заботясь о ее содержании и значении. Таковы были Вилларский и даже великий мастер главной ложи. | In the third category he included those Brothers (the majority) who saw nothing in Freemasonry but the external forms and ceremonies, and prized the strict performance of these forms without troubling about their purport or significance. Such were Willarski and even the Grand Master of the principal lodge. |
| К четвертому разряду, наконец, причислялось тоже большое количество братьев, в особенности в последнее время вступивших в братство. Это были люди, по наблюдению Пьера, ни во что не верующие, ничего не желающие и поступавшие в масонство только для сближения с молодыми, богатыми и сильными по связям и знатности братьями, которых весьма много было в ложе. | Finally, to the fourth category also a great many Brothers belonged, particularly those who had lately joined. These according to Pierre’s observations were men who had no belief in anything, nor desire for anything, but joined the Freemasons merely to associate with the wealthy young Brothers who were influential through their connections or rank, and of whom there were very many in the lodge. |
| Пьер начинал чувствовать себя неудовлетворенным своей деятельностью. Масонство, по крайней мере то масонство, которое он знал здесь, казалось ему иногда, основано было на одной внешности. Он и не думал сомневаться в самом масонстве, но подозревал, что русское масонство пошло по ложному пути и отклонилось от своего источника. И потому в конце года Пьер поехал за границу для посвящения себя в высшие тайны ордена. | Pierre began to feel dissatisfied with what he was doing. Freemasonry, at any rate as he saw it here, sometimes seemed to him based merely on externals. He did not think of doubting Freemasonry itself, but suspected that Russian Masonry had taken a wrong path and deviated from its original principles. And so toward the end of the year he went abroad to be initiated into the higher secrets of the order. |
| Летом еще в 1809 году Пьер вернулся в Петербург. По переписке наших масонов с заграничными было известно, что Безухов успел за границей получить доверие многих высокопоставленных лиц, проник многие тайны, был возведен в высшую степень и везет с собою многое для общего блага камеищицкого дела в России. Петербургские масоны все приехали к нему, заискивали в нем, и всем показалось, что он что-то скрывает и готовит. | In the summer of 1809 Pierre returned to Petersburg. Our Freemasons knew from correspondence with those abroad that Bezukhov had obtained the confidence of many highly placed persons, had been initiated into many mysteries, had been raised to a higher grade, and was bringing back with him much that might conduce to the advantage of the Masonic cause in Russia. The Petersburg Freemasons all came to see him, tried to ingratiate themselves with him, and it seemed to them all that he was preparing something for them and concealing it. |
| Назначено было торжественное заседание ложи 2-го градуса, в которой Пьер обещал сообщить то, что он имеет передать петербургским братьям от высших руководителей ордена. Заседание было полно. После обыкновенных обрядов Пьер встал и начал свою речь. | A solemn meeting of the lodge of the second degree was convened, at which Pierre promised to communicate to the Petersburg Brothers what he had to deliver to them from the highest leaders of their order. The meeting was a full one. After the usual ceremonies Pierre rose and began his address. |
| — Любезные братья, — начал он, краснея и запинаясь и держа в руке написанную речь. — Недостаточно блюсти в тиши ложи наши таинства — нужно действовать… действовать. Мы находимся в усыплении, а нам нужно действовать. — Пьер взял свою тетрадь и начал читать. — «Для распространения чистой истины и доставления торжества добродетели, — читал он, — должны мы очистить людей от предрассудков, распространить правила, сообразные с духом времени, принять на себя воспитание юношества, соединиться неразрывными узами с умнейшими людьми, смело и вместе благоразумно преодолевать суеверие, неверие и глупость, образовать из преданных нам людей, связанных между собою единством цели и имеющих власть и силу. | “Dear Brothers,” he began, blushing and stammering, with a written speech in his hand, “it is not sufficient to observe our mysteries in the seclusion of our lodge – we must act – act! We are drowsing, but we must act.” Pierre raised his notebook and began to read. “For the dissemination of pure truth and to secure the triumph of virtue,” he read, “we must cleanse men from prejudice, diffuse principles in harmony with the spirit of the times, undertake the education of the young, unite ourselves in indissoluble bonds with the wisest men, boldly yet prudently overcome superstitions, infidelity, and folly, and form of those devoted to us a body linked together by unity of purpose and possessed of authority and power. |
| Для достижения сей цели должно доставить добродетели перевес над пороком, должно стараться, чтобы честный человек обретал еще в сем мире вечную награду за свои добродетели. Но в сих великих намерениях препятствуют нам весьма много нынешние политические учреждения. Что же делать при таком положении вещей? Благоприятствовать ли революциям, все ниспровергнуть, изгнать силу силой?.. Нет, мы весьма далеки от того. Всякая насильственная реформа достойна порицания потому, что нимало не исправит зла, пока люди остаются таковы, каковы они есть, и потому, что мудрость не имеет нужды в насилии. | “To attain this end we must secure a preponderance of virtue over vice and must endeavor to secure that the honest man may, even in this world, receive a lasting reward for his virtue. But in these great endeavors we are gravely hampered by the political institutions of today. What is to be done in these circumstances? To favor revolutions, overthrow everything, repel force by force?… No! We are very far from that. Every violent reform deserves censure, for it quite fails to remedy evil while men remain what they are, and also because wisdom needs no violence. |
| Весь план ордена должен быть основан на том, чтоб образовать людей твердых, добродетельных и связанных единством убеждения, убеждения, состоящего в том, чтобы везде и всеми силами преследовать порок и глупость и покровительствовать таланты и добродетель: извлекать из праха людей достойных, присоединяя их к нашему братству. Тогда только орден наш будет иметь власть — нечувствительно вязать руки покровителям беспорядка и управлять ими так, чтоб они того не примечали. Одним словом, надобно учредить всеобщий владычествующий образ правления, который распространялся бы над целым светом, не разрушая гражданских уз, и при коем все прочие правления могли бы продолжаться обыкновенным своим порядком и делать все, кроме того только, что препятствует великой цели нашего ордена, то есть доставлению добродетели торжества над пороком. Сию цель предполагало само христианство. Оно учило людей быть мудрыми и добрыми и для собственной своей выгоды следовать примеру и наставлениям лучших и мудрейших человеков. | “The whole plan of our order should be based on the idea of preparing men of firmness and virtue bound together by unity of conviction – aiming at the punishment of vice and folly, and patronizing talent and virtue: raising worthy men from the dust and attaching them to our Brotherhood. Only then will our order have the power unobtrusively to bind the hands of the protectors of disorder and to control them without their being aware of it. In a word, we must found a form of government holding universal sway, which should be diffused over the whole world without destroying the bonds of citizenship, and beside which all other governments can continue in their customary course and do everything except what impedes the great aim of our order, which is to obtain for virtue the victory over vice. This aim was that of Christianity itself. It taught men to be wise and good and for their own benefit to follow the example and instruction of the best and wisest men. |
| Тогда, когда все погружено было во мраке, достаточно было, конечно, одного проповедания: новость истины придавала ей особенную силу, но ныне потребны для нас гораздо сильнейшие средства. Теперь нужно, чтобы человек, управляемый своими чувствами, находил в добродетели чувственные прелести. Нельзя искоренить страстей; должно только стараться направить их к благородной цели, и потому надобно, чтобы каждый мог удовлетворить своим страстям в пределах добродетели и чтобы наш орден доставлял к тому средства. | “At that time, when everything was plunged in darkness, preaching alone was of course sufficient. The novelty of Truth endowed her with special strength, but now we need much more powerful methods. It is now necessary that man, governed by his senses, should find in virtue a charm palpable to those senses. It is impossible to eradicate the passions; but we must strive to direct them to a noble aim, and it is therefore necessary that everyone should be able to satisfy his passions within the limits of virtue. Our order should provide means to that end. |
| Как скоро будет у нас некоторое число достойных людей в каждом государстве, каждый из них образует опять двух других, и все они тесно между собой соединятся, — тогда все будет возможно для ордена, который втайне успел уже сделать многое ко благу человечества». | “As soon as we have a certain number of worthy men in every state, each of them again training two others and all being closely united, everything will be possible for our order, which has already in secret accomplished much for the welfare of mankind.” |
| Речь эта произвела не только сильное впечатление, но и волнение в ложе. Большинство же братьев, видевшее в этой речи опасные замыслы иллюминатства, с удивившею Пьера холодностью приняло его речь. Великий мастер стал возражать Пьеру. Пьер с большим и большим жаром стал развивать свои мысли. Давно не было столь бурного заседания. Составились партии: одни обвиняли Пьера, осуждая его в иллюминатстве; другие поддерживали его. Пьера в первый раз поразило на этом собрании то бесконечное разнообразие умов человеческих, которое делает то, что никакая истина одинаково не представляется двум людям. Даже те из членов, которые, казалось, были на его стороне, понимали его по-своему, с ограничениями, изменениями, на которые он не мог согласиться, так как главная потребность Пьера состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так, как он сам понимал ее. | This speech not only made a strong impression, but created excitement in the lodge. The majority of the Brothers, seeing in it dangerous designs of Illuminism,* met it with a coldness that surprised Pierre. The Grand Master began answering him, and Pierre began developing his views with more and more warmth. It was long since there had been so stormy a meeting. Parties were formed, some accusing Pierre of Illuminism, others supporting him. At that meeting he was struck for the first time by the endless variety of men’s minds, which prevents a truth from ever presenting itself identically to two persons. Even those members who seemed to be on his side understood him in their own way with limitations and alterations he could not agree to, as what he always wanted most was to convey his thought to others just as he himself understood it. |
| *The Illuminati sought to substitute republican for monarchical institutions. | |
| По окончании заседания великий мастер с недоброжелательствомe и иронией сделал Безухову замечание о его горячности и о том, что не одна любовь к добродетели, но и увлечение борьбы руководило им в споре, Пьер не отвечал ему и коротко спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой. | At the end of the meetinge the Grand Master with irony and ill-will reproved Bezukhov for his vehemence and said it was not love of virtue alone, but also a love of strife that had moved him in the dispute. Pierre did not answer him and asked briefly whether his proposal would be accepted. He was told that it would not, and without waiting for the usual formalities he left the lodge and went home. |
| VIII | VIII |
| На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся. Он три дня после произнесения своей речи в ложе лежал дома на диване, никого не принимая и никуда не выезжая. | Again Pierre was overtaken by the depression he so dreaded. For three days after the deliverye of his speech at the lodge he lay on a sofa at home receiving no one and going nowhere. |
| В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю свою жизнь. | It was just then that he received a letter from his wife, who implored him to see her, telling him how grieved she was about him and how she wished to devote her whole life to him. |
| В конце письма она извещала его, что на днях приедет в Петербург из-за границы. | At the end of the letter she informed him that in a few days she would return to Petersburg from abroad. |
| Вслед за письмом в уединение Пьера ворвался один из менее других уважаемых им братьев-масонов и, наведя разговор на супружеские отношения Пьера, в виде братского совета, высказал ему мысль о том, что строгость его к жене несправедлива и что Пьер отступает от первых правил масона, не прощая кающуюся. | Following this letter one of the Masonic Brothers whom Pierre respected less than the others forced his way in to see him and, turning the conversation upon Pierre’s matrimonial affairs, by way of fraternal advice expressed the opinion that his severity to his wife was wrong and that he was neglecting one of the first rules of Freemasonry by not forgiving the penitent. |
| В это же время теща его, жена князя Василья, присылала за ним, умоляя его хоть на несколько минут посетить ее для переговоров о весьма важном деле. Пьер видел, что был заговор против него, что его хотели соединить с женою, и это было даже не неприятно ему в том состоянии, в котором он находился. Ему было все равно: Пьер ничего в жизни не считал делом большой важности, и под влиянием тоски, которая теперь овладела им, он не дорожил ни своею свободою, ни своим упорством в наказании жены. | At the same time his mother-in-law, Prince Vasili’s wife, sent to him imploring him to come if only for a few minutes to discuss a most important matter. Pierre saw that there was a conspiracy against him and that they wanted to reunite him with his wife, and in the mood he then was, this was not even unpleasant to him. Nothing mattered to him. Nothing in life seemed to him of much importance, and under the influence of the depression that possessed him he valued neither his liberty nor his resolution to punish his wife. |
| «Никто не прав, никто не виноват, стало быть, и она не виновата», — думал он. — Ежели Пьер не изъявил тотчас же согласия на соединение с женою, то только потому, что в состоянии тоски, в котором он находился, он не был в силах ничего предпринять. Ежели бы жена приехала к нему, он бы теперь не прогнал ее. Разве не все равно было в сравнении с тем, что занимало Пьера, жить или не жить с женою?Не отвечая ничего ни жене, ни теще, Пьер раз поздним вечером собрался в дорогу и уехал в Москву, чтобы повидаться с Иосифом Алексеевичем. Вот что писал Пьер в дневнике своем. | “No one is right and no one is to blame; so she too is not to blame,” he thought. If he did not at once give his consent to a reunion with his wife, it was only because in his state of depression he did not feel able to take any step. Had his wife come to him, he would not have turned her away. Compared to what preoccupied him, was it not a matter of indifference whether he lived with his wife or not? Without replying either to his wife or his mother-in-law, Pierre late one night prepared for a journey and started for Moscow to see Joseph Alexeevich. This is what he noted in his diary: |
| «Москва, 17-го ноября. | Moscow, 17th November |
| Сейчас только приехал от благодетеля и спешу записать все, что я испытал при этом. Иосиф Алексеевич живет бедно и страдает третий год мучительною болезнью пузыря. Никто никогда не слыхал от него стона или слова ропота. С утра и до поздней ночи, за исключением часов, когда он кушает самую простую пищу, он работает над наукой. Он принял меня милостиво и посадил подле себя на кровати, на которой он лежал; я сделал ему знак рыцарей Востока и Иерусалима, он ответил мне тем же и с кроткой улыбкой спросил меня о том, что я узнал и приобрел в прусских и шотландских ложах. Я рассказал ему все, как умел, передал те основания, которые я предлагал в нашей Петербургской ложе, и сообщил о дурном приеме, сделанном мне, и о разрыве, происшедшем между мною и братьями. Иосиф Алексеевич, изрядно помолчав и подумав, на все это изложил мне свой взгляд, который мгновенно осветил мне все прошедшее и весь будущий путь, предлежащий мне. Он удивил меня, спросив о том, помню ли я, в чем состоит троякая цель ордена: 1) в хранении и познании таинства; 2) в очищении и исправлении себя для восприятия оного и 3) в исправлении рода человеческого чрез стремление к таковому очищению. Какая есть главнейшая и первая цель из этих трех? Конечно, собственное исправление и очищение. Только к этой цели мы можем всегда стремиться независимо от всех обстоятельств. Но вместе с тем эта-то цель и требует от нас наиболее трудов, и потому, заблуждаясь гордостью, мы, упуская эту цель, беремся либо за таинство, которое недостойны воспринять по нечистоте своей, либо беремся за исправление рода человеческого, когда сами из себя являем пример мерзости и разврата. Иллюминатство не есть чистое учение именно потому, что оно увлеклось общественной деятельностью и преисполнено гордости. На этом основании Иосиф Алексеевич осудил мою речь и всю мою деятельность. Я согласился с ним в глубине души своей. По случаю разговора нашего о моих семейных делах он сказал мне: „Главная обязанность истинного масона, как я сказал вам, состоит в совершенствовании самого себя. Но часто мы думаем, что, удалив от себя все трудности нашей жизни, мы скорее достигнем этой цели; напротив, государь мой, сказал он мне, только в среде светских волнений можем мы достигнуть трех главных целей: 1) самопознания, ибо человек может познавать себя только через сравнение, 2) совершенствования, только борьбой достигается оно, и 3) достигнуть главной добродетели — любви к смерти. Только превратности жизни могут показать нам тщету ее и могут содействовать нашей врожденной любви к смерти, или возрождению к новой жизни“. Слова эти тем более замечательны, что Иосиф Алексеевич, несмотря на свои тяжкие физические страдания, никогда не тяготится жизнию, а любит смерть, к которой он, несмотря на всю чистоту и высоту своего внутреннего человека, не чувствует себя еще достаточно готовым. Потом благодетель объяснил мне вполне значение великого квадрата мироздания и указал на то, что тройственное и седьмое число суть основание всего. Он советовал мне не отстраняться от общения с петербургскими братьями и, занимая в ложе только должности 2-го градуса, стараться, отвлекая братьев от увлечений гордости, обращать их на истинный путь самопознания и совершенствования. Кроме того, для себя лично советовал мне первее всего следить за самим собою, и с этою целью дал мне тетрадь, ту самую, в которой я пищу и буду вписывать впредь все свои поступки». | I have just returned from my benefactor, and hasten to write down what I have experienced. Joseph Alexeevich is living poorly and has for three years been suffering from a painful disease of the bladder. No one has ever heard him utter a groan or a word of complaint. From morning till late at night, except when he eats his very plain food, he is working at science. He received me graciously and made me sit down on the bed on which he lay. I made the sign of the Knights of the East and of Jerusalem, and he responded in the same manner, asking me with a mild smile what I had learned and gained in the Prussian and Scottish lodges. I told him everything as best I could, and told him what I had proposed to our Petersburg lodge, of the bad reception I had encountered, and of my rupture with the Brothers. Joseph Alexeevich, having remained silent and thoughtful for a good while, told me his view of the matter, which at once lit up for me my whole past and the future path I should follow. He surprised me by asking whether I remembered the threefold aim of the order: (1) The preservation and study of the mystery. (2) The purification and reformation of oneself for its reception, and (3) The improvement of the human race by striving for such purification. Which is the principal aim of these three? Certainly self-reformation and self-purification. Only to this aim can we always strive independently of circumstances. But at the same time just this aim demands the greatest efforts of us; and so, led astray by pride, losing sight of this aim, we occupy ourselves either with the mystery which in our impurity we are unworthy to receive, or seek the reformation of the human race while ourselves setting an example of baseness and profligacy. Illuminism is not a pure doctrine, just because it is attracted by social activity and puffed up by pride. On this ground Joseph Alexeevich condemned my speech and my whole activity, and in the depth of my soul I agreed with him. Talking of my family affairs he said to me, “the chief duty of a true Mason, as I have told you, lies in perfecting himself. We often think that by removing all the difficulties of our life we shall more quickly reach our aim, but on the contrary, my dear sir, it is only in the midst of worldly cares that we can attain our three chief aims: (1) Self-knowledge – for man can only know himself by comparison, (2) Self-perfecting, which can only be attained by conflict, and (3) The attainment of the chief virtue – love of death. Only the vicissitudes of life can show us its vanity and develop our innate love of death or of rebirth to a new life.” These words are all the more remarkable because, in spite of his great physical sufferings, Joseph Alexeevich is never weary of life though he loves death, for which – in spite of the purity and loftiness of his inner man – he does not yet feel himself sufficiently prepared. My benefactor then explained to me fully the meaning of the Great Square of creation and pointed out to me that the numbers three and seven are the basis of everything. He advised me not to avoid intercourse with the Petersburg Brothers, but to take up only second-grade posts in the lodge, to try, while diverting the Brothers from pride, to turn them toward the true path self-knowledge and self-perfecting. Besides this he advised me for myself personally above all to keep a watch over myself, and to that end he gave me a notebook, the one I am now writing in and in which I will in future note down all my actions. |
| «Петербург, 23-го ноября. | Petersburg, 23rd November |
| Я опять живу с женою. Теща моя в слезах приехала ко мне и сказала, что Элен здесь и что она умоляет меня выслушать ее, что она невинна, что она несчастна моим оставлением и многое другое. Я знал, что ежели я только допущу себя увидать ее, то не в силах буду более отказать ей в ее желании. В сомнении своем я не знал, к чьей помощи и совету прибегнуть. Ежели бы благодетель был здесь, он бы сказал мне. Я удалился к себе, перечел письма Иосифа Алексеевича, вспомнил свои беседы с ним и из всего вывел то, что я не должен отказывать просящему и должен подать руку помощи всякому, тем более человеку, столь связанному со мною, и должен нести крест свой. Но ежели я для добродетели простил ее, то пускай и будет мое соединение с нею иметь одну духовную цель. Так я решил и так написал Иосифу Алексеевичу. Я сказал жене, что прошу ее забыть все старое, прошу простить мне то, в чем я мог быть виноват перед нею, а что мне прощать ей нечего. Мне радостно было сказать ей это. Пусть она не знает, как тяжело мне было вновь увидать ее. Устроился в большом доме в верхних покоях и испытываю счастливое чувство обновления». | I am again living with my wife. My mother-in-law came to me in tears and said that Helene was here and that she implored me to hear her; that she was innocent and unhappy at my desertion, and much more. I knew that if I once let myself see her I should not have strength to go on refusing what she wanted. In my perplexity I did not know whose aid and advice to seek. Had my benefactor been here he would have told me what to do. I went to my room and reread Joseph Alexeevich’s letters and recalled my conversations with him, and deduced from it all that I ought not to refuse a suppliant, and ought to reach a helping hand to everyone – especially to one so closely bound to me – and that I must bear my cross. But if I forgive her for the sake of doing right, then let union with her have only a spiritual aim. That is what I decided, and what I wrote to Joseph Alexeevich. I told my wife that I begged her to forget the past, to forgive me whatever wrong I may have done her, and that I had nothing to forgive. It gave me joy to tell her this. She need not know how hard it was for me to see her again. I have settled on the upper floor of this big house and am experiencing a happy feeling of regeneration. |
| IX | IX |
| Как и всегда, и тогда высшее общество, соединяясь вместе при дворе и на больших балах, подразделялось на несколько кружков, имеющих каждый свой оттенок. В числе их самый обширный был кружок французский, Наполеоновского союза — графа Румянцева и Caulaincourt’а. В этом кружке одно из самых видных мест заняла Элен, как только она с мужем поселилась в Петербурге. У ней бывали господа французского посольства и большое количество людей, известных своим умом и любезностью, принадлежавших к этому направлению. | At that time, as always happens, the highest society that met at court and at the grand balls was divided into several circles, each with its own particular tone. The largest of these was the French circle of the Napoleonic alliance, the circle of Count Rumyantsev and Caulaincourt. In this group Helene, as soon as she had settled in Petersburg with her husband, took a very prominent place. She was visited by the members of the French embassy and by many belonging to that circle and noted for their intellect and polished manners. |
| Элен была в Эрфурте во время знаменитого свидания императоров и оттуда привезла эти связи со всеми наполеоновскими достопримечательностями Европы. В Эрфурте она имела блестящий успех. Сам Наполеон, заметив ее в театре, спросил, кто она, и оценил ее красоту. Успех ее в качестве красивой и элегантной женщины не удивлял Пьера, потому что с годами она сделалась еще красивее, чем прежде. Но удивляло его то, что за эти два года жена его успела приобрести себе репутацию «d’une femme charmante aussi spirituelle, que belle» 1. Известный prince de Ligne писал ей письма на восьми страницах. Билибин приберегал свои mots 2, чтобы в первый раз сказать их при графине Безуховой. Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед вечером Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и даже посланники, поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была сила в некотором роде. Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии. На этих вечерах он испытывал чувство, подобное тому, которое должен испытывать фокусник, ожидая всякий раз, что вот-вот обман его откроется. Но оттого ли, что для ведения такого салона именно нужна только глупость, или потому, что сами обманываемые находили удовольствие в самом обмане, обман не открывался, и репутация d’une femme charmante et spirituelle 3 так непоколебимо утвердилась за Еленой Васильевной Безуховой, что она могла говорить самые большие пошлости и глупости и все-таки все восхищались каждым ее словом и отыскивали в нем глубокий смысл, которого она сама и не подозревала. | Helene had been at Erfurt during the famous meeting of the Emperors and had brought from there these connections with the Napoleonic notabilities. At Erfurt her success had been brilliant. Napoleon himself had noticed her in the theater and said of her: “C’est un superbe animal.”* Her success as a beautiful and elegant woman did not surprise Pierre, for she had become even handsomer than before. What did surprise him was that during these last two years his wife had succeeded in gaining the reputation “d’ une femme charmante, aussi spirituelle que belle.”*[2] The distinguished Prince de Ligne wrote her eight-page letters. Bilibin saved up his epigrams to produce them in Countess Bezukhova’s presence. To be received in the Countess Bezukhova’s salon was regarded as a diploma of intellect. Young men read books before attending Helene’s evenings, to have something to say in her salon, and secretaries of the embassy, and even ambassadors, confided diplomatic secrets to her, so that in a way Helene was a power. Pierre, who knew she was very stupid, sometimes attended, with a strange feeling of perplexity and fear, her evenings and dinner parties, where politics, poetry, and philosophy were discussed. At these parties his feelings were like those of a conjuror who always expects his trick to be found out at any moment. But whether because stupidity was just what was needed to run such a salon, or because those who were deceived found pleasure in the deception, at any rate it remained unexposed and Helene Bezukhova’s reputation as a lovely and clever woman became so firmly established that she could say the emptiest and stupidest things and everybody would go into raptures over every word of hers and look for a profound meaning in it of which she herself had no conception. |
| *”That’s a superb animal.” *[2] “Of a charming woman, as witty as she is lovely.” | |
| Пьер был именно тем самым мужем, который нужен был для этой блестящей светской женщины. Он был тот рассеянный чудак, муж grand seigneur, никому не мешающий и не только не портящий общего впечатления высокого тона гостиной, но своей противоположностью изяществу и такту жены служащий выгодным для нее фоном. Пьер за эти два года, вследствие своего постоянного сосредоточенного занятия невещественными интересами и искреннего презрения ко всему остальному, усвоил себе в не интересовавшем его обществе жены тот тон равнодушия, небрежности и благосклонности ко всем, который не приобретается искусственно и который потому-то и внушает невольное уважение. Он входил в гостиную своей жены, как в театр, со всеми был знаком, всем был одинаково рад и ко всем был одинаково равнодушен. Иногда он вступал в разговор, интересовавший его, и тогда, без соображений о том, были ли тут или нет les messieurs de l’ambassade 4, шамкая говорил свои мнения, которые иногда были совершенно не в тоне настоящей минуты. Но мнение о чудаке муже de la femme la plus distinguée de Pétersbourg 5 уже так установилось, что никто не принимал au sérieux 6 его выходок. | Pierre was just the husband needed for a brilliant society woman. He was that absent-minded crank, a grand seigneur husband who was in no one’s way, and far from spoiling the high tone and general impression of the drawing room, he served, by the contrast he presented to her, as an advantageous background to his elegant and tactful wife. Pierre during the last two years, as a result of his continual absorption in abstract interests and his sincere contempt for all else, had acquired in his wife’s circle, which did not interest him, that air of unconcern, indifference, and benevolence toward all, which cannot be acquired artificially and therefore inspires involuntary respect. He entered his wife’s drawing room as one enters a theater, was acquainted with everybody, equally pleased to see everyone, and equally indifferent to them all. Sometimes he joined in a conversation which interested him and, regardless of whether any “gentlemen of the embassy” were present or not, lispingly expressed his views, which were sometimes not at all in accord with the accepted tone of the moment. But the general opinion concerning the queer husband of “the most distinguished woman in Petersburg” was so well established that no one took his freaks seriously. |
| В числе многих молодых людей, ежедневно бывавших в доме Элен, Борис Друбецкой, уже весьма успевший в службе, был, после возвращения Элен из Эрфурта, самым близким человеком в доме Безуховых. Элен называла его mon page 7 и обращалась с ним, как с ребенком. Улыбка ее в отношении его была та же, как и ко всем, но иногда Пьеру неприятно было видеть эту улыбку. Борис обращался с Пьером с особенной, достойной и грустной почтительностию. Этот оттенок почтительности тоже беспокоил Пьера. Пьер так больно страдал три года тому назад от оскорбления, нанесенного ему женой, что теперь он спасал себя от возможности подобного оскорбления, во-первых, тем, что он не был мужем своей жены, во-вторых, тем, что он не позволял себе подозревать. | Among the many young men who frequented her house every day, Boris Drubetskoy, who had already achieved great success in the service, was the most intimate friend of the Bezukhov household since Helene’s return from Erfurt. Helene spoke of him as “mon page” and treated him like a child. Her smile for him was the same as for everybody, but sometimes that smile made Pierre uncomfortable. Toward him Boris behaved with a particularly dignified and sad deference. This shade of deference also disturbed Pierre. He had suffered so painfully three years before from the mortification to which his wife had subjected him that he now protected himself from the danger of its repetition, first by not being a husband to his wife, and secondly by not allowing himself to suspect. |
| «Нет, теперь, сделавшись bas bleu 8, она навсегда отказалась от прежних увлечений, — говорил он сам себе. — Не было примера, чтобы bas bleu имели сердечные увлечения», — повторял он сам себе неизвестно откуда извлеченное правило, которому несомненно верил. Но, странное дело, присутствие Бориса в гостиной жены (а он был почти постоянно) физически действовало на Пьера: оно связывало все его члены, уничтожало бессознательность и свободу его движений. | “No, now that she has become a bluestocking she has finally renounced her former infatuations,” he told himself. “There has never been an instance of a bluestocking being carried away by affairs of the heart” – a statement which, though gathered from an unknown source, he believed implicitly. Yet strange to say Boris’ presence in his wife’s drawing room (and he was almost always there) had a physical effect upon Pierre; it constricted his limbs and destroyed the unconsciousness and freedom of his movements. |
| «Такая странная антипатия, — думал Пьер, — а прежде он мне даже очень нравился». | “What a strange antipathy,” thought Pierre, “yet I used to like him very much.” |
| В глазах света Пьер был большой барин, несколько слепой и смешной муж знаменитой жены, умный чудак, ничего не делающий, но и никому не вредящий, славный и добрый малый. В душе же Пьера происходила за все это время сложная и трудная работа внутреннего развития, открывшая ему многое и приведшая его ко многим духовным сомнениям и радостям. | In the eyes of the world Pierre was a great gentleman, the rather blind and absurd husband of a distinguished wife, a clever crank who did nothing but harmed nobody and was a first-rate, good-natured fellow. But a complex and difficult process of internal development was taking place all this time in Pierre’s soul, revealing much to him and causing him many spiritual doubts and joys. |
| X | X |
| Он продолжал свой дневник, и вот что он писал в нем за это время: | Pierre went on with his diary, and this is what he wrote in it during that time: |
| «24-го ноября. | 24th November |
| Встал в восемь часов, читал св. Писание, потом пошел к должности (Пьер по совету благодетеля поступил на службу в один из комитетов), возвратился к обеду, обедал один (у графини много гостей, мне неприятных), ел и пил умеренно и после обеда списывал пиесы для братьев. Ввечеру сошел к графине и рассказал смешную историю о Б. и только тогда вспомнил, что этого не должно было делать, когда все уже громко смеялись. | Got up at eight, read the Scriptures, then went to my duties. [By Joseph Alexeevich’s advice Pierre had entered the service of the state and served on one of the committees.] Returned home for dinner and dined alone – the countess had many visitors I do not like. I ate and drank moderately and after dinner copied out some passages for the Brothers. In the evening I went down to the countess and told a funny story about B., and only remembered that I ought not to have done so when everybody laughed loudly at it. |
| Ложусь спать с счастливым и спокойным духом. Господи великий, помоги мне ходить по стезям твоим: 1) побеждать часть гневну — тихостью, медлением, 2) похоть — воздержанием и отвращением, 3) удаляться от суеты, но не отучать себя от: a) государственных дел службы, b) от забот семейных, c) от дружеских сношений и d) экономических занятий». | I am going to bed with a happy and tranquil mind. Great God, help me to walk in Thy paths, (1) to conquer anger by calmness and deliberation, (2) to vanquish lust by self-restraint and repulsion, (3) to withdraw from worldliness, but not avoid (a) the service of the state, (b) family duties, (c) relations with my friends, and the management of my affairs. |
| «27-го ноября. | 27th November |
| Встал поздно и, проснувшись, долго лежал на постели, предаваясь лени. Боже мой, помоги мне и укрепи меня, дабы я мог ходить по путям твоим. Читал св. Писание, но без надлежащего чувства. Пришел брат Урусов, беседовали о суетах мира. Рассказывал о новых предначертаниях государя. Я начал было рассуждать, но вспомнил о своих правилах и слова благодетеля нашего о том, что истинный масон должен быть усердным деятелем в государстве, когда требуется его участие, и спокойным созерцателем того, к чему он не призван. Язык мой — враг мой. Посетили меня братья Г. В. и О., была приуготовительная беседа для принятия нового брата. Они возлагают на меня обязанность ритора. Чувствую себя слабым и недостойным. Потом зашла речь об объяснении семи столбов и ступеней храма: 7 наук, 7 добродетелей, 7 пороков, 7 даров Святого Духа. Брат О. был очень красноречив. Вечером совершилось принятие. Новое устройство помещения много содействовало великолепию зрелища. Принят был Борис Друбецкой. Я предлагал его, я и был ритором. Странное чувство волновало меня во все время моего пребывания с ним в темной храмине. Я застал в себе к нему чувство ненависти, которое я тщетно стремлюсь преодолеть. И потому-то я желал бы истинно спасти его от злого и ввести его на путь истины, но дурные мысли о нем не оставляли меня. Мне думалось, что его цель вступления в братство состояла только в желании сблизиться с людьми, быть в фаворе у находящихся в нашей ложе. Кроме тех оснований, что он несколько раз спрашивал, не находится ли в нашей ложе N. и S. (на что я не мог ему отвечать), кроме того, он, по моим наблюдениям, не способен чувствовать уважения к нашему святому ордену и слишком занят и доволен своим внешним человеком, чтобы желать улучшения духовного, я не имел оснований сомневаться в нем; но он мне казался неискренним, и все время, когда я стоял с ним с глазу на глаз в темной храмине, мне казалось, что он презрительно улыбается на мои слова, и хотелось действительно уколоть его обнаженную грудь шпагой, которую я держал приставленною к ней. Я не мог быть красноречив и не мог искренно сообщить своего сомнения братьям и великому мастеру. Великий Архитектон природы, помоги мне находить истинные пути, выводящие из лабиринта лжи». | I got up late. On waking I lay long in bed yielding to sloth. O God, help and strengthen me that I may walk in Thy ways! Read the Scriptures, but without proper feeling. Brother Urusov came and we talked about worldly vanities. He told me of the Emperor’s new projects. I began to criticize them, but remembered my rules and my benefactor’s words – that a true Freemason should be a zealous worker for the state when his aid is required and a quiet onlooker when not called on to assist. My tongue is my enemy. Brothers G. V. and O. visited me and we had a preliminary talk about the reception of a new Brother. They laid on me the duty of Rhetor. I feel myself weak and unworthy. Then our talk turned to the interpretation of the seven pillars and steps of the Temple, the seven sciences, the seven virtues, the seven vices, and the seven gifts of the Holy Spirit. Brother O. was very eloquent. In the evening the admission took place. The new decoration of the Premises contributed much to the magnificence of the spectacle. It was Boris Drubetskoy who was admitted. I nominated him and was the Rhetor. A strange feeling agitated me all the time I was alone with him in the dark chamber. I caught myself harboring a feeling of hatred toward him which I vainly tried to overcome. That is why I should really like to save him from evil and lead him into the path of truth, but evil thoughts of him did not leave me. It seemed to me that his object in entering the Brotherhood was merely to be intimate and in favor with members of our lodge. Apart from the fact that he had asked me several times whether N. and S. were members of our lodge (a question to which I could not reply) and that according to my observation he is incapable of feeling respect for our holy order and is too preoccupied and satisfied with the outer man to desire spiritual improvement, I had no cause to doubt him, but he seemed to me insincere, and all the time I stood alone with him in the dark temple it seemed to me that he was smiling contemptuously at my words, and I wished really to stab his bare breast with the sword I held to it. I could not be eloquent, nor could I frankly mention my doubts to the Brothers and to the Grand Master. Great Architect of Nature, help me to find the true path out of the labyrinth of lies! |
| После этого в дневнике было пропущено три листа, и потом было написано следующее: | After this, three pages were left blank in the diary, and then the following was written: |
| «Имел продолжительный поучительный разговор наедине с братом В., который советовал мне держаться брата А. Многое, хотя и недостойному, мне было открыто. Адонаи есть имя сотворившего мир. Элоим есть имя правящего всем. Третье имя, имя неизрекаемое, имеющее значение Всего. Беседы с братом В. подкрепляют, освежают и утверждают меня на пути добродетели. При нем нет места сомнению. Мне ясно различие бедного учения наук общественных с нашим святым, все обнимающим учением. Науки человеческие все подразделяют — чтобы понять, все убивают — чтобы рассмотреть. В святой науке ордена все едино, все познается в своей совокупности и жизни. Троица — три начала вещей — сера, меркурий и соль. Сера елейного и огненного свойства; она в соединении с солью огненностью своей возбуждает в ней алкание, посредством которого притягивает меркурий, схватывает его, удерживает и совокупно производит отдельные тела. Меркурий есть жидкая и летучая духовная сущность — Христос, Дух Святой, он». | I have had a long and instructive talk alone with Brother V., who advised me to hold fast by brother A. Though I am unworthy, much was revealed to me. Adonai is the name of the creator of the world. Elohim is the name of the ruler of all. The third name is the name unutterable which means the All. Talks with Brother V. strengthen, refresh, and support me in the path of virtue. In his presence doubt has no place. The distinction between the poor teachings of mundane science and our sacred all-embracing teaching is clear to me. Human sciences dissect everything to comprehend it, and kill everything to examine it. In the holy science of our order all is one, all is known in its entirety and life. The Trinity – the three elements of matter – are sulphur, mercury, and salt. Sulphur is of an oily and fiery nature; in combination with salt by its fiery nature it arouses a desire in the latter by means of which it attracts mercury, seizes it, holds it, and in combination produces other bodies. Mercury is a fluid, volatile, spiritual essence. Christ, the Holy Spirit, Him!… |
| «3-го декабря. | 3rd December |
| Проснулся поздно, читал св. Писание, но был бесчувствен. После вышел и ходил по зале. Хотел размышлять, но вместо того воображение представило одно происшествие, бывшее четыре года тому назад. Господин Долохов, после моей дуэли встретясь со мной в Москве, сказал мне, что он надеется, что я пользуюсь теперь полным душевным спокойствием, несмотря на отсутствие моей супруги. Я тогда ничего не отвечал. Теперь же я припоминал все подробности этого свидания и в душе своей говорил ему самые злобные слова и колкие ответы. Опомнился и бросил сию мысль только тогда, когда увидел себя в распалении гнева; но недостаточно раскаялся в этом. После пришел Борис Друбецкой и стал рассказывать разные приключения; я же с самого его прихода сделался недоволен его посещением и сказал ему что-то противное. Он возразил. Я вспыхнул и наговорил ему множество неприятного и даже грубого. Он замолчал, а я спохватился только тогда, когда было уже поздно. Боже мой, я совсем не умею с ним обходиться! Этому причиной мое самолюбие. Я ставлю себя выше его и потому делаюсь гораздо его хуже, ибо он снисходителен к моим грубостям, а я, напротив того, питаю к нему презрение. Боже мой, даруй мне в присутствии его видеть больше мою мерзость и поступать так, чтобы и ему это было полезно. После обеда заснул и, в то время как засыпал, услыхал явственно голос, сказавший мне в левое ухо: „Твой день“. | Awoke late, read the Scriptures but was apathetic. Afterwards went and paced up and down the large hall. I wished to meditate, but instead my imagination pictured an occurrence of four years ago, when Dolokhov, meeting me in Moscow after our duel, said he hoped I was enjoying perfect peace of mind in spite of my wife’s absence. At the time I gave him no answer. Now I recalled every detail of that meeting and in my mind gave him the most malevolent and bitter replies. I recollected myself and drove away that thought only when I found myself glowing with anger, but I did not sufficiently repent. Afterwards Boris Drubetskoy came and began relating various adventures. His coming vexed me from the first, and I said something disagreeable to him. He replied. I flared up and said much that was unpleasant and even rude to him. He became silent, and I recollected myself only when it was too late. My God, I cannot get on with him at all. The cause of this is my egotism. I set myself above him and so become much worse than he, for he is lenient to my rudeness while I on the contrary nourish contempt for him. O God, grant that in his presence I may rather see my own vileness, and behave so that he too may benefit. After dinner I fell asleep and as I was drowsing off I clearly heard a voice saying in my left ear, “Thy day!” |
| Я видел во сне, что иду я в темноте и вдруг окружен собаками, но иду без страха; вдруг одна небольшая схватила меня за левое стегно зубами и не выпускает. Я стал давить ее руками. И только что я оторвал ее, как другая, еще бо́льшая, схватила меня за грудь. Я оторвал эту, но третья, еще бо́льшая, стала грызть меня. Я стал поднимать ее, и чем больше поднимал, тем она становилась больше и тяжелее. И вдруг идет брат А. и, взяв меня под руку, повел с собою и привел к зданию, для входа в которое надо было пройти по узкой доске. Я ступил на нее, и доска отогнулась и упала, и я стал лезть на забор, до которого едва достигал руками. После больших усилий я перетащил свое тело так, что ноги висели на одной, а туловище на другой стороне. Я оглянулся и увидал, что брат А. стоит на заборе и указывает мне на большую аллею и сад, и в саду большое и прекрасное здание. Я проснулся. Господи, Великий Архитектон природы! помоги мне оторвать от себя собак — страстей моих и последнюю из них совокупляющую в себе силы всех прежних, и помоги мне вступить в тот храм добродетели, коего лицезрения я во сне достигнул». | I dreamed that I was walking in the dark and was suddenly surrounded by dogs, but I went on undismayed. Suddenly a smallish dog seized my left thigh with its teeth and would not let go. I began to throttle it with my hands. Scarcely had I torn it off before another, a bigger one, began biting me. I lifted it up, but the higher I lifted it the bigger and heavier it grew. And suddenly Brother A. came and, taking my arm, led me to a building to enter which we had to pass along a narrow plank. I stepped on it, but it bent and gave way and I began to clamber up a fence which I could scarcely reach with my hands. After much effort I dragged myself up, so that my leg hung down on one side and my body on the other. I looked round and saw Brother A. standing on the fence and pointing me to a broad avenue and garden, and in the garden was a large and beautiful building. I woke up. O Lord, great Architect of Nature, help me to tear from myself these dogs – my passions especially the last, which unites in itself the strength of all the former ones, and aid me to enter that temple of virtue to a vision of which I attained in my dream. |
| «7-го декабря. | 7th December |
| Видел сон, будто Иосиф Алексеич в моем доме сидит, и я рад очень и желаю его угостить. Будто я с посторонними неумолчно болтаю и вдруг вспомнил, что это ему не может нравиться, и желаю к нему приблизиться и его обнять. Но только что приблизился, вижу, что лицо его преобразилось, стало молодое, и он мне тихо, тихо что-то говорит из ученья ордена, так тихо, что я не могу расслышать. Потом будто вышли мы все из комнаты, и что-то тут случилось мудреное. Мы сидели или лежали на полу. Он мне что-то говорил. А мне будто захотелось показать ему свою чувствительность, и я, не вслушиваясь в его речи, стал себе воображать состояние своего внутреннего человека и осенившую меня милость Божию. И появились у меня слезы на глазах, и я был доволен, что он это приметил. Но он взглянул на меня с досадой и вскочил, пресекши свой разговор. Я оробел и спросил, не ко мне ли сказанное относилось; но он ничего не отвечал, показал мне ласковый вид, и после вдруг очутились мы в спальне моей, где стоит двойная кровать. Он лег на нее на край, и я, будто пылая к нему желанием ласкаться, прилег тут же. И он будто у меня спрашивает: „Скажите по правде, какое вы имеете главное пристрастие? Узнали ли вы его? Я думаю, что вы уже его узнали“. Я, смутившись сим вопросом, отвечал, что лень мое главное пристрастие. Он недоверчиво покачал головой. И я, еще более смутившись, отвечал, что я хотя и живу с женою, по его совету, но не как муж жены своей. На это он возразил, что не должно жену лишать своей ласки, дал чувствовать, что в этом была моя обязанность. Но я отвечал, что я стыжусь этого; и вдруг все сокрылось. И я проснулся и нашел в мыслях своих текст св. Писания: Живот бе свет человеком, а свет во тьме светит и тьма его не объят. Лицо у Иосифа Алексеевича было моложавое и светлое. В этот день получил письмо от благодетеля, в котором он пишет об обязанности супружества». | I dreamed that Joseph Alexeevich was sitting in my house, and that I was very glad and wished to entertain him. It seemed as if I chattered incessantly with other people and suddenly remembered that this could not please him, and I wished to come close to him and embrace him. But as soon as I drew near I saw that his face had changed and grown young, and he was quietly telling me something about the teaching of our order, but so softly that I could not hear it. Then it seemed that we all left the room and something strange happened. We were sitting or lying on the floor. He was telling me something, and I wished to show him my sensibility, and not listening to what he was saying I began picturing to myself the condition of my inner man and the grace of God sanctifying me. And tears came into my eyes, and I was glad he noticed this. But be looked at me with vexation and jumped up, breaking off his remarks. I felt abashed and asked whether what he had been saying did not concern me; but he did not reply, gave me a kind look, and then we suddenly found ourselves in my bedroom where there is a double bed. He lay down on the edge of it and I burned with longing to caress him and lie down too. And he said, “Tell me frankly what is your chief temptation? Do you know it? I think you know it already.” Abashed by this question, I replied that sloth was my chief temptation. He shook his head incredulously; and even more abashed, I said that though I was living with my wife as he advised, I was not living with her as her husband. To this he replied that one should not deprive a wife of one’s embraces and gave me to understand that that was my duty. But I replied that I should be ashamed to do it, and suddenly everything vanished. And I awoke and found in my mind the text from the Gospel: “The life was the light of men. And the light shineth in darkness; and the darkness comprehended it not.” Joseph Alexeevich’s face had looked young and bright. That day I received a letter from my benefactor in which he wrote about “conjugal duties.” |
| «9-го декабря. | 9th December |
| Видел сон, от которого проснулся с трепещущим сердцем. Видел, будто я в Москве, в своем доме, в большой диванной, и из гостиной выходит Иосиф Алексеевич. Будто я тотчас узнал, что с ним уже совершился процесс возрождения, и бросился ему навстречу. Я будто его целую и руки его, а он говорит: „Приметил ли ты, что у меня теперь лицо другое?“ Я посмотрел на него, продолжая держать его в своих объятиях, и будто вижу, что лицо его молодое, но волос на голове нет и черты совершенно другие. И будто я ему говорю: „Я бы вас узнал, ежели бы случайно с вами встретился“, — и думаю вместе с тем: „Правду ли я сказал?“ И вдруг вижу, что он лежит как труп мертвый; потом понемногу пришел в себя и вошел со мной в большой кабинет, держа большую книгу, писанную в александрийский лист. И будто я говорю: „Это я написал“. И он ответил мне наклонением головы. Я открыл книгу, и в книге этой на всех страницах прекрасно нарисовано. И я будто знаю, что эти картины представляют любовные похождения души с ее возлюбленным. И на страницах будто я вижу прекрасное изображение девицы в прозрачной одежде и с прозрачным телом, возлетающей к облакам. И будто я знаю, что эта девица есть не что иное, как изображение Песни Песней. И будто я, глядя на эти рисунки, чувствую, что я делаю дурно, и не могу оторваться от них. Господи, помоги мне! Боже мой, если это оставление меня тобою есть действие твое, то да будет воля твоя; но ежели же я сам причинил сие, то научи меня, что мне делать. Я погибну от своей развратности, буде ты меня вовсе оставишь». | I had a dream from which I awoke with a throbbing heart. I saw that I was in Moscow in my house, in the big sitting room, and Joseph Alexeevich came in from the drawing room. I seemed to know at once that the process of regeneration had already taken place in him, and I rushed to meet him. I embraced him and kissed his hands, and he said, “Hast thou noticed that my face is different?” I looked at him, still holding him in my arms, and saw that his face was young, but that he had no hair on his head and his features were quite changed. And I said, “I should have known you had I met you by chance,” and I thought to myself, “Am I telling the truth?” And suddenly I saw him lying like a dead body; then he gradually recovered and went with me into my study carrying a large book of sheets of drawing paper; I said, “I drew that,” and he answered by bowing his head. I opened the book, and on all the pages there were excellent drawings. And in my dream I knew that these drawings represented the love adventures of the soul with its beloved. And on its pages I saw a beautiful representation of a maiden in transparent garments and with a transparent body, flying up to the clouds. And I seemed to know that this maiden was nothing else than a representation of the Song of Songs. And looking at those drawings I dreamed I felt that I was doing wrong, but could not tear myself away from them. Lord, help me! My God, if Thy forsaking me is Thy doing, Thy will be done; but if I am myself the cause, teach me what I should do! I shall perish of my debauchery if Thou utterly desertest me! |
| XI | XI |
| Денежные дела Ростовых не поправились в продолжение двух лет, которые они пробыли в деревне. | The Rostovs’ monetary affairs had not improved during the two years they had spent in the country. |
| Несмотря на то, что Николай Ростов, твердо держась своего намерения, продолжал также служить в глухом полку, расходуя сравнительно мало денег, ход жизни в Отрадном был таков, и в особенности Митенька так вел дела, что долги неудержимо росли с каждым годом. Единственная помощь, которая, очевидно, представлялась старому графу, это была служба, и он приехал в Петербург искать места, искать места и вместе с тем, как он говорил, последний раз потешить девчат.Вскоре после приезда Ростовых в Петербург Берг сделал предложение Вере, и предложение его было принято. | Though Nicholas Rostov had kept firmly to his resolution and was still serving modestly in an obscure regiment, spending comparatively little, the way of life at Otradnoe – Mitenka’s management of affairs, in particular – was such that the debts inevitably increased every year. The only resource obviously presenting itself to the old count was to apply for an official post, so he had come to Petersburg to look for one and also, as he said, to let the lassies enjoy themselves for the last time. Soon after their arrival in Petersburg Berg proposed to Vera and was accepted. |
| Несмотря на то, что в Москве Ростовы принадлежали к высшему обществу, сами того не зная и не думая о том, к какому они принадлежали обществу, в Петербурге общество их было смешанное и неопределенное. В Петербурге они были провинциалы, до которых не спускались те самые люди, которых, не спрашивая их, к какому они принадлежат обществу, в Москве кормили Ростовы. | Though in Moscow the Rostovs belonged to the best society without themselves giving it a thought, yet in Petersburg their circle of acquaintances was a mixed and indefinite one. In Petersburg they were provincials, and the very people they had entertained in Moscow without inquiring to what set they belonged, here looked down on them. |
| Ростовы в Петербурге жили так же гостеприимно, как и в Москве, и на их ужинах сходились самые разнообразные лица: сосед по Отрадному, старый небогатый помещик с дочерьми и фрейлина Перонская, Пьер Безухов и сын уездного почтмейстера, служивший в Петербурге. Из мужчин домашними людьми в доме Ростовых в Петербурге очень скоро сделались Борис, Пьер, которого, встретив на улице, затащил к себе старый граф, и Берг, который целые дни проводил у Ростовых и оказывал старшей графине Вере такое внимание, которое может оказывать молодой человек, намеревающийся сделать предложение. | The Rostovs lived in the same hospitable way in Petersburg as in Moscow, and the most diverse people met at their suppers. Country neighbors from Otradnoe, impoverished old squires and their daughters, Peronskaya a maid of honor, Pierre Bezukhov, and the son of their district postmaster who had obtained a post in Petersburg. Among the men who very soon became frequent visitors at the Rostovs’ house in Petersburg were Boris, Pierre whom the count had met in the street and dragged home with him, and Berg who spent whole days at the Rostovs’ and paid the eldest daughter, Countess Vera, the attentions a young man pays when he intends to propose. |
| Берг недаром показывал всем свою раненую в Аустерлицком сражении руку и держал совершенно ненужную шпагу в левой. Он так упорно и с такою значительностью рассказывал всем это событие, что все поверили в целесообразность и достоинство этого поступка, — и Берг получил за Аустерлиц две награды. | Not in vain had Berg shown everybody his right hand wounded at Austerlitz and held a perfectly unnecessary sword in his left. He narrated that episode so persistently and with so important an air that everyone believed in the merit and usefulness of his deed, and he had obtained two decorations for Austerlitz. |
| В Финляндской войне ему удалось также отличиться. Он поднял осколок гранаты, которым был убит адъютант подле главнокомандующего, и поднес начальнику этот осколок. Так же как и после Аустерлица, он так долго и упорно рассказывал всем про это событие, что все поверили тоже, что надо было это сделать, — и за Финляндскую войну Берг получил две награды. В 1809-м году он был капитаном гвардии с орденами и занимал в Петербурге какие-то особенные выгодные места. | In the Finnish war he also managed to distinguish himself. He had picked up the scrap of a grenade that had killed an aide-de-camp standing near the commander in chief and had taken it to his commander. Just as he had done after Austerlitz, he related this occurrence at such length and so insistently that everyone again believed it had been necessary to do this, and he received two decorations for the Finnish war also. In 1809 he was a captain in the Guards, wore medals, and held some special lucrative posts in Petersburg. |
| Хотя некоторые вольнодумцы и улыбались, когда им говорили про достоинства Берга, нельзя было не признать, что Берг был исправный, храбрый офицер, на отличном счету у начальства, и скромный нравственный молодой человек с блестящей карьерой впереди и даже прочным положением в обществе. | Though some skeptics smiled when told of Berg’s merits, it could not be denied that he was a painstaking and brave officer, on excellent terms with his superiors, and a moral young man with a brilliant career before him and an assured position in society. |
| Четыре года тому назад, встретившись в партере московского театра с товарищем, немцем, Берг указал ему на Веру Ростову и по-немецки сказал «Das soll mein Weib werden» 1, — и с той минуты решил жениться на ней. Теперь, в Петербурге, сообразив положение Ростовых и свое, он решил, что пришло время, и сделал предложение. | Four years before, meeting a German comrade in the stalls of a Moscow theater, Berg had pointed out Vera Rostova to him and had said in German, “das soll mein Weib werden,”* and from that moment had made up his mind to marry her. Now in Petersburg, having considered the Rostovs’ position and his own, he decided that the time had come to propose. |
| *”That girl shall be my wife.” | |
| Предложение Берга было принято сначала с нелестным для него недоумением. Сначала представилось странно, что сын темного лифляндского дворянина делает предложение графине Ростовой; но главное свойство характера Берга состояло в таком наивном и добродушном эгоизме, что невольно Ростовы подумали, что это будет хорошо, ежели он сам так твердо убежден, что это хорошо и даже очень хорошо. Притом же дела Ростовых были очень расстроены, чего не мог не знать жених, а главное, Вере было двадцать четыре года, она выезжала везде, и несмотря на то, что она несомненно была хороша и рассудительна, до сих пор никто никогда ей не сделал предложения. Согласие было дано. | Berg’s proposal was at first received with a perplexity that was not flattering to him. At first it seemed strange that the son of an obscure Livonian gentleman should propose marriage to a Countess Rostova; but Berg’s chief characteristic was such a naive and good natured egotism that the Rostovs involuntarily came to think it would be a good thing, since he himself was so firmly convinced that it was good, indeed excellent. Moreover, the Rostovs’ affairs were seriously embarrassed, as the suitor could not but know; and above all, Vera was twenty-four, had been taken out everywhere, and though she was certainly good-looking and sensible, no one up to now had proposed to her. So they gave their consent. |
| — Вот видите ли, — говорил Берг своему товарищу, которого он называл другом только потому, что он знал, что у всех людей бывают друзья. — Вот видите ли, я все это сообразил, и я бы не женился, ежели бы не обдумал всего и это почему-нибудь было бы неудобно. А теперь напротив, папенька и маменька мои теперь обеспечены, я им устроил эту аренду в Остзейском крае, а мне прожить можно с женою в Петербурге при моем жалованье, при ее состоянии и при моей аккуратности. Прожить можно хорошо. Я не из-за денег женюсь, я считаю это не благородно, но надо, чтобы жена принесла свое, а муж свое. У меня служба — у ней связи и маленькие средства. Это в наше время что-нибудь такое значит, не так ли? А главное, она прекрасная, почтенная девушка и любит меня… | “You see,” said Berg to his comrade, whom he called “friend” only because he knew that everyone has friends, “you see, I have considered it all, and should not marry if I had not thought it all out or if it were in any way unsuitable. But on the contrary, my papa and mamma are now provided for – I have arranged that rent for them in the Baltic Provinces – and I can live in Petersburg on my pay, and with her fortune and my good management we can get along nicely. I am not marrying for money – I consider that dishonorable – but a wife should bring her share and a husband his. I have my position in the service, she has connections and some means. In our times that is worth something, isn’t it? But above all, she is a handsome, estimable girl, and she loves me…” |
| Берг покраснел и улыбнулся. | Berg blushed and smiled. |
| — И я люблю ее, потому что у нее характер рассудительный — очень хороший. Вот другая ее сестра — одной фамилии, а совсем другое, и неприятный характер, и ума нет того, и эдакое, знаете?.. Неприятно… А моя невеста… Вот будете приходить к нам… — продолжал Берг, он хотел сказать — обедать, но раздумал и сказал: «чай пить», и, проткнув его быстро языком, выпустил круглое маленькое колечко табачного дыма, олицетворявшее вполне его мечты о счастии. | “And I love her, because her character is sensible and very good. Now the other sister, though they are the same family, is quite different – an unpleasant character and has not the same intelligence. She is so… you know?… Unpleasant… But my fiancee!… Well, you will be coming,” he was going to say, “to dine,” but changed his mind and said “to take tea with us,” and quickly doubling up his tongue he blew a small round ring of tobacco smoke, perfectly embodying his dream of happiness. |
| После первого чувства недоуменья, возбужденного в родителях предложением Берга, в семействе водворилась обычная в таких случаях праздничность и радость, но радость была не искренняя, а внешняя. В чувствах родных относительно этой свадьбы были заметны замешательство и стыдливость. Как будто им совестно было теперь за то, что они мало любили Веру и теперь так охотно сбывали ее с рук. Больше всех смущен был старый граф. Он, вероятно, не умел бы назвать того, что было причиной его смущения, а причина эта была его денежные дела. Он решительно не знал, что у него есть, сколько у него долгов и что он в состоянии будет дать в приданое Вере. Когда родились дочери, каждой было назначено по триста душ в приданое; но одна из этих деревень была уж продана, а другая заложена и так просрочена, что должна была продаваться, поэтому отдать имение было невозможно. Денег тоже не было. | After the first feeling of perplexity aroused in the parents by Berg’s proposal, the holiday tone of joyousness usual at such times took possession of the family, but the rejoicing was external and insincere. In the family’s feeling toward this wedding a certain awkwardness and constraint was evident, as if they were ashamed of not having loved Vera sufficiently and of being so ready to get her off their hands. The old count felt this most. He would probably have been unable to state the cause of his embarrassment, but it resulted from the state of his affairs. He did not know at all how much he had, what his debts amounted to, or what dowry he could give Vera. When his daughters were born he had assigned to each of them, for her dowry, an estate with three hundred serfs; but one of these estates had already been sold, and the other was mortgaged and the interest so much in arrears that it would have to be sold, so that it was impossible to give it to Vera. Nor had he any money. |
| Берг уже более месяца был женихом, и только неделя оставалась до свадьбы, а граф еще не решил с собой вопроса о приданом и не говорил об этом сам с женою. Граф то хотел отделить Вере рязанское имение, то хотел продать лес, то занять денег под вексель. За несколько дней до свадьбы Берг вошел рано утром в кабинет к графу и с приятной улыбкой почтительно попросил будущего тестя объявить ему, что будет дано за графиней Верой. Граф так смутился при этом давно предчувствованном вопросе, что сказал необдуманно первое, что пришло ему в голову. | Berg had already been engaged a month, and only a week remained before the wedding, but the count had not yet decided in his own mind the question of the dowry, nor spoken to his wife about it. At one time the count thought of giving her the Ryazan estate or of selling a forest, at another time of borrowing money on a note of hand. A few days before the wedding Berg entered the count’s study early one morning and, with a pleasant smile, respectfully asked his future father-in-law to let him know what Vera’s dowry would be. The count was so disconcerted by this long-foreseen inquiry that without consideration he gave the first reply that came into his head. |
| — Люблю, что позаботился, люблю, останешься доволен… | “I like your being businesslike about it…. I like it. You shall be satisfied….” |
| И он, похлопав Берга по плечу, встал, желая прекратить разговор. Но Берг, приятно улыбаясь, объяснил, что ежели он не будет знать верно, что будет дано за Верой, и не получит вперед хотя части того, что назначено ей, то он принужден будет отказаться. | And patting Berg on the shoulder he got up, wishing to end the conversation. But Berg, smiling pleasantly, explained that if he did not know for certain how much Vera would have and did not receive at least part of the dowry in advance, he would have to break matters off. |
| — Потому что рассудите, граф, ежели бы я теперь позволил себе жениться, не имея определенных средств для поддержания своей жены, я поступил бы подло… | “Because, consider, Count – if I allowed myself to marry now without having definite means to maintain my wife, I should be acting badly….” |
| Разговор кончился тем, что граф, желая быть великодушным и не подвергаться новым просьбам, сказал, что он выдает вексель в восемьдесят тысяч. Берг кротко улыбнулся, поцеловал графа в плечо и сказал, что он очень благодарен, но никак не может теперь устроиться в новой жизни, не получив чистыми деньгами тридцать тысяч. | The conversation ended by the count, who wished to be generous and to avoid further importunity, saying that he would give a note of hand for eighty thousand rubles. Berg smiled meekly, kissed the count on the shoulder, and said that he was very grateful, but that it was impossible for him to arrange his new life without receiving thirty thousand in ready money. |
| — Хотя бы двадцать тысяч, граф, — прибавил он, — а вексель тогда только в шестьдесят тысяч. | “Or at least twenty thousand, Count,” he added, “and then a note of hand for only sixty thousand.” |
| — Да, да; хорошо, — скороговоркой заговорил граф, — только уж извини, дружок, двадцать тысяч я дам, а вексель, кроме того, дам на восемьдесят тысяч. Так-то, поцелуй меня. | “Yes, yes, all right!” said the count hurriedly. “Only excuse me, my dear fellow, I’ll give you twenty thousand and a note of hand for eighty thousand as well. Yes, yes! Kiss me.” |
| XII | XII |
| Наташе было шестнадцать лет, и был 1809 год, тот самый, до которого она четыре года тому назад по пальцам считала с Борисом, после того как она с ним поцеловалась. С тех пор она ни разу не видала Бориса. Перед Соней и с матерью, когда разговор заходил о Борисе, она совершенно свободно говорила, как о деле решенном, что все, что было прежде, — было ребячество, про которое не стоило и говорить и которое давно было забыто. Но в самой тайной глубине ее души вопрос о том, было ли обязательство к Борису шуткой или важным, связующим обещанием, мучил ее. | Natasha was sixteen and it was the year 1809, the very year to which she had counted on her fingers with Boris after they had kissed four years ago. Since then she had not seen him. Before Sonya and her mother, if Boris happened to be mentioned, she spoke quite freely of that episode as of some childish, long-forgotten matter that was not worth mentioning. But in the secret depths of her soul the question whether her engagement to Boris was a jest or an important, binding promise tormented her. |
| С самых тех пор как Борис, в 1805 году, из Москвы уехал в армию, он не видался с Ростовыми. Несколько раз он бывал в Москве, проезжал недалеко от Отрадного, но ни разу не был у Ростовых. | Since Boris left Moscow in 1805 to join the army he had had not seen the Rostovs. He had been in Moscow several times, and had passed near Otradnoe, but had never been to see them. |
| Наташе приходило иногда в голову, что он не хотел видеть ее, и эти догадки ее подтверждались тем грустным тоном, которым говорили о нем старшие. | Sometimes it occurred to Natasha that he not wish to see her, and this conjecture was confirmed by the sad tone in which her elders spoke of him. |
| — В нынешнем веке не помнят старых друзей, — говорила графиня вслед за упоминанием о Борисе. | “Nowadays old friends are not remembered,” the countess would say when Boris was mentioned. |
| Анна Михайловна, в последнее время реже бывавшая у Ростовых, тоже держала себя как-то особенно достойно и всякий раз восторженно и благодарно говорила о достоинствах своего сына и о блестящей карьере, на которой он находился. Когда Ростовы приехали в Петербург, Борис приехал к ним с визитом. | Anna Mikhaylovna also had of late visited them less frequently, seemed to hold herself with particular dignity, and always spoke rapturously and gratefully of the merits of her son and the brilliant career on which he had entered. When the Rostovs came to Petersburg Boris called on them. |
| Он ехал к ним не без волнения. Воспоминание о Наташе было самым поэтическим воспоминанием Бориса. Но вместе с тем он ехал с твердым намерением ясно дать почувствовать и ей и родным ее, что детские отношения между ним и Наташей не могут быть обязательством ни для нее, ни для него. У него было блестящее положение в обществе, благодаря интимности с графиней Безуховой, блестящее положение на службе, благодаря покровительству важного лица, доверием которого он вполне пользовался, и у него были зарождающиеся планы женитьбы на одной из самых богатых невест Петербурга, которые очень легко могли осуществиться. Когда Борис вошел в гостиную Ростовых, Наташа была в своей комнате. Узнав о его приезде, она, раскрасневшись, почти вбежала в гостиную, сияя более чем ласковой улыбкой. | He drove to their house in some agitation. The memory of Natasha was his most poetic recollection. But he went with the firm intention of letting her and her parents feel that the childish relations between himself and Natasha could not be binding either on her or on him. He had a brilliant position in society thanks to his intimacy with Countess Bezukhova, a brilliant position in the service thanks to the patronage of an important personage whose complete confidence he enjoyed, and he was beginning to make plans for marrying one of the richest heiresses in Petersburg, plans which might very easily be realized. When he entered the Rostovs’ drawing room Natasha was in her own room. When she heard of his arrival she almost ran into the drawing room, flushed and beaming with a more than cordial smile. |
| Борис помнил ту Наташу в коротеньком платье, с черными блестящими из-под локонов глазами и с отчаянным детским смехом, которую он знал четыре года тому назад, и потому, когда вошла совсем другая Наташа, он смутился и лицо его выразило восторженное удивление. Это выражение его лица обрадовало Наташу. | Boris remembered Natasha in a short dress, with dark eyes shining from under her curls and boisterous, childish laughter, as he had known her four years before; and so he was taken aback when quite a different Natasha entered, and his face expressed rapturous astonishment. This expression on his face pleased Natasha. |
| — Что, узнаешь свою старую приятельницу-шалунью? — сказала графиня, Борис поцеловал руку Наташи и сказал, что он удивлен происшедшей в ней переменой. | “Well, do you recognize your little madcap playmate?” asked the countess. Boris kissed Natasha’s hand and said that he was astonished at the change in her. |
| — Как вы похорошели! | “How handsome you have grown!” |
| «Еще бы!» — отвечали сияющие глаза Наташи. | “I should think so!” replied Natasha’s laughing eyes. |
| — А папа постарел? — спросила она. Наташа села и, не вступая в разговор Бориса с графиней, молча рассматривала своего детского жениха до малейших подробностей. Он чувствовал на себе тяжесть этого упорного ласкового взгляда и изредка взглядывал на нее. | “And is Papa older?” she asked. Natasha sat down and, without joining in Boris’ conversation with the countess, silently and minutely studied her childhood’s suitor. He felt the weight of that resolute and affectionate scrutiny and glanced at her occasionally. |
| Мундир, шпоры, галстук, прическа Бориса — все это было самое модное и comme il faut. Это сейчас заметила Наташа. Он сидел немножко боком на кресле подле графини, поправляя правой рукой чистейшую, облитую перчатку на левой руке, говорил с особенным, утонченным поджатием губ об увеселениях высшего петербургского света и с кроткой насмешливостью вспоминал о прежних московских временах и московских знакомых. Не нечаянно, как это чувствовала Наташа, он упомянул, называя высшую аристократию, о бале посланника, на котором он был, о приглашениях к NN и к SS. | Boris’ uniform, spurs, tie, and the way his hair was brushed were all comme il faut and in the latest fashion. This Natasha noticed at once. He sat rather sideways in the armchair next to the countess, arranging with his right hand the cleanest of gloves that fitted his left hand like a skin, and he spoke with a particularly refined compression of his lips about the amusements of the highest Petersburg society, recalling with mild irony old times in Moscow and Moscow acquaintances. It was not accidentally, Natasha felt, that he alluded, when speaking of the highest aristocracy, to an ambassador’s ball he had attended, and to invitations he had received from N.N. and S.S. |
| Наташа сидела все время молча, исподлобья глядя на него. Взгляд этот все больше и больше беспокоил и смущал Бориса. Он чаще оглядывался на Наташу и прерывался в рассказах. Он просидел не больше десяти минут и встал, раскланиваясь. Все те же любопытные, вызывающие и несколько насмешливые глаза смотрели на него. После первого своего посещения Борис сказал себе, что Наташа для него точно так же привлекательна, как и прежде, но что он не должен отдаваться этому чувству, потому что женитьба на ней — девушке почти без состояния — была бы гибелью его карьеры, а возобновление прежних отношений без цели женитьбы было бы неблагородным поступком. Борис решил сам с собою избегать встреч с Наташей, но, несмотря на это решение, приехал через несколько дней и стал ездить часто и целые дни проводить у Ростовых. Ему представлялось, что ему необходимо было объясниться с Наташей, сказать ей, что все старое должно быть забыто, что, несмотря на все… она не может быть его женой, что у него нет состояния и ее никогда не отдадут за него. Но ему все не удавалось и неловко было приступить к этому объяснению. С каждым днем он более и более запутывался. Наташа, по замечанию матери и Сони, казалась по-старому влюбленной в Бориса. Она пела ему его любимые песни, показывала ему свой альбом, заставляла его писать в него, не позволяла поминать ему о старом, давая понимать, как прекрасно было новое; и каждый день он уезжал в тумане, не сказав того, что намерен был сказать, сам не зная, что он делал, и для чего он приезжал, и чем это кончится. Борис перестал бывать у Элен, ежедневно получал укоризненные записки от нее и все-таки целые дни проводил у Ростовых. | All this time Natasha sat silent, glancing up at him from under her brows. This gaze disturbed and confused Boris more and more. He looked round more frequently toward her, and broke off in what he was saying. He did not stay more than ten minutes, then rose and took his leave. The same inquisitive, challenging, and rather mocking eyes still looked at him. After his first visit Boris said to himself that Natasha attracted him just as much as ever, but that he must not yield to that feeling, because to marry her, a girl almost without fortune, would mean ruin to his career, while to renew their former relations without intending to marry her would be dishonorable. Boris made up his mind to avoid meeting Natasha, but despite that resolution he called again a few days later and began calling often and spending whole days at the Rostovs’. It seemed to him that he ought to have an explanation with Natasha and tell her that the old times must be forgotten, that in spite of everything… she could not be his wife, that he had no means, and they would never let her marry him. But he failed to do so and felt awkward about entering on such an explanation. From day to day he became more and more entangled. It seemed to her mother and Sonya that Natasha was in love with Boris as of old. She sang him his favorite songs, showed him her album, making him write in it, did not allow him to allude to the past, letting it be understood how was the present; and every day he went away in a fog, without having said what he meant to, and not knowing what he was doing or why he came, or how it would all end. He left off visiting Helene and received reproachful notes from her every day, and yet he continued to spend whole days with the Rostovs. |
| XIII | XIII |
| Однажды вечером, когда старая графиня, вздыхая и кряхтя, в ночном чепце и кофточке, без накладных буклей и с одним бедным пучком волос, выступавшим из-под белого коленкорового чепчика, клала на коврике земные поклоны вечерней молитвы, ее дверь скрипнула, и в туфлях на босу ногу, тоже в кофточке и в папильотках, вбежала Наташа. Графиня оглянулась и нахмурилась. Она дочитывала свою последнюю молитву: «Неужели мне одр сей гроб будет?» Молитвенное настроение ее было уничтожено. Наташа, красная, оживленная, увидав мать на молитве, вдруг остановилась на своем бегу, присела и невольно высунула язык, грозясь самой себе. Заметив, что мать продолжала молитву, она на цыпочках подбежалаe к кровати, быстро скользнув одной маленькой ножкой о другую, скинула туфли и прыгнула на тот одр, за который графиня боялась, как бы он не был ее гробом. Одр этот был высокий, перинный, с пятью все уменьшающимися подушками. Наташа вскочила, утонула в перине, перевалилась к стенке и начала возиться под одеялом, укладываясь, подгибая коленки к подбородку, брыкая ногами и чуть слышно смеясь, то закрываясь с головой, то выглядывая на мать. Графиня кончила молитву и с строгим лицом подошла к постели; но, увидав, что Наташа закрыта с головой, улыбнулась своей доброй, слабой улыбкой. | One night when the old countess, in nightcap and dressinge jacket, without her false curls, and with her poor little knob of hair showing under her white cotton cap, knelt sighing and groaning on a rug and bowing to the ground in prayer, her door creaked and Natasha, also in a dressing jacket with slippers on her bare feet and her hair in curlpapers, ran in. The countess – her prayerful mood dispelled – looked round and frowned. She was finishing her last prayer: “Can it be that this couch will be my grave?” Natasha, flushed and eager, seeing her mother in prayer, suddenly checked her rush, half sat down, and unconsciously put out her tongue as if chiding herself. Seeing that her mother was still praying she ran on tiptoe to the bed and, rapidly slipping one little foot against the other, pushed off her slippers and jumped onto the bed the countess had feared might become her grave. This couch was high, with a feather bed and five pillows each smaller than the one below. Natasha jumped on it, sank into the feather bed, rolled over to the wall, and began snuggling up the bedclothes as she settled down, raising her knees to her chin, kicking out and laughing almost inaudibly, now covering herself up head and all, and now peeping at her mother. The countess finished her prayers and came to the bed with a stern face, but seeing, that Natasha’s head was covered, she smiled in her kind, weak way. Akirill.com |
| — Ну, ну, ну, — сказала мать. | “Now then, now then!” said she. |
| — Мама, можно поговорить, да? — сказала Наташа. — Ну, в душку один раз, ну еще и будет. — И она обхватила шею матери и поцеловала ее под подбородок. В обращении своем с матерью Наташа выказывала внешнюю грубость манеры, но так была чутка и ловка, что как бы она ни обхватила руками мать, она всегда умела это сделать так, чтобы матери не было ни больно, ни неприятно, ни неловко. | “Mamma, can we have a talk? Yes?” said Natasha. “Now, just one on your throat and another… that’ll do!” And seizing her mother round the neck, she kissed her on the throat. In her behavior to her mother Natasha seemed rough, but she was so sensitive and tactful that however she clasped her mother she always managed to do it without hurting her or making her feel uncomfortable or displeased. |
| — Ну, о чем же нынче? — сказала мать, устроившись на подушках и подождав, пока Наташа, побрыкавши ногами и также перекатившись раза два через себя, не легла с ней рядом под одним одеялом, выпростав руки и приняв серьезное выражение. | “Well, what is it tonight?” said the mother, having arranged her pillows and waited until Natasha, after turning over a couple of times, had settled down beside her under the quilt, spread out her arms, and assumed a serious expression. |
| Эти ночные посещения Наташи, совершавшиеся до возвращения графа из клуба, были одни из любимейших наслаждений матери и дочери. | These visits of Natasha’s at night before the count returned from his club were one of the greatest pleasures of both mother, and daughter. |
| — О чем же нынче? А мне нужно тебе сказать… | “What is it tonight? – But I have to tell you…” |
| Наташа закрыла рукой рот матери. | Natasha put her hand on her mother’s mouth. |
| — О Борисе… Я знаю, — сказала она серьезно, — я затем и пришла. Не говорите, я знаю. Нет, скажите! — Она отпустила руку. — Скажите, мама. Он мил? | “About Boris… I know,” she said seriously; “that’s what I have come about. Don’t say it – I know. No, do tell me!” and she removed her hand. “Tell me, Mamma! He’s nice?” |
| — Наташа, тебе шестнадцать лет, в твои годы я была замужем. Ты говоришь, что Боря мил. Он очень мил, и я его люблю, как сына, но что же ты хочешь?.. Что ты думаешь? Ты ему совсем вскружила голову, я это вижу… | “Natasha, you are sixteen. At your age I was married. You say Boris is nice. He is very nice, and I love him like a son. But what then?… What are you thinking about? You have quite turned his head, I can see that….” |
| Говоря это, графиня оглянулась на дочь. Наташа лежала, прямо и неподвижно глядя вперед себя на одного из сфинксов красного дерева, вырезанных на углах кровати, так что графиня видела только в профиль лицо дочери. Лицо это поразило графиню своей особенностью серьезного и сосредоточенного выражения. | As she said this the countess looked round at her daughter. Natasha was lying looking steadily straight before her at one of the mahogany sphinxes carved on the corners of the bedstead, so that the countess only saw her daughter’s face in profile. That face struck her by its peculiarly serious and concentrated expression. |
| Наташа слушала и соображала. | Natasha was listening and considering. |
| — Ну, так что ж? — сказала она. | “Well, what then?” said she. |
| — Ты ему вскружила совсем голову, зачем? Что ты хочешь от него? Ты знаешь, что тебе нельзя выйти за него замуж. | “You have quite turned his head, and why? What do you want of him? You know you can’t marry him.” |
| — Отчего? — не переменяя положения, сказала Наташа. | “Why not?” said Natasha, without changing her position. |
| — Оттого, что он молод, оттого, что он беден, оттого, что он родня… оттого, что ты и сама не любишь его. | “Because he is young, because he is poor, because he is a relation… and because you yourself don’t love him.” |
| — А почему вы знаете? | “How do you know?” |
| — Я знаю. Это нехорошо, мой дружок. | “I know. It is not right, darling!” |
| — А если я хочу… — сказала Наташа. | “But if I want to…” said Natasha. |
| — Перестань говорить глупости, — сказала графиня. | “Leave off talking nonsense,” said the countess. |
| — А если я хочу… | “But if I want to…” |
| — Наташа, я серьезно… | “Natasha, I am in earnest…” |
| Наташа не дала ей договорить, притянула к себе большую руку графини и поцеловала ее сверху, потом в ладонь, потом опять перевернула и стала целовать ее в косточку верхнего сустава пальца, потом в промежуток, потом опять в косточку, шепотом приговаривая: «Январь, февраль, март, апрель, май». | Natasha did not let her finish. She drew the countess’ large hand to her, kissed it on the back and then on the palm, then again turned it over and began kissing first one knuckle, then the space between the knuckles, then the next knuckle, whispering, “January, February, March, April, May. |
| — Говорите, мама, что же вы молчите? Говорите, — сказала она, оглядываясь на мать, которая нежным взглядом смотрела на дочь и из-за этого созерцания, казалось, забыла все, что она хотела сказать. | Speak, Mamma, why don’t you say anything? Speak!” said she, turning to her mother, who was tenderly gazing at her daughter and in that contemplation seemed to have forgotten all she had wished to say. |
| — Это не годится, душа моя. Не все поймут вашу детскую связь, а видеть его таким близким с тобой может повредить тебе в глазах других молодых людей, которые к нам ездят, и, главное, напрасно мучает его. Он, может быть, нашел себе партию по себе, богатую; а теперь он с ума сходит. | “It won’t do, my love! Not everyone will understand this friendship dating from your childish days, and to see him so intimate with you may injure you in the eyes of other young men who visit us, and above all it torments him for nothing. He may already have found a suitable and wealthy match, and now he’s half crazy.” |
| — Сходит? — повторила Наташа. | “Crazy?” repeated Natasha. |
| — Я тебе про себя скажу. У меня был один cousin… | “I’ll tell you some things about myself. I had a cousin…” |
| — Знаю — Кирила Матвеич, да ведь он старик? | “I know! Cyril Matveich… but he is old.” |
| — Не всегда был старик. Но вот что, Наташа, я поговорю с Борей. Ему не надо так часто ездить… | “He was not always old. But this is what I’ll do, Natasha, I’ll have a talk with Boris. He need not come so often….” |
| — Отчего же не надо, коли ему хочется? | “Why not, if he likes to?” |
| — Оттого, что я знаю, что это ничем не кончится. | “Because I know it will end in nothing….” |
| — Почему вы знаете? Нет, мама, вы не говорите ему. Не смейте говорить ему. Что за глупости! — говорила Наташа тоном человека, у которого хотят отнять его собственность. — Ну, не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело. — Наташа, улыбаясь, глядела на мать. | “How can you know? No, Mamma, don’t speak to him! What nonsense!” said Natasha in the tone of one being deprived of her property. “Well, I won’t marry, but let him come if he enjoys it and I enjoy it.” Natasha smiled and looked at her mother |
| — Не замуж, а так, — повторила она. | “Not to marry, but just so,” she added. |
| — Как же это, мой друг? | “How so, my pet?” |
| — Да так. Ну, очень нужно, что замуж не выйду, а… так. | “Just so. There’s no need for me to marry him. But… just so.” |
| — Так, так, — повторяла графиня и, трясясь всем телом, засмеялась добрым, неожиданным старушечьим смехом. | “Just so, just so,” repeated the countess, and shaking all over, she went off into a good humored, unexpected, elderly laugh. |
| — Полноте смеяться, перестаньте, — закричала Наташа. — Всю кровать трясете. Ужасно вы на меня похожи, такая же хохотунья… Постойте… — Она схватила обе руки графини, поцеловала на одной кость мизинца — июнь, и продолжала целовать июль, август на другой руке. — Мама, а он очень влюблен? Как, на ваши глаза? В вас были так влюблены? И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моем вкусе — он узкий такой, как часы столовые… Вы не понимаете?.. Узкий, знаете, серый, светлый… | “Don’t laugh, stop!” cried Natasha. “You’re shaking the whole bed! You’re awfully like me, just such another giggler…. Wait…” and she seized the countess’ hands and kissed a knuckle of the little finger, saying, “June,” and continued, kissing, “July, August,” on the other hand. “But, Mamma, is he very much in love? What do you think? Was anybody ever so much in love with you? And he’s very nice, very, very nice. Only not quite my taste – he is so narrow, like the dining-room clock…. Don’t you understand? Narrow, you know – gray, light gray…” |
| — Что ты врешь? — сказала графиня. | “What rubbish you’re talking!” said the countess. |
| Наташа продолжала: | Natasha continued: |
| — Неужели вы не понимаете? Николенька бы понял… Безухов — тот синий, темно-синий с красным, и он четвероугольный. | “Don’t you really understand? Nicholas would understand…. Bezukhov, now, is blue, dark-blue and red, and he is square.” |
| — Ты и с ним кокетничаешь, — смеясь, сказала графиня. | “You flirt with him too,” said the countess, laughing. |
| — Нет, он франмасон, я узнала. Он славный, темно-синий с красным, как вам растолковать… | “No, he is a Freemason, I have found out. He is fine, dark-blue and red…. How can I explain it to you?” |
| — Графинюшка, — послышался голос графа из-за двери. — Ты не спишь? — Наташа вскочила босиком, захватила в руки туфли и убежала в свою комнату. | “Little countess!” the count’s voice called from behind the door. “You’re not asleep?” Natasha jumped up, snatched up her slippers, and ran barefoot to her own room. |
| Она долго не могла заснуть. Она все думала о том, что никто никак не может понять всего, что она понимает и что в ней есть. | It was a long time before she could sleep. She kept thinking that no one could understand all that she understood and all there was in her. |
| «Соня? — подумала она, глядя на спящую свернувшуюся кошечку с ее огромной косой. — Нет, куда ей! Она добродетельная. Она влюбилась в Николеньку и больше ничего знать не хочет. Мама и та не понимает. Это удивительно, как я умна и как… она мила», — продолжала она, говоря про себя в третьем лице и воображая, что это говорит про нее какой-то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина… «Все, все в ней есть, — продолжал этот мужчина, — умна необыкновенно, мила и, потом, хороша, необыкновенно хороша, ловка — плавает, верхом ездит отлично, а голос! Можно сказать удивительный голос!» Она пропела свою любимую музыкальную фразу из херубиниевской оперы, бросилась на постель, засмеялась от радостной мысли, что она сейчас заснет, крикнула Дуняшу потушить свечку, и еще Дуняша не успела выйти из комнаты, как она уже перешла в другой, еще более счастливый мир сновидений, где все было так же легко и прекрасно, как и в действительности, но только было еще лучше, потому что было по-другому. | “Sonya?” she thought, glancing at that curled-up, sleeping little kitten with her enormous plait of hair. “No, how could she? She’s virtuous. She fell in love with Nicholas and does not wish to know anything more. Even Mamma does not understand. It is wonderful how clever I am and how… charming she is,” she went on, speaking of herself in the third person, and imagining it was some very wise man – the wisest and best of men – who was saying it of her. “There is everything, everything in her,” continued this man. “She is unusually intelligent, charming… and then she is pretty, uncommonly pretty, and agile – she swims and rides splendidly… and her voice! One can really say it’s a wonderful voice!” She hummed a scrap from her favorite opera by Cherubini, threw herself on her bed, laughed at the pleasant thought that she would immediately fall asleep, called Dunyasha the maid to put out the candle, and before Dunyasha had left the room had already passed into yet another happier world of dreams, where everything was as light and beautiful as in reality, and even more so because it was different. |
| На другой день графиня, пригласив к себе Бориса, переговорила с ним, и с того дня он перестал бывать у Ростовых. | Next day the countess called Boris aside and had a talk with him, after which he ceased coming to the Rostovs’. |
| XIV | XIV |
| 31-го декабря, накануне нового 1810 года, le réveillon 1, был бал у екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и государь. | On the thirty-first of December, New Year’s Eve, 1809 – 10 an old grandee of Catherine’s day was giving a ball and midnight supper. The diplomatic corps and the Emperor himself were to be present. |
| На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция, и не одни жандармы, но и полицеймейстер на подъезде и десятки офицеров полиции. Экипажи отъезжали, и все подъезжали новые с красными лакеями и с лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам и торопливо и беззвучно проходили о сукну подъезда.Почти всякий раз, как подъезжал новый экипаж, в толпе пробегал шепот и снимались шапки. | The grandee’s well-known mansion on the English Quay glittered with innumerable lights. Police were stationed at the brightly lit entrance which was carpeted with red baize, and not only gendarmes but dozens of police officers and even the police master himself stood at the porch. Carriages kept driving away and fresh ones arriving, with red-liveried footmen and footmen in plumed hats. From the carriages emerged men wearing uniforms, stars, and ribbons, while ladies in satin and ermine cautiously descended the carriage steps which were let down for them with a clatter, and then walked hurriedly and noiselessly over the baize at the entrance. Almost every time a new carriage drove up a whisper ran through the crowd and caps were doffed. |
| — Государь?.. — Нет, министр… принц… посланник… Разве не видишь перья?.. — говорилось из толпы. Один из толпы, одетый лучше других, казалось, знал всех и называл по имени знатнейших вельмож того времени. | “The Emperor?… No, a minister…. prince… ambassador. Don’t you see the plumes?…” was whispered among the crowd. One person, better dressed than the rest, seemed to know everyone and mentioned by name the greatest dignitaries of the day. |
| Уже одна треть гостей приехала на этот бал, а у Ростовых, долженствующих быть на этом бале, еще шли торопливые приготовления одеваний. | A third of the visitors had already arrived, but the Rostovs, who were to be present, were still hurrying to get dressed. |
| Много было толков и приготовлений для этого бала в семействе Ростовых, много страхов, что приглашение не будет получено, платье не будет готово и не устроится все так, как было нужно. | There had been many discussions and preparations for this ball in the Rostov family, many fears that the invitation would not arrive, that the dresses would not be ready, or that something would not be arranged as it should be. |
| Вместе с Ростовыми ехала на бал Марья Игнатьевна Перонская, приятельница и родственница графини, худая и желтая фрейлина старого двора, руководящая провинциальных Ростовых в высшем петербургском свете. | Marya Ignatevna Peronskaya, a thin and shallow maid of honor at the court of the Dowager Empress, who was a friend and relation of the countess and piloted the provincial Rostovs in Petersburg high society, was to accompany them to the ball. |
| В десять часов вечера Ростовы должны были заехать за фрейлиной к Таврическому саду; а между тем было уже без пяти минут десять, а еще барышни не были одеты.Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в восемь часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее с самого утра были устремлены на то, чтоб они все: она, мама, Соня — были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились вполне ей. На графине должно было быть масака бархатное платье, на них двух белые дымковые платья на розовых шелковых чехлах, с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причесаны à la grecque. | They were to call for her at her house in the Taurida Gardens at ten o’clock, but it was already five minutes to ten, and the girls were not yet dressed. Natasha was going to her first grand ball. She had got up at eight that morning and had been in a fever of excitement and activity all day. All her powers since morning had been concentrated on ensuring that they all – she herself, Mamma, and Sonya – should be as well dressed as possible. Sonya and her mother put themselves entirely in her hands. The countess was to wear a claret-colored velvet dress, and the two girls white gauze over pink silk slips, with roses on their bodices and their hair dressed a la grecque. |
| Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно старательно, по-бальному, вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были шелковые ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были почти окончены. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня, уже одетая, стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту. | Everything essential had already been done; feet, hands, necks, and ears washed, perfumed, and powdered, as befits a ball; the openwork silk stockings and white satin shoes with ribbons were already on; the hairdressing was almost done. Sonya was finishing dressing and so was the countess, but Natasha, who had bustled about helping them all, was behindhand. She was still sitting before a looking-glass with a dressing jacket thrown over her slender shoulders. Sonya stood ready dressed in the middle of the room and, pressing the head of a pin till it hurt her dainty finger, was fixing on a last ribbon that squeaked as the pin went through it. |
| — Не так, не так, Соня! — сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная. — Не так бант, поди сюда. — Соня присела. Наташа переколола ленту иначе. | “That’s not the way, that’s not the way, Sonya!” cried Natasha turning her head and clutching with both hands at her hair which the maid who was dressing it had not time to release. “That bow is not right. Come here!” Sonya sat down and Natasha pinned the ribbon on differently. |
| — Позвольте, барышня, нельзя так, — говорила горничная, державшая волоса Наташи. | “Allow me, Miss! I can’t do it like that,” said the maid who was holding Natasha’s hair. |
| — Ах, Боже мой, ну после! Вот так, Соня. | “Oh, dear! Well then, wait. That’s right, Sonya.” |
| — Скоро ли вы? — послышался голос графини. — Уж десять сейчас. | “Aren’t you ready? It is nearly ten,” came the countess’ voice. |
| — Сейчас, сейчас. А вы готовы, мама? | “Directly! Directly! And you, Mamma?” |
| — Только току приколоть. | “I have only my cap to pin on.” |
| — Не делайте без меня, — крикнула Наташа, — вы не сумеете! | “Don’t do it without me!” called Natasha. “You won’t do it right.” |
| — Да уж десять. | “But it’s already ten.” |
| На бале решено было быть в половине одиннадцатого, а надо было еще Наташе одеться и заехать к Таврическому саду. | They had decided to be at the ball by half past ten, and Natasha had still to get dressed and they had to call at the Taurida Gardens. |
| Окончив прическу, Наташа, в коротенькой юбке, из-под которой виднелись бальные башмачки, и в материной кофточке, подбежала к Соне, осмотрела ее и потом побежала к матери. Поворачивая ей голову, она приколола току и, едва успев поцеловать ее седые волосы, опять подбежала к девушкам, подшивавшим ее юбку. | When her hair was done, Natasha, in her short petticoat from under which her dancing shoes showed, and in her mother’s dressing jacket, ran up to Sonya, scrutinized her, and then ran to her mother. Turning her mother’s head this way and that, she fastened on the cap and, hurriedly kissing her gray hair, ran back to the maids who were turning up the hem of her skirt. |
| Дело стояло за Наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее подшивали две девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья с булавками в губах и зубах бегала от графини к Соне; четвертая держала на высоко поднятой руке все дымковое платье. | The cause of the delay was Natasha’s skirt, which was too long. Two maids were turning up the hem and hurriedly biting off the ends of thread. A third with pins in her mouth was running about between the countess and Sonya, and a fourth held the whole of the gossamer garment up high on one uplifted hand. |
| — Мавруша, скорее, голубушка! | “Mavra, quicker, darling!” |
| — Дайте наперсток оттуда, барышня. | “Give me my thimble, Miss, from there…” |
| — Скоро ли, наконец? — сказал граф, входя из-за двери. — Вот вам духи. Перонская уж заждалась. | “Whenever will you be ready?” asked the count coming to the door. “Here is here is some scent. Peronskaya must be tired of waiting.” |
| — Готово, барышня, — говорила горничная, двумя пальцами поднимая подшитое дымковое платье и что-то обдувая и потряхивая, выказывая этим жестом сознание воздушности и чистоты того, что она держала. | “It’s ready, Miss,” said the maid, holding up the shortened gauze dress with two fingers, and blowing and shaking something off it, as if by this to express a consciousness of the airiness and purity of what she held. |
| Наташа стала надевать платье. | Natasha began putting on the dress. |
| — Сейчас, сейчас, не ходи, папа! — крикнула она отцу, отворившему дверь, еще из-под дымки юбки, закрывавшей все ее лицо. Соня захлопнула дверь. Через минуту графа впустили. Он был в синем фраке, чулках и башмаках, надушенный и припомаженный. | “In a minute! In a minute! Don’t come in, Papa!” she cried to her father as he opened the door – speaking from under the filmy skirt which still covered her whole face. Sonya slammed the door to. A minute later they let the count in. He was wearing a blue swallow-tail coat, shoes and stockings, and was perfumed and his hair pomaded. |
| — Папа, ты как хорош, прелесть! — сказала Наташа, стоя посреди комнаты и расправляя складки дымки. | “Oh, Papa! how nice you look! Charming!” cried Natasha, as she stood in the middle of the room smoothing out the folds of the gauze. |
| — Позвольте, барышня, позвольте, — говорила девушка, стоя на коленях, обдергивая платье и с одной стороны рта на другую переворачивая языком булавки.— Воля твоя, — с отчаянием в голосе вскрикнула Соня, оглядев платье Наташи, — воля твоя, опять длинно! | “If you please, Miss! allow me,” said the maid, who on her knees was pulling the skirt straight and shifting the pins from one side of her mouth to the other with her tongue. |
| “Say what you like,” exclaimed Sonya, in a despairing voice as she looked at Natasha, “say what you like, it’s still too long.” | |
| Наташа отошла подальше, чтоб осмотреться в трюмо. Платье было длинно. | Natasha stepped back to look at herself in the pier glass. The dress was too long. |
| — Ей-богу, сударыня, ничего не длинно, — сказала Мавруша, ползавшая по полу за барышней. | “Really, madam, it is not at all too long,” said Mavra, crawling on her knees after her young lady. |
| — Ну, длинно, так заметаем, в одну минуту заметаем, — сказала решительная Дуняша, из платочка на груди вынимая иголку и опять на полу принимаясь за работу. | “Well, if it’s too long we’ll take it up… we’ll tack it up in one minute,” said the resolute Dunyasha taking a needle that was stuck on the front of her little shawl and, still kneeling on the floor, set to work once more. |
| В это время застенчиво, тихими шагами, вошла графиня в своей токе и бархатном платье. | At that moment, with soft steps, the countess came in shyly, in her cap and velvet gown. |
| — Уу! моя красавица! — закричал граф. — Лучше вас всех!.. — Он хотел обнять ее, но она, краснея, отстранилась, чтобы не измяться. | “Oo-oo, my beauty!” exclaimed the count, “she looks better than any of you!” He would have embraced her but, blushing, she stepped aside fearing to be rumpled. |
| — Мама, больше набок току, — проговорила Наташа. — Я переколю, — и бросилась вперед, а девушки, подшивавшие, не успевшие за ней броситься, оторвали кусочек дымки. | “Mamma, your cap, more to this side,” said Natasha. “I’ll arrange it,” and she rushed forward so that the maids who were tacking up her skirt could not move fast enough and a piece of gauze was torn off. |
| — Боже мой! Что ж это такое? Я, ей-богу, не виновата… | “Oh goodness! What has happened? Really it was not my fault!” |
| — Ничего, заметаю, не видно будет, — говорила Дуняша. | “Never mind, I’ll run it up, it won’t show,” said Dunyasha. |
| — Красавица, краля-то моя! — сказала из-за двери вошедшая няня. — А Сонюшка-то, ну красавицы!.. | “What a beauty – a very queen!” said the nurse as she came to the door. “And Sonya! They are lovely!” |
| В четверть одиннадцатого, наконец, сели в кареты и поехали. Но еще нужно было заехать к Таврическому саду. | At a quarter past ten they at last got into their carriages and started. But they had still to call at the Taurida Gardens. |
| Перонская была уже готова. Несмотря на ее старость и некрасивость, у нее происходило точно то же, что у Ростовых, хотя не с такой торопливостью (для нее это было дело привычное), но так же было надушено, вымыто, напудрено старое, некрасивое тело, так же старательно промыто за ушами, и даже так же, как у Ростовых, старая горничная восторженно любовалась нарядом своей госпожи, когда она в желтом платье с шифром вышла в гостиную. Перонская похвалила туалеты Ростовых. | Peronskaya was quite ready. In spite of her age and plainness she had gone through the same process as the Rostovs, but with less flurry – for to her it was a matter of routine. Her ugly old body was washed, perfumed, and powdered in just the same way. She had washed behind her ears just as carefully, and when she entered her drawing room in her yellow dress, wearing her badge as maid of honor, her old lady’s maid was as full of rapturous admiration as the Rostovs’ servants had been. |
| Ростовы похвалили ее вкус и туалет и, бережа прически и платья, в одиннадцать часов разместились по каретам и поехали. | She praised the Rostovs’ toilets. They praised her taste and toilet, and at eleven o’clock, careful of their coiffures and dresses, they settled themselves in their carriages and drove off. |
| XV | XV |
| Наташа с утра этого дня не имела минуты свободы и ни разу не успела подумать о том, что предстоит ей. | Natasha had not had a moment free since early morning and had not once had time to think of what lay before her. |
| В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты она в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее там, на бале, в освещенных залах, — музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Петербурга. То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет: так это было несообразно с впечатлением холода, тесноты и темноты кареты. Она поняла все то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале, и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки на бале. Но, к счастью ее, она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видала ясно, пульс ее забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешной, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И это-то была та самая манера, которая более всего шла к ней. Впереди, сзади их, так же тихо переговариваясь и так же в бальных платьях, входили гости. Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях. | In the damp chill air and crowded closeness of the swaying carriage, she for the first time vividly imagined what was in store for her there at the ball, in those brightly lighted rooms – with music, flowers, dances, the Emperor, and all the brilliant young people of Petersburg. The prospect was so splendid that she hardly believed it would come true, so out of keeping was it with the chill darkness and closeness of the carriage. She understood all that awaited her only when, after stepping over the red baize at the entrance, she entered the hall, took off her fur cloak, and, beside Sonya and in front of her mother, mounted the brightly illuminated stairs between the flowers. Only then did she remember how she must behave at a ball, and tried to assume the majestic air she considered indispensable for a girl on such an occasion. But, fortunately for her, she felt her eyes growing misty, she saw nothing clearly, her pulse beat a hundred to the minute, and the blood throbbed at her heart. She could not assume that pose, which would have made her ridiculous, and she moved on almost fainting from excitement and trying with all her might to conceal it. And this was the very attitude that became her best. Before and behind them other visitors were entering, also talking in low tones and wearing ball dresses. The mirrors on the landing reflected ladies in white, pale-blue, and pink dresses, with diamonds and pearls on their bare necks and arms. |
| Наташа смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других. Все смешивалось в одну блестящую процессию. При входе в первую залу равномерный гул голосов, шагов, приветствий оглушил Наташу; свет и блеск еще более ослепил ее. Хозяин и хозяйка, уже полчаса стоявшие у входной двери и говорившие одни и те же слова входившим: «Charme de vous voir» 1, — так же встретили и Ростовых с Перонской. | Natasha looked in the mirrors and could not distinguish her reflection from the others. All was blended into one brilliant procession. On entering the ballroom the regular hum of voices, footsteps, and greetings deafened Natasha, and the light and glitter dazzled her still more. The host and hostess, who had already been standing at the door for half an hour repeating the same words to the various arrivals, “Charme de vous voir,”* greeted the Rostovs and Peronskaya in the same manner. |
| *”Delighted to see you.” | |
| Две девочки в белых платьях, с одинаковыми розами в черных волосах, одинаково присели, но невольно хозяйка остановила дольше свой взгляд на тоненькой Наташе. Она посмотрела на нее и ей одной особенно улыбнулась в придачу к своей хозяйской улыбке. Глядя на нее, хозяйка вспомнила, может быть, и свое золотое, невозвратное девичье время, и свой первый бал. Хозяин тоже проводил глазами Наташу и спросил у графа, которая его дочь? | The two girls in their white dresses, each with a rose in her black hair, both curtsied in the same way, but the hostess’ eye involuntarily rested longer on the slim Natasha. She looked at her and gave her alone a special smile in addition to her usual smile as hostess. Looking at her she may have recalled the golden, irrecoverable days of her own girlhood and her own first ball. The host also followed Natasha with his eyes and asked the count which was his daughter. |
| — Charmante! 2 — сказал он, поцеловав кончики своих пальцев. | “Charming!” said he, kissing the tips of his fingers. |
| В зале стояли гости, теснясь перед входной дверью, ожидая государя. Графиня поместилась в первых рядах этой толпы. Наташа слышала и чувствовала, что несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее. Она поняла, что она понравилась тем, которые обратили на нее внимание, и это наблюдение несколько успокоило ее. | In the ballroom guests stood crowding at the entrance doors awaiting the Emperor. The countess took up a position in one of the front rows of that crowd. Natasha heard and felt that several people were asking about her and looking at her. She realized that those noticing her liked her, and this observation helped to calm her. |
| «Есть такие же, как и мы, есть и хуже нас», — подумала она. | “There are some like ourselves and some worse,” she thought. |
| Перонская называла графине самых значительных из лиц, бывших на бале. | Peronskaya was pointing out to the countess the most important people at the ball. |
| — Вот это голландский посланник, видите, седой, — говорила Перонская, указывая на старичка с серебряной сединой курчавых обильных волос, окруженного дамами, которых он чему-то заставлял смеяться.— Вот это голландский посланник, видите, седой, — говорила Перонская, указывая на старичка с серебряной сединой курчавых обильных волос, окруженного дамами, которых он чему-то заставлял смеяться. | “That is the Dutch ambassador, do you see? That gray-haired man,” she said, indicating an old man with a profusion of silver-gray curly hair, who was surrounded by ladies laughing at something he said. |
| — А вот она, царица Петербурга, графиня Безухова, — говорила она, указывая на входившую Элен. | “Ah, here she is, the Queen of Petersburg, Countess Bezukhova,” said Peronskaya, indicating Helene who had just entered. |
| — Как хороша! Не уступит Марье Антоновне; смотрите, как за ней увиваются и старые и молодые. И хороша и умна. Говорят, принц… без ума от нее. А вот эти две хоть и не хороши, да еще больше окружены. | “How lovely! She is quite equal to Marya Antonovna. See how the men, young and old, pay court to her. Beautiful and clever… they say Prince – is quite mad about her. But see, those two, though not good-looking, are even more run after.” |
| Она указала на проходивших через залу даму с очень некрасивой дочерью. | She pointed to a lady who was crossing the room followed by a very plain daughter. |
| — Это миллионерка-невеста, — сказала Перонская. — А вот и женихи. | “She is a splendid match, a millionairess,” said Peronskaya. “And look, here come her suitors.” |
| — Это брат Безуховой — Анатоль Курагин, — сказала она, указывая на красавца кавалергарда, который прошел мимо их, с высоты поднятой головы, через дам глядя куда-то. — Как хорош! не правда ли? Говорят, женят его на этой богатой. И ваш-то cousin, Друбецкой, тоже очень увивается. Говорят, миллионы. — Как же, это сам французский посланник, — отвечала она о Коленкуре на вопрос графини, кто это. — Посмотрите, как царь какой-нибудь. А все-таки милы, очень милы французы. Нет милей для общества. А вот и она! Нет, всё лучше всех наша Марья-то Антоновна! И как просто одета. Прелесть! | “That is Bezukhova’s brother, Anatole Kuragin,” she said, indicating a handsome officer of the Horse Guards who passed by them with head erect, looking at something over the heads of the ladies. “He’s handsome, isn’t he? I hear they will marry him to that rich girl. But your cousin, Drubetskoy, is also very attentive to her. They say she has millions. Oh yes, that’s the French ambassador himself!” she replied to the countess’ inquiry about Caulaincourt. “Looks as if he were a king! All the same, the French are charming, very charming. No one more charming in society. Ah, here she is! Yes, she is still the most beautiful of them all, our Marya Antonovna! And how simply she is dressed! Lovely! |
| — А этот-то, толстый, в очках, фармазон всемирный, — сказала Перонская, указывая на Безухова. — С женою-то его рядом поставьте: то-то шут гороховый!Пьер шел, переваливаясь своим толстым телом, раздвигая толпу, кивая направо и налево так же небрежно и добродушно, как бы он шел по толпе базара. Он продвигался через толпу, очевидно отыскивая кого-то. | And that stout one in spectacles is the universal Freemason,” she went on, indicating Pierre. “Put him beside his wife and he looks a regular buffoon!” Pierre, swaying his stout body, advanced, making way through the crowd and nodding to right and left as casually and good-naturedly as if he were passing through a crowd at a fair. He pushed through, evidently looking for someone. |
| Наташа с радостью смотрела на знакомое лицо Пьера, этого шута горохового, как называла его Перонская, и знала, что Пьер их, и в особенности ее, отыскивал в толпе. Пьер обещал ей быть на бале и представить ей кавалеров. | Natasha looked joyfully at the familiar face of Pierre, “the buffoon,” as Peronskaya had called him, and knew he was looking for them, and for her in particular. He had promised to be at the ball and introduce partners to her. |
| Но, не дойдя до них, Безухов остановился подле невысокого, очень красивого брюнета в белом мундире, который, стоя у окна, разговаривал с каким-то высоким мужчиной в звездах и ленте. Наташа тотчас же узнала невысокого молодого человека в белом мундире: это был Болконский, который показался ей очень помолодевшим, повеселевшим и похорошевшим. | But before he reached them Pierre stopped beside a very handsome, dark man of middle height, and in a white uniform, who stood by a window talking to a tall man wearing stars and a ribbon. Natasha at once recognized the shorter and younger man in the white uniform: it was Bolkonski, who seemed to her to have grown much younger, happier, and better-looking. |
| — Вот еще знакомый, Болконский, видите, мама? — сказала Наташа, указывая на князя Андрея. — Помните, он у нас ночевал в Отрадном. | “There’s someone else we know – Bolkonski, do you see, Mamma?” said Natasha, pointing out Prince Andrew. “You remember, he stayed a night with us at Otradnoe.” |
| — А, вы его знаете? — сказала Перонская. — Терпеть не могу. Il fait à présent la pluie et le beau temps 3. И гордость такая, что границ нет! По папеньке пошел. И связался с Сперанским, какие-то проекты пишут. Смотрите, как с дамами обращается! Она с ним говорит, а он отвернулся, — сказала она, указывая на него. — Я бы его отделала, коли б он со мной так поступил, как с этими дамами. | “Oh, you know him?” said Peronskaya. “I can’t bear him. Il fait a present la pluie et le beau temps.”* He’s too proud for anything. Takes after his father. And he’s hand in glove with Speranski, writing some project or other. Just look how he treats the ladies! There’s one talking to him and he has turned away,” she said, pointing at him. “I’d give it to him if he treated me as he does those ladies.” |
| *”He is all the rage just now. | |
| XVI | XVI |
| Вдруг все зашевелилось, толпа заговорила, подвинулась, опять раздвинулась, и между двух расступившихся рядов, при звуках заигравшей музыки, вошел государь. За ним шли хозяин и хозяйка. Государь шел быстро, кланяясь направо и налево, как бы стараясь скорее избавиться от этой первой минуты встречи. Музыканты играли польский, известный тогда по словам, сочиненным на него. Слова эти начинались: «Александр, Елизавета, восхищаете вы нас». Государь прошел в гостиную, толпа хлынула к дверям; несколько лиц с изменившимися выражениями поспешно прошли туда и назад. Толпа опять отхлынула от дверей гостиной, в которой показался государь, разговаривая с хозяйкой. Какой-то молодой человек с растерянным видом наступал на дам, прося их посторониться. Некоторые дамы с лицами, выражавшими совершенную забывчивость всех условий света, портя свои туалеты, теснились вперед. Мужчины стали подходить к дамам и строиться в пары польского. | Suddenly everybody stirred, began talking, and pressed forward and then back, and between the two rows, which separated, the Emperor entered to the sounds of music that had immediately struck up. Behind him walked his host and hostess. He walked in rapidly, bowing to right and left as if anxious to get the first moments of the reception over. The band played the polonaise in vogue at that time on account of the words that had been set to it, beginning: “Alexander, Elisaveta, all our hearts you ravish quite…” The Emperor passed on to the drawing room, the crowd made a rush for the doors, and several persons with excited faces hurried there and back again. Then the crowd hastily retired from the drawing-room door, at which the Emperor reappeared talking to the hostess. A young man, looking distraught, pounced down on the ladies, asking them to move aside. Some ladies, with faces betraying complete forgetfulness of all the rules of decorum, pushed forward to the detriment of their toilets. The men began to choose partners and take their places for the polonaise. |
| Все расступились и государь, улыбаясь и не в такт ведя за руку хозяйку дома, вышел из дверей гостиной. За ним шли хозяин с М. А. Нарышкиной, потом посланники, министры, разные генералы, которых, не умолкая, называла Перонская. Больше половины дам имели кавалеров и шли или приготовлялись идти в польский. Наташа чувствовала, что она оставалась с матерью и Соней в числе меньшей части дам, оттесненных к стене и не взятых в польский. Она стояла опустив свои тоненькие руки, и с мерной поднимающейся, чуть определенной грудью, сдерживая дыхание, блестящими испуганными глазами глядела перед собой, с выражением готовности на величайшую радость и на величайшее горе. Ее не занимали ни государь, ни все важные лица, на которых указывала Перонская, — у ней была одна мысль: «Неужели так никто не подойдет ко мне, неужели я не буду танцевать между первыми, неужели меня не заметят все эти мужчины, которые теперь, кажется, и не видят меня, а ежели смотрят на меня, то смотрят с таким выражением, как будто говорят: „А! это не она, так и нечего смотреть!“ Нет, это не может быть! — думала она. — Они должны же знать, как мне хочется танцевать, как я отлично танцую и как им весело будет танцевать со мною». | Everyone moved back, and the Emperor came smiling out of the drawing room leading his hostess by the hand but not keeping time to the music. The host followed with Marya Antonovna Naryshkina; then came ambassadors, ministers, and various generals, whom Peronskaya diligently named. More than half the ladies already had partners and were taking up, or preparing to take up, their positions for the polonaise. Natasha felt that she would be left with her mother and Sonya among a minority of women who crowded near the wall, not having been invited to dance. She stood with her slender arms hanging down, her scarcely defined bosom rising and falling regularly, and with bated breath and glittering, frightened eyes gazed straight before her, evidently prepared for the height of joy or misery. She was not concerned about the Emperor or any of those great people whom Peronskaya was pointing out – she had but one thought: “Is it possible no one will ask me, that I shall not be among the first to dance? Is it possible that not one of all these men will notice me? They do not even seem to see me, or if they do they look as if they were saying, ‘Ah, she’s not the one I’m after, so it’s not worth looking at her!’ No, it’s impossible,” she thought. “They must know how I long to dance, how splendidly I dance, and how they would enjoy dancing with me.” |
| Звуки польского, продолжавшегося довольно долго, уже начали звучать грустно — воспоминанием в ушах Наташи. Ей хотелось плакать. Перонская отошла от них. Граф был на другом конце залы, графиня, Соня и она стояли одни, как в лесу, в этой чуждой толпе, никому не интересные и не нужные. Князь Андрей прошел с какой-то дамой мимо них, очевидно их не узнавая. Красавец Анатоль, улыбаясь, что-то говорил даме, которую он вел, и взглянул на лицо Наташи тем взглядом, каким глядят на стены. Борис два раза прошел мимо них и всякий раз отворачивался. Берг с женою, не танцевавшие, подошли к ним. | The strains of the polonaise, which had continued for a considerable time, had begun to sound like a sad reminiscence to Natasha’s ears. She wanted to cry. Peronskaya had left them. The count was at the other end of the room. She and the countess and Sonya were standing by themselves as in the depths of a forest amid that crowd of strangers, with no one interested in them and not wanted by anyone. Prince Andrew with a lady passed by, evidently not recognizing them. The handsome Anatole was smilingly talking to a partner on his arm and looked at Natasha as one looks at a wall. Boris passed them twice and each time turned away. Berg and his wife, who were not dancing, came up to them. |
| Наташе показалось оскорбительным это семейное сближение здесь, на бале, как будто не было другого места для семейных разговоров, кроме как на бале. Она не слушала и не смотрела на Веру, что-то говорившую ей про свое зеленое платье. | This family gathering seemed humiliating to Natasha – as if there were nowhere else for the family to talk but here at the ball. She did not listen to or look at Vera, who was telling her something about her own green dress. |
| Наконец государь остановился подле своей последней дамы (он танцевал с тремя), музыка замолкла; озабоченный адъютант набежал на Ростовых, прося их еще куда-то посторониться, хотя они стояли у стены, и с хор раздались отчетливые, осторожные и увлекательные мерные звуки вальса. Государь с улыбкой взглянул на залу. Прошла минута — никто еще не начинал. Адъютант-распорядитель подошел к графине Безуховой и пригласил ее. Она, улыбаясь, подняла руку и положила ее, не глядя на него, на плечо адъютанта. Адъютант-распорядитель, мастер своего дела, уверенно, неторопливо и мерно, крепко обняв свою даму, пустился с ней сначала глиссадом, по краю круга, на углу залы подхватил ее левую руку, повернул ее, и из-за все убыстряющихся звуков музыки слышны были только мерные щелчки шпор быстрых и ловких ног адъютанта, и через каждые три такта на повороте как бы вспыхивало, развеваясь, бархатное платье его дамы. Наташа смотрела на них и готова была плакать, что это не она танцует этот первый тур вальса. | At last the Emperor stopped beside his last partner (he had danced with three) and the music ceased. A worried aide-de-camp ran up to the Rostovs requesting them to stand farther back, though as it was they were already close to the wall, and from the gallery resounded the distinct, precise, enticingly rhythmical strains of a waltz. The Emperor looked smilingly down the room. A minute passed but no one had yet begun dancing. An aide-de-camp, the Master of Ceremonies, went up to Countess Bezukhova and asked her to dance. She smilingly raised her hand and laid it on his shoulder without looking at him. The aide-de-camp, an adept in his art, grasping his partner firmly round her waist, with confident deliberation started smoothly, gliding first round the edge of the circle, then at the corner of the room he caught Helene’s left hand and turned her, the only sound audible, apart from the ever-quickening music, being the rhythmic click of the spurs on his rapid, agile feet, while at every third beat his partner’s velvet dress spread out and seemed to flash as she whirled round. Natasha gazed at them and was ready to cry because it was not she who was dancing that first turn of the waltz. |
| Князь Андрей в своем полковничьем белом мундире (по кавалерии), в чулках и башмаках, оживленный и веселый, стоял в первых рядах круга, недалеко от Ростовых. Барон Фиргоф говорил с ним о завтрашнем, предполагаемом первом заседании Государственного совета. Князь Андрей, как человек, близкий Сперанскому и участвующий в работах законодательной комиссии, мог дать верные сведения о заседании завтрашнего дня, о котором ходили различные толки. Но он не слушал того, что ему говорил Фиргоф, и глядел то на государя, то на сбиравшихся танцевать кавалеров, не решавшихся вступить в круг. | Prince Andrew, in the white uniform of a cavalry colonel, wearing stockings and dancing shoes, stood looking animated and bright in the front row of the circle not far from the Rostovs. Baron Firhoff was talking to him about the first sitting of the Council of State to be held next day. Prince Andrew, as one closely connected with Speranski and participating in the work of the legislative commission, could give reliable information about that sitting, concerning which various rumors were current. But not listening to what Firhoff was saying, he was gazing now at the sovereign and now at the men intending to dance who had not yet gathered courage to enter the circle. |
| Князь Андрей наблюдал этих робевших при государе кавалеров и дам, замиравших от желания быть приглашенными. | Prince Andrew was watching these men abashed by the Emperor’s presence, and the women who were breathlessly longing to be asked to dance. |
| Пьер подошел к князю Андрею и схватил его за руку. | Pierre came up to him and caught him by the arm. |
| — Вы всегда танцуете. Тут есть моя protégée, Ростова молодая, пригласите ее, — сказал он. | “You always dance. I have a protegee, the young Rostova, here. Ask her,” he said. |
| — Где? — спросил Болконский. — Виноват, — сказал он, обращаясь к барону, — этот разговор мы в другом месте доведем до конца, а на бале надо танцевать. — Он вышел вперед, по направлению, которое ему указывал Пьер. Отчаянное, замирающее лицо Наташи бросилось в глаза князю Андрею. Он узнал ее, угадал ее чувство, понял, что она была начинающая, вспомнил ее разговор на окне и с веселым выражением лица подошел к графине Ростовой. | “Where is she?” asked Bolkonski. “Excuse me!” he added, turning to the baron, “we will finish this conversation elsewhere – at a ball one must dance.” He stepped forward in the direction Pierre indicated. The despairing, dejected expression of Natasha’s face caught his eye. He recognized her, guessed her feelings, saw that it was her debut, remembered her conversation at the window, and with an expression of pleasure on his face approached Countess Rostova. |
| — Позвольте вас познакомить с моей дочерью, — сказала графиня, краснея. | “Allow me to introduce you to my daughter,” said the countess, with heightened color. |
| — Я имею удовольствие быть знакомым, ежели графиня помнит меня, — сказал князь Андрей с учтивым и низким поклоном, совершенно противоречащим замечаниям Перонской о его грубости, подходя к Наташе и занося руку, чтоб обнять ее талию еще прежде, чем он договорил приглашение на танец. Он предложил ей тур вальса. То замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и на восторг, вдруг осветилось счастливой, благодарной, детской улыбкой. | “I have the pleasure of being already acquainted, if the countess remembers me,” said Prince Andrew with a low and courteous bow quite belying Peronskaya’s remarks about his rudeness, and approaching Natasha he held out his arm to grasp her waist before he had completed his invitation. He asked her to waltz. That tremulous expression on Natasha’s face, prepared either for despair or rapture, suddenly brightened into a happy, grateful, childlike smile. |
| «Давно я ждала тебя», — как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка своей просиявшей из-за готовых слез улыбкой, поднимая свою руку на плечо князя Андрея. Они были вторая пара, вошедшая в круг. Князь Андрей был одним из лучших танцоров своего времени. Наташа танцевала превосходно. Ножки ее в бальных атласных башмачках быстро, легко и независимо от нее делали свое дело, а лицо ее сияло восторгом счастия. Ее оголенные шея и руки были худы и некрасивы в сравнении с плечами Элен. Ее плечи были худы, грудь неопределенна, руки тонки; но на Элен был уже как будто лак от всех тысяч взглядов, скользивших по ее телу, а Наташа казалась девочкой, которую в первый раз оголили и которой бы очень стыдно это было, ежели бы ее не уверили, что это так необходимо надо. | “I have long been waiting for you,” that frightened happy little girl seemed to say by the smile that replaced the threatened tears, as she raised her hand to Prince Andrew’s shoulder. They were the second couple to enter the circle. Prince Andrew was one of the best dancers of his day and Natasha danced exquisitely. Her little feet in their white satin dancing shoes did their work swiftly, lightly, and independently of herself, while her face beamed with ecstatic happiness. Her slender bare arms and neck were not beautiful – compared to Helene’s her shoulders looked thin and her bosom undeveloped. But Helene seemed, as it were, hardened by a varnish left by the thousands of looks that had scanned her person, while Natasha was like a girl exposed for the first time, who would have felt very much ashamed had she not been assured that this was absolutely necessary. |
| Князь Андрей любил танцевать и, желая поскорее отделаться от политических и умных разговоров, с которыми все обращались к нему, и желая поскорее разорвать этот досадный ему круг смущения, образовавшегося от присутствия государя, пошел танцевать и выбрал Наташу, потому что на нее указал ему Пьер и потому, что она первая из хорошеньких женщин попала ему на глаза; но едва он обнял этот тонкий, подвижный, трепещущий стан и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко от него, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыханье и оставив ее, остановился и стал глядеть на танцующих. | Prince Andrew liked dancing, and wishing to escape as quickly as possible from the political and clever talk which everyone addressed to him, wishing also to break up the circle of restraint he disliked, caused by the Emperor’s presence, he danced, and had chosen Natasha because Pierre pointed her out to him and because she was the first pretty girl who caught his eye; but scarcely had he embraced that slender supple figure and felt her stirring so close to him and smiling so near him than the wine of her charm rose to his head, and he felt himself revived and rejuvenated when after leaving her he stood breathing deeply and watching the other dancers. |
| XVII | XVII |
| После князя Андрея к Наташе подошел Борис, приглашая ее на танцы, подошел и тот танцор-адъютант, начавший бал, и еще молодые люди, и Наташа, передавая своих излишних кавалеров Соне, счастливая и раскрасневшаяся, не переставала танцевать целый вечер. Она ничего не заметила и не видала из того, что занимало всех на этом бале. Она не только не заметила, как государь долго говорил с французским посланником, как он особенно милостиво говорил с такой-то дамой, как принц такой-то и такой-то сделали и сказали то-то, как Элен имела большой успех и удостоилась особенного внимания такого-то; она не видала даже государя и заметила, что он уехал, только потому, что после его отъезда бал более оживился. Один из веселых котильонов, перед ужином, князь Андрей опять танцевал с Наташей. Он напомнил ей о их первом свиданье в отрадненской аллее и о том, как она не могла заснуть в лунную ночь и как он невольно слышал ее. Наташа покраснела при этом напоминании и старалась оправдаться, как будто было что-то стыдное в том чувстве, в котором невольно подслушал ее князь Андрей. | After Prince Andrew, Boris came up to ask Natasha for dance, and then the aide-de-camp who had opened the ball, and several other young men, so that, flushed and happy, and passing on her superfluous partners to Sonya, she did not cease dancing all the evening. She noticed and saw nothing of what occupied everyone else. Not only did she fail to notice that the Emperor talked a long time with the French ambassador, and how particularly gracious he was to a certain lady, or that Prince So-and-so and So-and-so did and said this and that, and that Helene had great success and was honored was by the special attention of So-and-so, but she did not even see the Emperor, and only noticed that he had gone because the ball became livelier after his departure. For one of the merry cotillions before supper Prince Andrew was again her partner. He reminded her of their first encounter in the Otradnoe avenue, and how she had been unable to sleep that moonlight night, and told her how he had involuntarily overheard her. Natasha blushed at that recollection and tried to excuse herself, as if there had been something to be ashamed of in what Prince Andrew had overheard. |
| Князь Андрей, как все люди, выросшие в свете, любил встречать в свете то, что не имело на себе общего светского отпечатка. И такова была Наташа, с ее удивлением, радостью, и робостью, и даже ошибками во французском языке. Он особенно нежно и бережно обращался и говорил с нею. Сидя подле нее, разговаривая с нею о самых простых и ничтожных предметах, князь Андрей любовался на радостный блеск ее глаз и улыбки, относившейся не к говоренным речам, а к ее внутреннему счастию. В то время как Наташу выбирали и она с улыбкой вставала и танцевала по зале, князь Андрей любовался в особенности на ее робкую грацию. В середине котильона Наташа, окончив фигуру, еще тяжело дыша, подходила к своему месту. Новый кавалер опять пригласил ее. Она устала и запыхалась и, видимо, подумала отказаться, но тотчас опять весело подняла руку на плечо кавалера и улыбнулась князю Андрею. | Like all men who have grown up in society, Prince Andrew liked meeting someone there not of the conventional society stamp. And such was Natasha, with her surprise, her delight, her shyness, and even her mistakes in speaking French. With her he behaved with special care and tenderness, sitting beside her and talking of the simplest and most unimportant matters; he admired her shy grace. In the middle of the cotillion, having completed one of the figures, Natasha, still out of breath, was returning to her seat when another dancer chose her. She was tired and panting and evidently thought of declining, but immediately put her hand gaily on the man’s shoulder, smiling at Prince Andrew. |
| «Я бы рада была отдохнуть и посидеть с вами, я устала; но вы видите, как меня выбирают, и я этому рада, и я счастлива, и я всех люблю, и мы с вами всё это понимаем», — и еще многое и многое сказала эта улыбка. Когда кавалер оставил ее, Наташа побежала через залу, чтобы взять двух дам для фигур. | “I’d be glad to sit beside you and rest: I’m tired; but you see how they keep asking me, and I’m glad of it, I’m happy and I love everybody, and you and I understand it all,” and much, much more was said in her smile. When her partner left her Natasha ran across the room to choose two ladies for the figure. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 