Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| «Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моей женой», — сказал совершенно неожиданно сам себе князь Андрей, глядя на нее. Она подошла прежде к кузине. | “If she goes to her cousin first and then to another lady, she will be my wife,” said Prince Andrew to himself quite to his own surprise, as he watched her. She did go first to her cousin. |
| «Какой вздор иногда приходит в голову! — подумал князь Андрей. — Но верно только то, что эта девушка так мила, так особенна, что она не протанцует здесь месяца и выйдет замуж… Это здесь редкость», — думал он, когда Наташа, поправляя откинувшуюся у корсажа розу, усаживалась подле него. | “What rubbish sometimes enters one’s head!” thought Prince Andrew, “but what is certain is that that girl is so charming, so original, that she won’t be dancing here a month before she will be married…. Such as she are rare here,” he thought, as Natasha, readjusting a rose that was slipping on her bodice, settled herself beside him. |
| В конце котильона старый граф подошел в своем синем фраке к танцующим. Он пригласил к себе князя Андрея и спросил у дочери, весело ли ей? Наташа не ответила и только улыбнулась такой улыбкой, которая с упреком говорила: «Как можно было спрашивать об этом?» | When the cotillion was over the old count in his blue coat came up to the dancers. He invited Prince Andrew to come and see them, and asked his daughter whether she was enjoying herself. Natasha did not answer at once but only looked up with a smile that said reproachfully: “How can you ask such a question?” |
| — Так весело, как никогда в жизни! — сказала она, и князь Андрей заметил, как быстро поднялись былоe ее худые руки, чтоб обнять отца, и тотчас же опустились. Наташа была так счастлива, как никогда еще в жизни. Она была на той высшей ступени счастия, когда человек делается вполне добр и хорош и не верит в возможность зла, несчастия и горя. | “I have never enjoyed myself so much before!” she said, and Prince Andrew noticed how her thin arms rose quickly as if to embrace her father and instantly dropped again. Natasha was happier than she had ever been in her life. She was at that height of bliss when one becomes completely kind and good and does not believe in the possibility of evil, unhappiness, or sorrow. |
| Пьер на этом бале в первый раз почувствовал себя оскорбленным тем положением, которое занимала его жена в высших сферах. Он был угрюм и рассеян. Поперек лба его была глубокая складка, и он, стоя у окна, смотрел через очки, никого не видя. | At that ball Pierre for the first time felt humiliated by the position his wife occupied in court circles. He was gloomy and absent-minded. A deep furrow ran across his forehead, and standing by a window he stared over his spectacles seeing no one. |
| Наташа, направляясь к ужину, прошла мимо его. | On her way to supper Natasha passed him. |
| Мрачное, несчастное лицо Пьера поразило ее. Она остановилась против него. Ей хотелось помочь ему, передать ему излишек своего счастия. | Pierre’s gloomy, unhappy look struck her. She stopped in front of him. She wished to help him, to bestow on him the superabundance of her own happiness. |
| — Как весело, граф, — сказала она, — не правда ли? | “How delightful it is, Count!” said she. “Isn’t it?” |
| Пьер рассеянно улыбнулся, очевидно не понимая того, что ему говорили. | Pierre smiled absent-mindedly, evidently not grasping what she said. |
| — Да, я очень рад, — сказал он. | “Yes, I am very glad,” he said. |
| «Как могут они быть недовольны чем-то, — думала Наташа. — Особенно такой хороший, как этот Безухов?» На глаза Наташи, все бывшие на бале были одинаково добрые, милые, прекрасные люди, любящие друг друга: никто не мог обидеть друг друга, и потому все должны были быть счастливы. | “How can people be dissatisfied with anything?” thought Natasha. “Especially such a capital fellow as Bezukhov!” In Natasha’s eyes all the people at the ball alike were good, kind, and splendid people, loving one another; none of them capable of injuring another – and so they ought all to be happy. |
| XVIII | XVIII |
| На другой день князь Андрей вспомнил вчерашний бал, но ненадолго остановился на нем мыслью: «Да, очень блестящий был бал. И еще… да, Ростова очень мила. Что-то в ней есть свежее, особенное, непетербургское, отличающее ее». Вот все, что он думал о вчерашнем бале, и, напившись чаю, сел за работу. Но от усталости или бессонницы день был нехороший для занятий, и князь Андрей ничего не мог делать, он все критиковал сам свою работу, как это часто с ним бывало, и рад был, когда услыхал, что кто-то приехал. | Next day Prince Andrew thought of the ball, but his mind did not dwell on it long. “Yes, it was a very brilliant ball,” and then… “Yes, that little Rostova is very charming. There’s something fresh, original, un-Petersburg-like about her that distinguishes her.” That was all he thought about yesterday’s ball, and after his morning tea he set to work. But either from fatigue or want of sleep he was ill-disposed for work and could get nothing done. He kept criticizing his own work, as he often did, and was glad when he heard someone coming. |
| Приехавший был Бицкий, служивший в различных комиссиях, бывавший во всех обществах Петербурга, страстный поклонник новых идей и Сперанского и озабоченный вестовщик Петербурга, один из тех людей, которые выбирают направление, как платье, — по моде, но которые поэтому-то кажутся самыми горячими партизанами направлений. Он озабоченно, едва успев снять шляпу, вбежал к князю Андрею и тотчас же начал говорить. Он только что узнал подробности заседания Государственного совета нынешнего утра, открытого государем, и с восторгом рассказывал о том. Речь государя была необычайна. Это была одна из тех речей, которые произносятся только конституционными монархами. «Государь прямо сказал, что Совет и Сенат суть государственные сословия; он сказал, что правление должно иметь основанием не произвол, а твердые начала. Государь сказал, что финансы должны быть преобразованы и отчеты быть публичны», — рассказывал Бицкий, ударяя на известные слова и значительно раскрывая глаза. | The visitor was Bitski, who served on various committees, frequented all the societies in Petersburg, and a passionate devotee of the new ideas and of Speranski, and a diligent Petersburg newsmonger – one of those men who choose their opinions like their clothes according to the fashion, but who for that very reason appear to be the warmest partisans. Hardly had he got rid of his hat before he ran into Prince Andrew’s room with a preoccupied air and at once began talking. He had just heard particulars of that morning’s sitting of the Council of State opened by the Emperor, and he spoke of it enthusiastically. The Emperor’s speech had been extraordinary. It had been a speech such as only constitutional monarchs deliver. “The Sovereign plainly said that the Council and Senate are estates of the realm, he said that the government must rest not on authority but on secure bases. The Emperor said that the fiscal system must be reorganized and the accounts published,” recounted Bitski, emphasizing certain words and opening his eyes significantly. |
| — Да, нынешнее событие есть эра, величайшая эра в нашей истории, — заключил он. | “Ah, yes! Today’s events mark an epoch, the greatest epoch in our history,” he concluded. |
| Князь Андрей слушал рассказ об открытии Государственного совета, которого он ожидал с таким нетерпением и которому приписывал такую важность, и удивлялся, что событие это теперь, когда оно совершилось, не только не трогало его, но представлялось ему более чем ничтожным. Он с тихой насмешкой слушал восторженный рассказ Бицкого. Самая простая мысль приходила ему в голову: «Какое дело мне и Бицкому, какое дело нам до того, что государю угодно было сказать в Сенате? Разве все это может сделать меня счастливее и лучше?» | Prince Andrew listened to the account of the opening of the Council of State, which he had so impatiently awaited and to which he had attached such importance, and was surprised that this event, now that it had taken place, did not affect him, and even seemed quite insignificant. He listened with quiet irony to Bitski’s enthusiastic account of it. A very simple thought occurred to him: “What does it matter to me or to Bitski what the Emperor was pleased to say at the Council? Can all that make me any happier or better?” |
| И это простое рассуждение вдруг уничтожило для князя Андрея весь прежний интерес совершаемых преобразований. В этот же день князь Андрей должен был обедать у Сперанского «en petit comité» 1, как ему сказал хозяин, приглашая его. Обед этот в семейном и дружеском кругу человека, которым он так восхищался, прежде очень интересовал князя Андрея, тем более что до сих пор он не видал Сперанского в его домашнем быту; но теперь ему не хотелось ехать. | And this simple reflection suddenly destroyed all the interest Prince Andrew had felt in the impending reforms. He was going to dine that evening at Speranski’s, “with only a few friends,” as the host had said when inviting him. The prospect of that dinner in the intimate home circle of the man he so admired had greatly interested Prince Andrew, especially as he had not yet seen Speranski in his domestic surroundings, but now he felt disinclined to go to it. |
| В назначенный час обеда, однако, князь Андрей уже входил в собственный небольшой дом Сперанского у Таврического сада. В паркетной столовой небольшого домика, отличавшегося необыкновенной чистотой (напоминающею монашескую чистоту), князь Андрей, несколько опоздавший, уже нашел в пять часов все собравшееся общество этого petit comité, интимных знакомых Сперанского. Дам не было никого, кроме маленькой дочери Сперанского (с длинным лицом, похожим на отца) и ее гувернантки. Гости были Жерве, Магницкий и Столыпин. Еще из передней князь Андрей услыхал громкие голоса и звонкий, отчетливый хохот — хохот, похожий на тот, каким смеются на сцене. Кто-то голосом, похожим на голос Сперанского, отчетливо отбивал: xa, xa, xa. Князь Андрей никогда не слыхал смеющегося Сперанского, и этот звонкий, тонкий смех государственного человека странно поразил его. | At the appointed hour, however, he entered the modest house Speranski owned in the Taurida Gardens. In the parqueted dining room this small house, remarkable for its extreme cleanliness (suggesting that of a monastery), Prince Andrew, who was rather late, found the friendly gathering of Speranski’s intimate acquaintances already assembled at five o’clock. There were no ladies present except Speranski’s little daughter (long-faced like her father) and her governess. The other guests were Gervais, Magnitski, and Stolypin. While still in the anteroom Prince Andrew heard loud voices and a ringing staccato laugh – a laugh such as one hears on the stage. Someone – it sounded like Speranski – was distinctly ejaculating ha-ha-ha. Prince Andrew had never before heard Speranski’s famous laugh, and this ringing, high pitched laughter from a statesman made a strange impression on him. |
| Князь Андрей вошел в столовую. Все общество стояло между двух окон, у небольшого стола с закуской. Сперанский, в сером фраке с звездой, очевидно, в том еще белом жилете и высоком белом галстуке, в которых он был в знаменитом заседании Государственного совета, с веселым лицом стоял у стола. Гости окружали его. Магницкий, обращаясь к Михаилу Михайловичу, рассказывал анекдот. Сперанский слушал, вперед смеясь тому, что скажет Магницкий. В то время как князь Андрей вошел в комнату, слова Магницкого опять заглушились смехом. Громко басил Столыпин, пережевывая кусок хлеба с сыром; тихим смехом шипел Жерве, и тонко, отчетливо смеялся Сперанский. | He entered the dining room. The whole company were standing between two windows at a small table laid with hors-d’oeuvres. Speranski, wearing a gray swallow-tail coat with a star on the breast, and evidently still the same waistcoat and high white stock he had worn at the meeting of the Council of State, stood at the table with a beaming countenance. His guests surrounded him. Magnitski, addressing himself to Speranski, was relating an anecdote, and Speranski was laughing in advance at what Magnitski was going to say. When Prince Andrew entered the room Magnitski’s words were again crowned by laughter. Stolypin gave a deep bass guffaw as he munched a piece of bread and cheese. Gervais laughed softly with a hissing chuckle, and Speranski in a high-pitched staccato manner. |
| Сперанский, все еще смеясь, подал князю Андрею свою белую, нежную руку. | Still laughing, Speranski held out his soft white hand to Prince Andrew. |
| — Очень рад вас видеть, князь, — сказал он. — Минутку… — обратился он к Магницкому, прерывая его рассказ. — У нас нынче уговор: обед удовольствия и ни слова про дела. — И он опять обратился к рассказчику и опять засмеялся. | “Very pleased to see you, Prince,” he said. “One moment…” he went on, turning to Magnitski and interrupting his story. “We have agreed that this is a dinner for recreation, with not a word about business!” and turning again to the narrator he began to laugh afresh. |
| Князь Андрей с удивлением и грустью разочарования слушал его смех и смотрел на смеющегося Сперанского. Это был не Сперанский, а другой человек, казалось князю Андрею. Все, что прежде таинственно и привлекательно представлялось князю Андрею в Сперанском, вдруг стало ему ясно и непривлекательно. | Prince Andrew looked at the laughing Speranski with astonishment, regret, and disillusionment. It seemed to him that this was not Speranski but someone else. Everything that had formerly appeared mysterious and fascinating in Speranski suddenly became plain and unattractive. |
| За столом разговор ни на мгновение не умолкал и состоял как будто бы из собрания смешных анекдотов. Еще Магницкий не успел докончить своего рассказа, как уж кто-то другой заявил свою готовность рассказать что-то, что было еще смешнее. Анекдоты большею частью касались ежели не самого служебного мира, то лиц служебных. Казалось, что в этом обществе так окончательно было решено ничтожество этих лиц, что единственное отношение к ним могло быть только добродушно-комическое. Сперанский рассказал, как на Совете сегодняшнего утра на вопрос у глухого сановника о его мнении сановник этот отвечал, что он того же мнения. Жерве рассказал целое дело ревизии, замечательное по бессмыслице всех действующих лиц. Столыпин, заикаясь, вмешался в разговор и с горячностью начал говорить о злоупотреблениях прежнего порядка вещей, угрожая придать разговору серьезный характер. Магницкий стал трунить над горячностью Столыпина. Жерве вставил шутку, и разговор принял опять прежнее веселое направление. | At dinner the conversation did not cease for a moment and seemed to consist of the contents of a book of funny anecdotes. Before Magnitski had finished his story someone else was anxious to relate something still funnier. Most of the anecdotes, if not relating to the state service, related to people in the service. It seemed that in this company the insignificance of those people was so definitely accepted that the only possible attitude toward them was one of good humored ridicule. Speranski related how at the Council that morning a deaf dignitary, when asked his opinion, replied that he thought so too. Gervais gave a long account of an official revision, remarkable for the stupidity of everybody concerned. Stolypin, stuttering, broke into the conversation and began excitedly talking of the abuses that existed under the former order of things – threatening to give a serious turn to the conversation. Magnitski starting quizzing Stolypin about his vehemence. Gervais intervened with a joke, and the talk reverted to its former lively tone. |
| Очевидно, Сперанский после трудов любил отдохнуть и повеселиться в приятельском кружке, и все его гости, понимая его желание, старались веселить его и сами веселиться. Но веселье это казалось князю Андрею тяжелым и невеселым. Тонкий звук голоса Сперанского неприятно поражал его, и неумолкавший смех своею фальшивой нотой почему-то оскорблял чувство князя Андрея. Князь Андрей не смеялся и боялся, что он будет тяжел для этого общества. Но никто не замечал его несоответственности общему настроению. Всем было, казалось, очень весело. | Evidently Speranski liked to rest after his labors and find amusement in a circle of friends, and his guests, understanding his wish, tried to enliven him and amuse themselves. But their gaiety seemed to Prince Andrew mirthless and tiresome. Speranski’s high-pitched voice struck him unpleasantly, and the incessant laughter grated on him like a false note. Prince Andrew did not laugh and feared that he would be a damper on the spirits of the company, but no one took any notice of his being out of harmony with the general mood. They all seemed very gay. |
| Он несколько раз желал вступить в разговор, но всякий раз его слово выбрасывалось вон, как пробка из воды; и он не мог шутить с ними вместе. | He tried several times to join in the conversation, but his remarks were tossed aside each time like a cork thrown out of the water, and he could not jest with them. |
| Ничего не было дурного или неуместного в том, что они говорили, все было остроумно и могло бы быть смешно; но чего-то того самого, что составляет соль веселья, не только не было, но они и не знали, что оно бывает. | There was nothing wrong or unseemly in what they said, it was witty and might have been funny, but it lacked just that something which is the salt of mirth, and they were not even aware that such a thing existed. |
| После обеда дочь Сперанского с своей гувернанткой встали. Сперанский приласкал дочь своей белой рукой и поцеловал ее. И этот жест показался неестественным князю Андрею. | After dinner Speranski’s daughter and her governess rose. He patted the little girl with his white hand and kissed her. And that gesture, too, seemed unnatural to Prince Andrew. |
| Мужчины, по-английски, остались за столом и за портвейном. В середине начавшегося разговора об испанских делах Наполеона, одобряя которые все были одного и того же мнения, князь Андрей стал противоречить им. Сперанский улыбнулся и, очевидно, желая отклонить разговор от принятого направления, рассказал анекдот, не имеющий отношения к разговору. На несколько мгновений все замолкли. | The men remained at table over their port – English fashion. In the midst of a conversation that was started about Napoleon’s Spanish affairs, which they all agreed in approving, Prince Andrew began to express a contrary opinion. Speranski smiled and, with an evident wish to prevent the conversation from taking an unpleasant course, told a story that had no connection with the previous conversation. For a few moments all were silent. |
| Посидев за столом, Сперанский закупорил бутылку с вином и, сказав: «Нынче хорошее винцо в сапожках ходит», отдал слуге и встал. Все встали и, так же шумно разговаривая, пошли в гостиную. Сперанскому подали два конверта, привезенные курьером. Он взял их и прошел в кабинет. Как только он вышел, общее веселье замолкло и гости рассудительно и тихо стали переговариваться друг с другом. | Having sat some time at table, Speranski corked a bottle of wine and, remarking, “Nowadays good wine rides in a carriage and pair,” passed it to the servant and got up. All rose and continuing to talk loudly went into the drawing room. Two letters brought by a courier were handed to Speranski and he took them to his study. As soon as he had left the room the general merriment stopped and the guests began to converse sensibly and quietly with one another. |
| — Ну, теперь декламация! — сказал Сперанский, выходя из кабинета. — Удивительный талант! — обратился он к князю Андрею. Магницкий тотчас же стал в позу и начал говорить французские шутливые стихи, сочиненные им на некоторых известных лиц Петербурга, и несколько раз был прерываем аплодисментами. Князь Андрей по окончании стихов подошел к Сперанскому, прощаясь с ним. | Having sat some time at table, Speranski corked a bottle of wine and, remarking, “Nowadays good wine rides in a carriage and pair,” passed it to the servant and got up. All rose and continuing to talk loudly went into the drawing room. Two letters brought by a courier were handed to Speranski and he took them to his study. As soon as he had left the room the general merriment stopped and the guests began to converse sensibly and quietly with one another. |
| — Куда вы так рано? — спросил Сперанский. | “Where are you off to so early?” asked Speranski. |
| — Я обещал на вечер… Akirill.com | “I promised to go to a reception.” |
| Они помолчали. Князь Андрей смотрел близко в эти зеркальные, не пропускающие к себе глаза, и ему стало смешно, как он мог ждать чего-нибудь от Сперанского и от всей своей деятельности, связанной с ним, и как мог он приписывать важность тому, что делал Сперанский. Этот аккуратный, невеселый смех долго не переставал звучать в ушах князя Андрея, после того как он уехал от Сперанского. | They said no more. Prince Andrew looked closely into those mirrorlike, impenetrable eyes, and felt that it had been ridiculous of him to have expected anything from Speranski and from any of his own activities connected with him, or ever to have attributed importance to what Speranski was doing. That precise, mirthless laughter rang in Prince Andrew’s ears long after he had left the house. |
| Вернувшись домой, князь Андрей стал вспоминать свою петербургскую жизнь за эти четыре месяца, как будто что-то новое. Он вспоминал свои хлопоты, искательства, историю своего проекта военного устава, который был принят к сведению и о котором старались умолчать единственно потому, что другая работа, очень дурная, была уже сделана и представлена государю; вспомнил о заседаниях комитета, членом которого был Берг; вспомнил, как в этих заседаниях старательно и продолжительно обсуживалось все касающееся формы и процесса заседания комитета, и как старательно и кратко обходилось все, что касалось сущности дела. Он вспомнил о своей законодательной работе, о том, как он озабоченно переводил на русский язык статьи римского и французского свода, и ему стало совестно за себя. Потом он живо представил себе Богучарово, свои занятия в деревне, свою поездку в Рязань, вспомнил мужиков, Дрона-старосту, и, приложив к ним права лиц, которые он распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой. | When he reached home Prince Andrew began thinking of his life in Petersburg during those last four months as if it were something new. He recalled his exertions and solicitations, and the history of his project of army reform, which had been accepted for consideration and which they were trying to pass over in silence simply because another, a very poor one, had already been prepared and submitted to the Emperor. He thought of the meetings of a committee of which Berg was a member. He remembered how carefully and at what length everything relating to form and procedure was discussed at those meetings, and how sedulously and promptly all that related to the gist of the business was evaded. He recalled his labors on the Legal Code, and how painstakingly he had translated the articles of the Roman and French codes into Russian, and he felt ashamed of himself. Then he vividly pictured to himself Bogucharovo, his occupations in the country, his journey to Ryazan; he remembered the peasants and Dron the village elder, and mentally applying to them the Personal Rights he had divided into paragraphs, he felt astonished that he could have spent so much time on such useless work. |
| XIX | XIX |
| На другой день князь Андрей поехал с визитами в некоторые дома, где он еще не был, и в том числе к Ростовым, с которыми он возобновил знакомство на последнем бале. Кроме законов учтивости, по которым ему нужно было быть у Ростовых, князю Андрею хотелось видеть дома эту особенную, оживленную девушку, которая оставила ему приятное воспоминание. | Next day Prince Andrew called at a few houses he had not visited before, and among them at the Rostovs’ with whom he had renewed acquaintance at the ball. Apart from considerations of politeness which demanded the call, he wanted to see that original, eager girl who had left such a pleasant impression on his mind, in her own home. |
| Наташа одна из первых встретила его. Она была в домашнем синем платье, в котором она показалась князю Андрею еще лучше, чем в бальном. Она и все семейство Ростовых приняли князя Андрея как старого друга, просто и радушно. Все семейство, которое строго судил прежде князь Андрей, теперь показалось ему составленным из прекрасных, простых и добрых людей. Гостеприимство и добродушие старого графа, особенно мило поразительное в Петербурге, было таково, что князь Андрей не мог отказаться от обеда. «Да, это добрые, славные люди, — думал Болконский, — разумеется, не понимающие ни на волос того сокровища, которое они имеют в Наташе; но добрые люди, которые составляют наилучший фон для того, чтобы на нем отделялась эта особенно поэтическая, переполненная жизни, прелестная девушка!» | Natasha was one of the first to meet him. She was wearing a dark-blue house dress in which Prince Andrew thought her even prettier than in her ball dress. She and all the Rostov family welcomed him as an old friend, simply and cordially. The whole family, whom he had formerly judged severely, now seemed to him to consist of excellent, simple, and kindly people. The old count’s hospitality and good nature, which struck one especially in Petersburg as a pleasant surprise, were such that Prince Andrew could not refuse to stay to dinner. “Yes,” he thought, “they are capital people, who of course have not the slightest idea what a treasure they possess in Natasha; but they are kindly folk and form the best possible setting for this strikingly poetic, charming girl, overflowing with life!” |
| Князь Андрей чувствовал в Наташе присутствие совершенно чуждого для него, особенного мира, преисполненного каких-то неизвестных ему радостей, того чуждого мира, который еще тогда, в отрадненской аллее и на окне в лунную ночь, так дразнил его. Теперь этот мир уже более не дразнил его, не был чуждый мир; но он сам, вступив в него, находил в нем новое для себя наслаждение. | In Natasha Prince Andrew was conscious of a strange world completely alien to him and brimful of joys unknown to him, a different world, that in the Otradnoe avenue and at the window that moonlight night had already begun to disconcert him. Now this world disconcerted him no longer and was no longer alien to him, but he himself having entered it found in it a new enjoyment. |
| После обеда Наташа, по просьбе князя Андрея, пошла к клавикордам и стала петь. Князь Андрей стоял у окна, разговаривая с дамами, и слушал ее. В середине фразы князь Андрей замолчал и почувствовал неожиданно, что к его горлу подступают слезы, возможность которых он не знал за собой. Он посмотрел на поющую Наташу, и в душе его произошло что-то новое и счастливое. Он был счастлив, и ему вместе с тем было грустно. Ему решительно не о чем было плакать, но он готов был плакать? О чем? О прежней любви? О маленькой княгине? О своих разочарованиях?.. О своих надеждах на будущее? Да и нет. Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо сознанная им страшная противоположность между чем-то бесконечно великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем был он сам и даже была она. Эта противоположность томила и радовала его во время ее пения. | After dinner Natasha, at Prince Andrew’s request, went to the clavichord and began singing. Prince Andrew stood by a window talking to the ladies and listened to her. In the midst of a phrase he ceased speaking and suddenly felt tears choking him, a thing he had thought impossible for him. He looked at Natasha as she sang, and something new and joyful stirred in his soul. He felt happy and at the same time sad. He had absolutely nothing to weep about yet he was ready to weep. What about? His former love? The little princess? His disillusionments?… His hopes for the future?… Yes and no. The chief reason was a sudden, vivid sense of the terrible contrast between something infinitely great and illimitable within him and that limited and material something that he, and even she, was. This contrast weighed on and yet cheered him while she sang. |
| Только что Наташа кончила петь, она подошла к нему и спросила его, как ему нравится ее голос? Она спросила это и смутилась уже после того, как она это сказала, поняв, что этого не надо было спрашивать. Он улыбнулся, глядя на нее, и сказал, что ему нравится ее пение так же, как и все, что она делает. | As soon as Natasha had finished she went up to him and asked how he liked her voice. She asked this and then became confused, feeling that she ought not to have asked it. He smiled, looking at her, and said he liked her singing as he liked everything she did. |
| Князь Андрей поздно вечером уехал от Ростовых. Он лег спать по привычке ложиться, но увидал скоро, что он не может спать. Он то, зажегши свечу, сидел в постели, то вставал, то опять ложился, нисколько не тяготясь бессонницей: так радостно и ново ему было на душе, как будто он из душной комнаты вышел на вольный свет Божий. Ему и в голову не приходило, чтоб он был влюблен в Ростову; он не думал о ней; он только воображал ее себе, и вследствие этого вся жизнь его представлялась ему в новом свете. «Из чего я бьюсь, из чего я хлопочу в этой узкой, замкнутой рамке, когда жизнь, вся жизнь со всеми ее радостями открыта мне?» — говорил он себе. И он в первый раз после долгого времени стал делать счастливые планы на будущее. Он решил сам собой, что ему надо заняться воспитанием своего сына, найдя ему воспитателя и поручив ему; потом надо выйти в отставку и ехать за границу, видеть Англию, Швейцарию, Италию. «Мне надо пользоваться своей свободой, пока так много в себе чувствую силы и молодости, — говорил он сам себе. — Пьер был прав, говоря, что надо верить в возможность счастия, чтобы быть счастливым, и я теперь верю в него. Оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым», — думал он. | Prince Andrew left the Rostovs’ late in the evening. He went to bed from habit, but soon realized that he could not sleep. Having lit his candle he sat up in bed, then got up, then lay down again not at all troubled by his sleeplessness: his soul was as fresh and joyful as if he had stepped out of a stuffy room into God’s own fresh air. It did not enter his head that he was in love with Natasha; he was not thinking about her, but only picturing her to himself, and in consequence all life appeared in a new light. “Why do I strive, why do I toil in this narrow, confined frame, when life, all life with all its joys, is open to me?” said he to himself. And for the first time for a very long while he began making happy plans for the future. He decided that he must attend to his son’s education by finding a tutor and putting the boy in his charge, then he ought to retire from the service and go abroad, and see England, Switzerland and Italy. “I must use my freedom while I feel so much strength and youth in me,” he said to himself. “Pierre was right when he said one must believe in the possibility of happiness in order to be happy, and now I do believe in it. Let the dead bury their dead, but while one has life one must live and be happy!” thought he. |
| XX | CHAPTER XX |
| В одно утро полковник Адольф Берг, которого Пьер знал, как знал всех в Москве и Петербурге, в чистеньком с иголочки мундире, с припомаженными наперед височками, как носил государь Александр Павлович, приехал к нему. | One morning Colonel Berg, whom Pierre knew as he knew everybody in Moscow and Petersburg, came to see him. Berg arrived in an immaculate brand-new uniform, with his hair pomaded and brushed forward over his temples as the Emperor Alexander wore his hair. |
| — Я сейчас был у графини, вашей супруги, и был так несчастлив, что моя просьба не могла быть исполнена; надеюсь, что у вас, граф, я буду счастливее, — сказал он, улыбаясь. | “I have just been to see the countess, your wife. Unfortunately she could not grant my request, but I hope, Count, I shall be more fortunate with you,” he said with a smile. |
| — Что вам угодно, полковник? Я к вашим услугам. | “What is it you wish, Colonel? I am at your service.” |
| — Я теперь, граф, уже совершенно устроился на новой квартире, — сообщил Берг, очевидно зная, что это слышать не могло не быть приятно, — и потому желал сделать так, маленький вечерок для моих и моей супруги знакомых. (Он еще приятнее улыбнулся.) Я хотел просить графиню и вас сделать мне честь пожаловать к нам на чашку чая и… на ужин. | “I have now quite settled in my new rooms, Count” (Berg said this with perfect conviction that this information could not but be agreeable), “and so I wish to arrange just a small party for my own and my wife’s friends.” (He smiled still more pleasantly.) “I wished to ask the countess and you to do me the honor of coming to tea and to supper.” |
| Только графиня Елена Васильевна, сочтя для себя унизительным общество каких-то Бергов, могла иметь жестокость отказаться от такого приглашения. Берг так ясно объяснил, почему он желает собрать у себя небольшое и хорошее общество, и почему это ему будет приятно, и почему он для карт и для чего-нибудь дурного жалеет деньги, но для хорошего общества готов и понести расходы, что Пьер не мог отказаться и обещался быть. | Only Countess Helene, considering the society of such people as the Bergs beneath her, could be cruel enough to refuse such an invitation. Berg explained so clearly why he wanted to collect at his house a small but select company, and why this would give him pleasure, and why though he grudged spending money on cards or anything harmful, he was prepared to run into some expense for the sake of good society – that Pierre could not refuse, and promised to come. |
| — Только не поздно, граф, ежели смею просить; так без десяти минут в восемь, смею просить. Партию составим, генерал наш будет. Он очень добр ко мне. Поужинаем, граф. Так сделайте одолжение. | “But don’t be late, Count, if I may venture to ask; about ten minutes to eight, please. We shall make up a rubber. Our general is coming. He is very good to me. We shall have supper, Count. So you will do me the favor.” |
| Противно своей привычке опаздывать, Пьер в этот день, вместо восьми без десяти минут, приехал к Бергам в восемь часов без четверти. | Contrary to his habit of being late, Pierre on that day arrived at the Bergs’ house, not at ten but at fifteen minutes to eight. |
| Берги, припася, что нужно было для вечера, уже готовы были к приему гостей. | Having prepared everything necessary for the party, the Bergs were really for their guests’ arrival. |
| В новом, чистом, светлом, убранном бюстиками, и картинками, и новой мебелью кабинете сидел Берг с женою. Берг в новеньком застегнутом мундире сидел подле жены, объяснял ей, что всегда можно и должно иметь знакомства людей, которые выше себя, потому что тогда только естьe приятность от знакомств. | In their new, clean, and light studye with its small busts and pictures and new furniture sat Berg and his wife. Berg, closely buttoned up in his new uniform, sat beside his wife explaining to her that one always could and should be acquaintede with people above one, because only then does one get satisfaction from acquaintances. |
| — Переймешь что-нибудь, можешь попросить о чем-нибудь. Вот посмотри, как я жил с первых чинов (Берг жизнь свою считал не годами, а высочайшими наградами). Мои товарищи теперь еще ничто, а я на ваканции полкового командира, я имею счастье быть вашим мужем (он встал и поцеловал руку Веры, но по пути к ней отогнул угол заворотившегося ковра). И чем я приобрел все это? Главное уменьем выбирать свои знакомства. Само собой разумеется, надо быть добродетельным и аккуратным… | “You can get to know something, you can ask for something. See how I managed from my first promotion.” (Berg measured his life not by years but by promotions.) “My comrades are still nobodies, while I am only waiting for a vacancy to command a regiment, and have the happiness to be your husband.” (He rose and kissed Vera’s hand, and on the way to her straightened out a turned-up corner of the carpet.) “And how have I obtained all this? Chiefly by knowing how to choose my aquaintances. It goes without saying that one must be conscientious and methodical.” |
| Берг улыбнулся с сознанием своего превосходства над слабой женщиной и замолчал, подумав, что все-таки эта милая жена его есть слабая женщина, которая не может постигнуть всего того, что составляет достоинство мужчины, — ein Mann zu sein 1. Вера в то же время также улыбнулась с сознанием своего превосходства над добродетельным, хорошим мужем, но который все-таки ошибочно, как и все мужчины, по понятию Веры, понимал жизнь. Берг, судя по своей жене, считал всех женщин слабыми и глупыми. Вера, судя по одному своему мужу и распространяя это замечание на всех, полагала, что все мужчины приписывают только себе разум, а вместе с тем ничего не понимают, горды и эгоисты. | Berg smiled with a sense of his superiority over a weak woman, and paused, reflecting that this dear wife of his was after all but a weak woman who could not understand all that constitutes a man’s dignity, what it was ein Mann zu sein.* Vera at the same time smiling with a sense ofe superiority over her good, conscientious husband, who all the same understood life wrongly, as according to Vera all men did. Berg, judging by his wife, thought all women weak and foolish. Vera, judging only by her husband and generalizing from that observation, supposed that all men, though they understand nothing and are conceited and selfish, ascribe common sense to themselves alone. |
| *To be a man. | |
| Берг встал и, обняв свою жену, осторожно, чтобы не измять кружевную пелерину, за которую он дорого заплатил, поцеловал ее в середину губ. | Berg rose and embraced his wife carefully, so as not to crush her lace fichu for which he had paid a good price, kissing her straight on the lips. |
| — Одно только, чтоб у нас не было так скоро детей, — сказал он по бессознательной для себя филиации идей. | “The only thing is, we mustn’t have children too soon,” he continued, following an unconscious sequence of ideas. |
| — Да, — отвечала Вера, — я совсем этого не желаю. Надо жить для общества. | “Yes,” answered Vera, “I don’t at all want that. We must live for society.” |
| — Точно такая была на княгине Юсуповой, — сказал Берг с счастливой и доброй улыбкой, указывая на пелеринку. | “Princess Yusupova wore one exactly like this,” said Berg, pointing to the fichu with a happy and kindly smile. |
| В это время доложили о приезде графа Безухова. Оба супруга переглянулись самодовольной улыбкой, каждый себе приписывая честь этого посещения. | Just then Count Bezukhov was announced. Husband and wife glanced at one another, both smiling with self-satisfaction, and each mentally claiming the honor of this visit. |
| «Вот что значит уметь делать знакомства, — подумал Берг, — вот что значит умет держать себя!» | “This is what what comes of knowing how to make acquaintances,” thought Berg. “This is what comes of knowing how to conduct oneself.” |
| — Только, пожалуйста, когда я занимаю гостей, — сказала Вера, — ты не перебивай меня, потому что я знаю, чем занять каждого и в каком обществе что нужно говорить. | “But please don’t interrupt me when I am entertaining the guests,” said Vera, “because I know what interests each of them and what to say to different people.” |
| Берг тоже улыбнулся. | Berg smiled again. |
| — Нельзя же: иногда с мужчинами мужской разговор должен быть, — сказал он.Пьер был принят в новенькой гостиной, в которой нигде сесть нельзя было, не нарушив симметрии, чистоты и порядка, и потому весьма понятно было и не странно, что Берг великодушно предлагал разрушить симметрию кресла или дивана для дорогого гостя и, видимо, находясь сам в этом отношении в болезненной нерешительности, предложил решение этого вопроса выбору гостя. Пьер расстроил симметрию, подвинув себе стул, и тотчас же Берг и Вера начали вечер, перебивая один другого и занимая гостя. | “It can’t be helped: men must sometimes have masculine conversation,” said he. They received Pierre in their small, new drawing-room, where it was impossible to sit down anywhere without disturbing its symmetry, neatness, and order; so it was quite comprehensible and not strange that Berg, having generously offered to disturb the symmetry of an armchair or of the sofa for his dear guest, but being apparently painfully undecided on the matter himself, eventually left the visitor to settle the question of selection. Pierre disturbed the symmetry by moving a chair for himself, and Berg and Vera immediately began their evening party, interrupting each other in their efforts to entertain their guest. |
| Вера, решив в своем уме, что Пьера надо занимать разговором о французском посольстве, тотчас же начала этот разговор. Берг, решив, что надобен и мужской разговор, перебил речь жены, затрогивая вопрос о войне с Австриею, и невольно с общего разговора соскочил на личные соображения о тех предложениях, которые ему были деланы для участия в австрийском походе, и о тех причинах, почему он не принял их. Несмотря на то, что разговор был очень нескладный и что Вера сердилась за вмешательство мужского элемента, оба супруга с удовольствием чувствовали, что, несмотря на то, что был только один гость, вечер был начат очень хорошо и что вечер был как две капли воды похож на всякий другой вечер с разговорами, чаем и зажженными свечами. | Vera, having decided in her own mind that Pierre ought to be entertained with conversation about the French embassy, at once began accordingly. Berg, having decided that masculine conversation was required, interrupted his wife’s remarks and touched on the question of the war with Austria, and unconsciously jumped from the general subject to personal considerations as to the proposals made him to take part in the Austrian campaign and the reasons why he had declined them. Though the conversation was very incoherent and Vera was angry at the intrusion of the masculine element, both husband and wife felt with satisfaction that, even if only one guest was present, their evening had begun very well and was as like as two peas to every other evening party with its talk, tea, and lighted candles. |
| Вскоре приехал Борис, старый товарищ Берга. Он с некоторым оттенком превосходства и покровительства обращался с Бергом и Верой. За Борисом приехала дама с полковником, потом сам генерал, потом Ростовы, и вечер уже совершенно несомненно стал похож на все вечера. Берг с Верой не могли удерживать радостной улыбки при виде этого движения по гостиной, при звуке этого бессвязного говора, шуршанья платьев и поклонов. Все было, как и у всех, особенно похож был генерал, похваливший квартирку, потрепавший по плечу Берга и с отеческим самоуправством распорядившийся постановкой бостонного стола. Генерал подсел к графу Илье Андреичу, как к самому знатному из гостей после себя. Старички со старичками, молодые с молодыми, хозяйка у чайного стола, на котором были точна такие же печенья в серебряной корзинке, какие были у Паниных на вечере, все было совершенно так же, как у других. | Before long Boris, Berg’s old comrade, arrived. There was a shade of condescension and patronage in his treatment of Berg and Vera. After Boris came a lady with the colonel, then the general himself, then the Rostovs, and the party became unquestionably exactly like all other evening parties. Berg and Vera could not repress their smiles of satisfaction at the sight of all this movement in their drawing room, at the sound of the disconnected talk, the rustling of dresses, and the bowing and scraping. Everything was just as everybody always has it, especially so the general, who admired the apartment, patted Berg on the shoulder, and with parental authority superintended the setting out of the table for boston. The general sat down by Count Ilya Rostov, who was next to himself the most important guest. The old people sat with the old, the young with the young, and the hostess at the tea table, on which stood exactly the same kind of cakes in a silver cake basket as the Panins had at their party. Everything was just as it was everywhere else. |
| XXI | XXI |
| Пьер, как один из почетнейших гостей, должен был сесть в бостон с Ильей Андреичем, генералом и полковником. Пьеру за бостонным столом пришлось сидеть против Наташи, и странная перемена, происшедшая в ней со дня бала, поразила его. Наташа была молчалива и не только не была так хороша, как она была на бале, но она была бы дурна, ежели бы она не имела такого кроткого и равнодушного ко всему вида. | Pierre, as one of the principal guests, had to sit down to boston with Count Rostov, the general, and the colonel. At the card table he happened to be directly facing Natasha, and was struck by a curious change that had come over her since the ball, She was silent, and not only less pretty than at the ball, but only redeemed from plainness by her look of gentle indifference to everything around. |
| «Что с ней?» — подумал Пьер, взглянув на нее. Она сидела подле сестры у чайного стола и неохотно, не глядя на него, отвечала что-то подсевшему к ней Борису. Отходив целую масть и забрав к удовольствию своего партнера пять взяток, Пьер, слышавший говор приветствий и звук чьих-то шагов, вошедших в комнату во время сбора взяток, опять взглянул на нее. | “What’s the matter with her?” thought Pierre, glancing at her. She was sitting by her sister at the tea table, and reluctantly, without looking at him, made some reply to Boris who sat down beside her. After playing out a whole suit and to his partner’s delight taking five tricks, Pierre, hearing greetings and the steps of someone who had entered the room while he was picking up his tricks, glanced again at Natasha. |
| «Что с ней сделалось?» — еще удивленнее сказал он сам себе. | “What has happened to her?” he asked himself with still greater surprise. |
| Князь Андрей с бережливо-нежным выражением стоял перед нею и говорил ей что-то. Она, подняв голову, разрумянившись и, видимо, стараясь удержать порывистое дыханье, смотрела на него. И яркий свет какого-то внутреннего, прежде потушенного огня опять горел в ней. Она вся преобразилась. Из дурной опять сделалась такою же, какою она была на бале. | Prince Andrew was standing before her, saying something to her with a look of tender solicitude. She, having raised her head, was looking up at him, flushed and evidently trying to master her rapid breathing. And the bright glow of some inner fire that had been suppressed was again alight in her. She was completely transformed and from a plain girl had again become what she had been at the ball. |
| Князь Андрей подошел к Пьеру, и Пьер заметил новое, молодое выражение и в лице своего друга. | Prince Andrew went up to Pierre, and the latter noticed a new and youthful expression in his friend’s face. |
| Пьер несколько раз пересаживался во время игры, то спиной, то лицом к Наташе, и во все продолжение шести робберов делал наблюдения над ней и своим другом. | Pierre changed places several times during the game, sitting now with his back to Natasha and now facing her, but during the whole of the six rubbers he watched her and his friend. |
| «Что-то очень важное происходит между ними», — думал Пьер, и радостное и вместе горькое чувство заставляло его волноваться и забывать об игре. | “Something very important is happening between them,” thought Pierre, and a feeling that was both joyful and painful agitated him and made him neglect the game. |
| После шести робберов генерал встал, сказав, что эдак невозможно играть, и Пьер получил свободу. Наташа в одной стороне говорила с Соней и Борисом. Вера о чем-то с тонкой улыбкой говорила с князем Андреем. Пьер подошел к своему другу и, спросив, не тайна ли то, что говорится, сел подле них. Вера, заметив внимание князя Андрея к Наташе, нашла, что на вечере, на настоящем вечере, необходимо нужно, чтобы были тонкие намеки на чувства, и, улучив время, когда князь Андрей был один, начала с ним разговор о чувствах вообще и о своей сестре. Ей нужно было с таким умным (каким она считала князя Андрея) гостем приложить к делу свое дипломатическое искусство. | After six rubbers the general got up, saying that it was no use playing like that, and Pierre was released. Natasha on one side was talking with Sonya and Boris, and Vera with a subtle smile was saying something to Prince Andrew. Pierre went up to his friend and, asking whether they were talking secrets, sat down beside them. Vera, having noticed Prince Andrew’s attentions to Natasha, decided that at a party, a real evening party, subtle allusions to the tender passion were absolutely necessary and, seizing a moment when Prince Andrew was alone, began a conversation with him about feelings in general and about her sister. With so intellectual a guest as she considered Prince Andrew to be, she felt that she had to employ her diplomatic tact. |
| Когда Пьер подошел к ним, он заметил, что Вера находилась в самодовольном увлечении разговора, князь Андрей (что с ним редко бывало) казался смущен. | When Pierre went up to them he noticed that Vera was being carried away by her self-satisfied talk, but that Prince Andrew seemed embarrassed, a thing that rarely happened with him. |
| — Как вы полагаете? — с тонкой улыбкой говорила Вера. — Вы, князь, так проницательны и так понимаете сразу характеры людей. Что вы думаете о Натали, может ли она быть постоянна в своих привязанностях, может ли она так, как другие женщины (Вера разумела себя), один раз полюбить человека и навсегда остаться ему верною? Это я считаю настоящею любовью. Как вы думаете, князь? | “What do you think?” Vera was saying with an arch smile. “You are so discerning, Prince, and understand people’s characters so well at a glance. What do you think of Natalie? Could she be constant in her attachments? Could she, like other women” (Vera meant herself), “love a man once for all and remain true to him forever? That is what I consider true love. What do you think, Prince?” |
| — Я слишком мало знаю вашу сестру, — отвечал князь Андрей с насмешливой улыбкой, под которой он хотел скрыть свое смущение, — чтобы решить такой тонкий вопрос; и потом, я замечал, что чем менее нравится женщина, тем она бывает постояннее, — прибавил он и посмотрел на Пьера, подошедшего в это время к ним. — Да, это правда, князь; в наше время, — продолжала Вера (упоминая о нашем времени, как вообще любят упоминать ограниченные люди, полагающие, что они нашли и оценили особенности нашего времени и что свойства людей изменяются со временем), — в наше время девушка имеет столько свободы, что le plaisir d’être courtisée 1 часто заглушает в ней истинное чувство. Et Nathalie, il faut l’avouer, y est très sensible 2. — Возвращение к Натали опять заставило неприятно поморщиться князя Андрея; он хотел встать, но Вера продолжала с еще более утонченной улыбкой. | “I know your sister too little,” replied Prince Andrew, with a sarcastic smile under which he wished to hide his embarrassment, “to be able to solve so delicate a question, and then I have noticed that the less attractive a woman is the more constant she is likely to be,” he added, and looked up Pierre who was just approaching them. “Yes, that is true, Prince. In our days,” continued Vera – mentioning “our days” as people of limited intelligence are fond of doing, imagining that they have discovered and appraised the peculiarities of “our days” and that human characteristics change with the times – “in our days a girl has so much freedom that the pleasure of being courted often stifles real feeling in her. And it must be confessed that Natalie is very susceptible.” This return to the subject of Natalie caused Prince Andrew to knit his brows with discomfort: he was about to rise, but Vera continued with a still more subtle smile: |
| — Я думаю, никто так не был courtisée, как она, — говорила Вера, — но никогда, до самого последнего времени никто серьезно ей не нравился. Вот вы знаете, граф, — обратилась она к Пьеру, — даже наш милый cousin Борис, который был, entre nous, очень и очень dans le pays du tendre… 3 — говорила она, намекая на бывшую в ходу тогда карту любви. | “I think no one has been more courted than she,” she went on, “but till quite lately she never cared seriously for anyone. Now you know, Count,” she said to Pierre, “even our dear cousin Boris, who, between ourselves, was very far gone in the land of tenderness…” (alluding to a map of love much in vogue at that time). |
| Князь Андрей, нахмурившись, молчал. | Prince Andrew frowned and remained silent. |
| — Вы ведь дружны с Борисом? — сказала ему Вера. | “You are friendly with Boris, aren’t you?” asked Vera. |
| — Да, я его знаю… | “Yes, I know him…” |
| — Он, верно, вам говорил про свою детскую любовь к Наташе? | “I expect he has told you of his childish love for Natasha?” |
| — А была детская любовь? — вдруг неожиданно покраснев, спросил князь Андрей. | “Oh, there was childish love?” suddenly asked Prince Andrew, blushing unexpectedly. |
| — Да. Vous savez entre cousin et cousine cette intimité mène quelquefois à l’amour: le cousinage est un dangereux voisinage. N’est ce pas? 4 | “Yes, you know between cousins intimacy often leads to love. Le cousinage est un dangereux voisinage.* Don’t you think so?” |
| *”Cousinhood is a dangerous neighborhood.” | |
| — О, без сомнения, — сказал князь Андрей, и вдруг, неестественно оживившись, он стал шутить с Пьером о том, как он должен быть осторожным в своем обращении с своими пятидесятилетними московскими кузинами, и в середине шутливого разговора встал и, взяв под руку Пьера, отвел его в сторону. | “Oh, undoubtedly!” said Prince Andrew, and with sudden and unnatural liveliness he began chaffing Pierre about the need to be very careful with his fifty-year-old Moscow cousins, and in the midst of these jesting remarks he rose, taking Pierre by the arm, and drew him aside. |
| — Ну что? — сказал Пьер, с удивлением смотревший на странное оживление своего друга и заметивший взгляд, который он, вставая, бросил на Наташу. | “Well?” asked Pierre, seeing his friend’s strange animation with surprise, and noticing the glance he turned on Natasha as he rose. |
| — Мне надо, мне надо поговорить с тобой, — сказал князь Андрей. — Ты знаешь наши женские перчатки (он говорил о тех масонских перчатках, которые давались вновь избранному брату для вручения любимой женщине). Я… Но нет, я после поговорю с тобой… — И с странным блеском в глазах и беспокойством в движениях князь Андрей подошел к Наташе и сел подле нее. Пьер видел, как князь Андрей что-то спросил у нее, и она, вспыхнув, отвечала ему. | “I must… I must have a talk with you,” said Prince Andrew. “You know that pair of women’s gloves?” (He referred to the Masonic gloves given to a newly initiated Brother to present to the woman he loved.) “I… but no, I will talk to you later on,” and with a strange light in his eyes and restlessness in his movements, Prince Andrew approached Natasha and sat down beside her. Pierre saw how Prince Andrew asked her something and how she flushed as she replied. |
| Но в это время Берг подошел к Пьеру, настоятельно упрашивая его принять участие в споре между генералом и полковником об испанских делах. | But at that moment Berg came to Pierre and began insisting that he should take part in an argument between the general and the colonel on the affairs in Spain. |
| Берг был доволен и счастлив. Улыбка радости не сходила с его лица. Вечер был очень хорош и совершенно такой, как и другие вечера, которые он видел. Все было похоже. И дамские тонкие разговоры, и карты, и за картами генерал, возвышающий голос, и самовар, и печенье; но одного еще недоставало, того, что он всегда видел на вечерах, которым он желал подражать. Недоставало громкого разговора между мужчинами и спора о чем-нибудь важном и умном. Генерал начал этот разговор, и к нему-то Берг привлек Пьера. | Berg was satisfied and happy. The smile of pleasure never left his face. The party was very successful and quite like other parties he had seen. Everything was similar: the ladies’ subtle talk, the cards, the general raising his voice at the card table, and the samovar and the tea cakes; only one thing was lacking that he had always seen at the evening parties he wished to imitate. They had not yet had a loud conversation among the men and a dispute about something important and clever. Now the general had begun such a discussion and so Berg drew Pierre to it. |
| XXII | XXII |
| На другой день князь Андрей поехал к Ростовым обедать, так как его звал граф Илья Андреич, и провел у них целый день. | Next day, having been invited by the count, Prince Andrew dined with the Rostovs and spent the rest of the day there. |
| Все в доме чувствовали, для кого ездил князь Андрей, и он, не скрывая, целый день старался быть с Наташей. Не только в душе Наташи, испуганной, но счастливой и восторженной, но во всем доме чувствовался страх перед чем-то важным, имеющим совершиться. Графиня печальными и серьезно-строгими глазами смотрела на князя Андрея, когда он говорил с Наташей, и робко и притворно начинала какой-нибудь ничтожный разговор, как скоро он оглядывался на нее. Соня боялась уйти от Наташи и боялась быть помехой, когда она была с ними. Наташа бледнела от страха ожидания, когда она на минуту оставалась с ним с глазу на глаз. Князь Андрей поражал ее своей робостью. Она чувствовала, что ему нужно было сказать ей что-то, но что он не мог на это решиться. | Everyone in the house realized for whose sake Prince Andrew came, and without concealing it he tried to be with Natasha all day. Not only in the soul of the frightened yet happy and enraptured Natasha, but in the whole house, there was a feeling of awe at something important that was bound to happen. The countess looked with sad and sternly serious eyes at Prince Andrew when he talked to Natasha and timidly started some artificial conversation about trifles as soon as he looked her way. Sonya was afraid to leave Natasha and afraid of being in the way when she was with them. Natasha grew pale, in a panic of expectation, when she remained alone with him for a moment. Prince Andrew surprised her by his timidity. She felt that he wanted to say something to her but could not bring himself to do so. |
| Когда вечером князь Андрей уехал, графиня подошла к Наташе и шепотом сказала: | In the evening, when Prince Andrew had left, the countess went up to Natasha and whispered: |
| — Ну что? | “Well, what?” |
| — Мама! ради Бога, ничего не спрашивайте у меня теперь. Это нельзя говорить, — сказала Наташа. | “Mamma! For heaven’s sake don’t ask me anything now! One can’t talk about that,” said Natasha. |
| Но несмотря на то, в этот вечер Наташа, то взволнованная, то испуганная, с останавливающимися глазами лежала долго в постели матери. То она рассказывала ей, как он хвалил ее, то, как он говорил, что поедет за границу, то, что он спрашивал, где они будут жить это лето, то, как он спрашивал ее про Бориса. | But all the same that night Natasha, now agitated and now frightened, lay long time in her mother’s bed gazing straight before her. She told her how he had complimented her, how he told her he was going abroad, asked her where they were going to spend the summer, and then how he had asked her about Boris. |
| — Но такого, такого… со мной никогда не бывало! — говорила она. — Только мне страшно при нем, мне всегда страшно при нем, что это значит? Значит, что это настоящее, да? Мама, вы спите? | “But such a… such a… never happened to me before!” she said. “Only I feel afraid in his presence. I am always afraid when I’m with him. What does that mean? Does it mean that it’s the real thing? Yes? Mamma, are you asleep?” |
| — Нет, душа моя, мне самой страшно, — отвечала мать. — Иди. | “No, my love; I am frightened myself,” answered her mother. “Now go!” |
| — Все равно я не буду спать. Что за глупости спать! Мамаша, мамаша, такого со мной никогда не бывало! — говорила она с удивлением и испугом перед тем чувством, которое она сознавала в себе. — И могли ли мы думать!.. | “All the same I shan’t sleep. What silliness, to sleep! Mummy! Mummy! such a thing never happened to me before,” she said, surprised and alarmed at the feeling she was aware of in herself. “And could we ever have thought!…” |
| Наташе казалось, что еще когда она в первый раз увидала князя Андрея в Отрадном, она влюбилась в него. Ее как будто пугало это странное, неожиданное счастье, что тот, кого она выбрала еще тогда (она твердо была уверена в этом), что тот самый теперь опять встретился ей и, как кажется, неравнодушен к ней. «И надо было ему нарочно теперь, когда мы здесь, приехать в Петербург. И надо было нам встретиться на этом бале. Все это судьба. Ясно, что это судьба, что все это велось к этому. Еще тогда, как только я увидала его, я почувствовала что-то особенное». | It seemed to Natasha that even at the time she first saw Prince Andrew at Otradnoe she had fallen in love with him. It was as if she feared this strange, unexpected happiness of meeting again the very man she had then chosen (she was firmly convinced she had done so) and of finding him, as it seemed, not indifferent to her. “And it had to happen that he should come specially to Petersburg while we are here. And it had to happen that we should meet at that ball. It is fate. Clearly it is fate that everything led up to this! Already then, directly I saw him I felt something peculiar.” |
| — Что ж он тебе еще говорил? Какие стихи-то эти? Прочти… — задумчиво сказала мать, спрашивая про стихи, которые князь Андрей написал в альбом Наташе. | “What else did he say to you? What are those verses? Read them…” said her mother, thoughtfully, referring to some verses Prince Andrew had written in Natasha’s album. |
| — Мама, это не стыдно, что он вдовец? | “Mamma, one need not be ashamed of his being a widower?” |
| — Полно, Наташа. Молись Богу. Les mariages se font dans les cieux 1. | “Don’t, Natasha! Pray to God. ‘Marriages are made in heaven,’” said her mother. |
| — Голубушка мамаша, как я вас люблю, как мне хорошо! — крикнула Наташа, плача слезами счастья и волнения и обнимая мать. | “Darling Mummy, how I love you! How happy I am!” cried Natasha, shedding tears of joy and excitement and embracing her mother. |
| В это же самое время князь Андрей сидел у Пьераe и говорил ему о своей любви к Наташе и твердо взятом намерении жениться на ней. | At that very time Prince Andrew was sitting with Pierre and telling him of his love for Natasha and his firm resolve to make her his wife. |
| В этот день у графини Елены Васильевны был раут, был французский посланник, был принц, сделавшийся с недавнего времени частым посетителем дома графини, и много блестящих дам и мужчин. Пьер был внизу, прошелся по залам и поразил всех гостей своим сосредоточенно-рассеянным и мрачным видом. | That day Countess Helene had a reception at her house. The French ambassador was there, and a foreign prince of the blood who had of late become a frequent visitor of hers, and many brilliant ladies and gentlemen. Pierre, who had come downstairs, walked through the rooms and struck everyone by his preoccupied, absent-minded, and morose air. |
| Пьер со времени бала чувствовал в себе приближение припадков ипохондрии и с отчаянным усилием старался бороться против них. Со времени сближения принца с его женою Пьер неожиданно был пожалован в камергеры, и с этого времени он стал чувствовать тяжесть и стыд в большом обществе, и чаще ему стали приходить прежние мрачные мысли о тщете всего человеческого. В это же время замеченное им чувство между покровительствуемой им Наташей и князем Андреем, своей противоположностью между его положением и положением его друга, еще усиливало это мрачное настроение. Он одинаково старался избегать мыслей о своей жене и о Наташе и князе Андрее. Опять все ему казалось ничтожно в сравнении с вечностью, опять представлялся вопрос: к чему? И он дни и ночи заставлял себя трудиться над масонскими работами, надеясь отогнать приближение злого духа. Пьер в двенадцатом часу, выйдя из покоев графини, сидел у себя наверху перед столом в накуренной низкой комнате, в затасканном халате и переписывал подлинные шотландские акты, когда кто-то вошел к нему в комнату. Это был князь Андрей. | Since the ball he had felt the approach of a fit of nervous depression and had made desperate efforts to combat it. Since the intimacy of his wife with the royal prince, Pierre had unexpectedly been made a gentleman of the bedchamber, and from that time he had begun to feel oppressed and ashamed in court society, and dark thoughts of the vanity of all things human came to him oftener than before. At the same time the feeling he had noticed between his protegee Natasha and Prince Andrew accentuated his gloom by the contrast between his own position and his friend’s. He tried equally to avoid thinking about his wife, and about Natasha and Prince Andrew; and again everything seemed to him insignificant in comparison with eternity; again the question: for what? presented itself; and he forced himself to work day and night at Masonic labors, hoping to drive away the evil spirit that threatened him. Toward midnight, after he had left the countess’ apartments, he was sitting upstairs in a shabby dressing gown, copying out the original transaction of the Scottish lodge of Freemasons at a table in his low room cloudy with tobacco smoke, when someone came in. It was Prince Andrew. |
| — А, это вы, — сказал Пьер с рассеянным и недовольным видом. — А я вот работаю, — сказал он, указывая на тетрадь с тем видом спасения от невзгод жизни, с которым смотрят несчастливые люди на свою работу. | “Ah, it’s you!” said Pierre with a preoccupied, dissatisfied air. “And I, you see, am hard at it.” He pointed to his manuscript book with that air of escaping from the ills of life with which unhappy people look at their work. |
| Князь Андрей с сияющим, восторженным и обновленным к жизни лицом остановился перед Пьером и, не замечая его печального лица, с эгоизмом счастия улыбнулся ему. | Prince Andrew, with a beaming, ecstatic expression of renewed life on his face, paused in front of Pierre and, not noticing his sad look, smiled at him with the egotism of joy. |
| — Ну, душа моя, — сказал он, — я вчера хотел сказать тебе и нынче за этим приехал к тебе. Никогда не испытывал ничего подобного. Я влюблен, мой друг. | “Well, dear heart,” said he, “I wanted to tell you about it yesterday and I have come to do so today. I never experienced anything like it before. I am in love, my friend!” |
| Пьер вдруг тяжело вздохнул и повалился своим тяжелым телом на диван подле князя Андрея. | Suddenly Pierre heaved a deep sigh and dumped his heavy person down on the sofa beside Prince Andrew. |
| — В Наташу Ростову, да? — сказал он. | “With Natasha Rostova, yes?” said he. |
| — Да, да, в кого же? Никогда не поверил бы, но это чувство сильнее меня. Вчера я мучился, страдал, но и мученья этого я не отдам ни за что в мире. Я не жил прежде. Теперь только я живу, но я не могу жить без нее. Но может ли она любить меня?.. Я стар для нее… Что ты не говоришь?.. | “Yes, yes! Who else should it be? I should never have believed it, but thee feeling is stronger than I. Yesterday I tormented myself and suffered, but I would not exchange even that torment for anything in the world, I have not lived till now. At last I live, but I can’t live without her! But can she love me?… I am too old for her…. Why don’t you speak?” |
| — Я? Я? Что я говорил вам, — вдруг сказал Пьер, вставая и начиная ходить по комнате. — Я всегда это думал… Эта девушка такое сокровище, такое… Это редкая девушка… Милый друг, я вас прошу, вы не умствуйте, не сомневайтесь, женитесь, женитесь и женитесь… И я уверен, что счастливее вас не будет человека. | “I? I? What did I tell you?” said Pierre suddenly, rising and beginning to pace up and down the room. “I always thought it…. That girl is such a treasure… she is a rare girl…. My dear friend, I entreat you, don’t philosophize, don’t doubt, marry, marry, marry…. And I am sure there will not be a happier man than you.” |
| — Но она? | “But what of her?” |
| — Она любит вас. | “She loves you.” |
| — Не говори вздору… — сказал князь Андрей, улыбаясь и глядя в глаза Пьеру. | “Don’t talk rubbish…” said Prince Andrew, smiling and looking into Pierre’s eyes. |
| — Любит, я знаю, — сердито закричал Пьер. | “She does, I know,” Pierre cried fiercely. |
| — Нет, слушай, — сказал князь Андрей, останавливая его за руку. — Ты знаешь ли, в каком я положении? Мне нужно сказать все кому-нибудь. | “But do listen,” returned Prince Andrew, holding him by the arm. “Do you know the condition I am in? I must talk about it to someone.” |
| — Ну, ну, говорите, я очень рад, — говорил Пьер, и действительно лицо его изменилось, морщина разгладилась, и он радостно слушал князя Андрея. Князь Андрей казался и был совсем другим, новым человеком. Где была его тоска, его презрение к жизни, его разочарованность? Пьер был единственный человек, перед которым он решался высказаться; но за то ему он уже высказывал все, что у него было на душе. То он легко и смело делал планы на продолжительное будущее, говорил о том, как он не может пожертвовать своим счастьем для каприза своего отца, как он заставит отца согласиться на этот брак и полюбить ее или обойдется без его согласия, то он удивлялся, как на что-то странное, чуждое, от него не зависящее, на то чувство, которое владело им. | “Well, go on, go on. I am very glad,” said Pierre, and his face really changed, his brow became smooth, and he listened gladly to Prince Andrew. Prince Andrew seemed, and really was, quite a different, quite a new man. Where was his spleen, his contempt for life, his disillusionment? Pierre was the only person to whom he made up his mind to speak openly; and to him he told all that was in his soul. Now he boldly and lightly made plans for an extended future, said he could not sacrifice his own happiness to his father’s caprice, and spoke of how he would either make his father consent to this marriage and love her, or would do without his consent; then he marveled at the feeling that had mastered him as at something strange, apart from and independent of himself. |
| — Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить, — говорил князь Андрей. — Это совсем не то чувство, которое было у меня прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна — она, и там все счастье, надежда, свет; другая половина — все, где ее нет, там все уныние и темнота… | “I should not have believed anyone who told me that I was capable of such love,” said Prince Andrew. “It is not at all the same feeling that I knew in the past. The whole world is now for me divided into two halves: one half is she, and there all is joy, hope, light: the other half is everything where she is not, and there is all gloom and darkness….” |
| — Темнота и мрак, — повторил Пьер, — да, да, я понимаю это. | “Darkness and gloom,” reiterated Pierre: “yes, yes, I understand that.” |
| — Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив. Ты понимаешь меня? Я знаю, что ты рад за меня. | “I cannot help loving the light, it is not my fault. And I am very happy! You understand me? I know you are glad for my sake.” |
| — Да, да, — подтверждал Пьер, умиленными и грустными глазами глядя на своего друга. Чем светлее представлялась ему судьба князя Андрея, тем мрачнее представлялась своя собственная. | “Yes, yes,” Pierre assented, looking at his friend with a touched and sad expression in his eyes. The brighter Prince Andrew’s lot appeared to him, the gloomier seemed his own. |
| XXIII | XXIII |
| Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей уехал к отцу. | Prince Andrew needed his father’s consent to his marriage, and to obtain this he started for the country next day. |
| Отец с наружным спокойствием, но внутренней злобой принял сообщение сына. Он не мог понять того, чтобы кто-нибудь хотел изменить жизнь, вносить в нее что-нибудь новое, когда жизнь для него уже кончалась. «Дали бы только дожить так, как я хочу, а потом бы делали, что хотели», — говорил себе старик. С сыном, однако, он употребил ту дипломацию, которую он употреблял в важных случаях. Приняв спокойный тон, он обсудил все дело: | His father received his son’s communication with external composure, but inward wrath. He could not comprehend how anyone could wish to alter his life or introduce anything new into it, when his own life was already ending. “If only they would let me end my days as I want to,” thought the old man, “then they might do as they please.” With his son, however, he employed the diplomacy he reserved for important occasions and, adopting a quiet tone, discussed the whole matter. |
| Во-первых, женитьба была не блестящая в отношении родства, богатства и знатности. Во-вторых, князь Андрей был не первой молодости и слаб здоровьем (старик особенно налегал на это), а она была очень молода. В-третьих, был сын, которого жалко было отдать девчонке. В-четвертых, наконец, сказал отец, насмешливо глядя на сына, «я тебя прошу, отложи дело на год, съезди за границу, полечись, сыщи, как ты и хочешь, немца для князь Николая, и потом, ежели уж любовь, страсть, упрямство, что хочешь, так велики, тогда женись. И это последнее мое слово, знай, последнее…» — кончил князь таким тоном, которым показывал, что ничто не заставит его изменить свое решение. | In the first place the marriage was not a brilliant one as regards birth, wealth, or rank. Secondly, Prince Andrew was no longer as young as he had been and his health was poor (the old man laid special stress on this), while she was very young. Thirdly, he had a son whom it would be a pity to entrust to a chit of a girl. “Fourthly and finally,” the father said, looking ironically at his son, “I beg you to put it off for a year: go abroad, take a cure, look out as you wanted to for a German tutor for Prince Nicholas. Then if your love or passion or obstinacy – as you please – is still as great, marry! And that’s my last word on it. Mind, the last…” concluded the prince, in a tone which showed that nothing would make him alter his decision. |
| Князь Андрей ясно видел, что старик надеялся, что чувство его или его будущей невесты не выдержит испытания года или что он сам, старый князь, умрет к этому времени, и решил исполнить волю отца: сделать предложение и отложить свадьбу на год. | Prince Andrew saw clearly that the old man hoped that his feelings, or his fiancee’s, would not stand a year’s test, or that he (the old prince himself) would die before then, and he decided to conform to his father’s wish – to propose, and postpone the wedding for a year. |
| Через три недели после своего последнего вечера у Ростовых князь Андрей вернулся в Петербург. | Three weeks after the last evening he had spent with the Rostovs, Prince Andrew returned to Petersburg. |
| На другой день после своего объяснения с матерью Наташа ждала целый день Болконского, но он не приехал. На другой, на третий день было то же, Пьер также не приезжал, и Наташа, не зная того, что князь Андрей уехал к отцу, не могла объяснить его отсутствия. | Next day after her talk with her mother Natasha expected Bolkonski all day, but he did not come. On the second and third day it was the same. Pierre did not come either and Natasha, not knowing that Prince Andrew had gone to see his father, could not explain his absence to herself. |
| Так прошли три недели. Наташа никуда не хотела выезжать, и, как тень, праздная и унылая, ходила по комнатам, вечером тайно от всех плакала и не являлась по вечерам к матери. Она беспрестанно краснела и раздражалась. Ей казалось, что все знают о ее разочаровании, смеются и жалеют о ней. При всей силе внутреннего горя, это тщеславное горе усиливало ее несчастие. | Three weeks passed in this way. Natasha had no desire to go out anywhere and wandered from room to room like a shadow, idle and listless; she wept secretly at night and did not go to her mother in the evenings. She blushed continually and was irritable. It seemed to her that everybody knew about her disappointment and was laughing at her and pitying her. Strong as was her inward grief, this wound to her vanity intensified her misery. |
| Однажды она пришла к графине, хотела что-то сказать ей и вдруг заплакала. Слезы ее были слезы обиженного ребенка, который сам не знает, за что он наказан. Графиня стала успокоивать Наташу. Наташа, вслушивавшаяся сначала в слова матери, вдруг прервала ее: | Once she came to her mother, tried to say something, and suddenly began to cry. Her tears were those of an offended child who does not know why it is being punished. The countess began to soothe Natasha, who after first listening to her mother’s words, suddenly interrupted her: |
| — Перестаньте, мама, я и не думаю и не хочу думать! Так, поездил, и перестал, и перестал… | “Leave off, Mamma! I don’t think, and don’t want to think about it! He just came and then left off, left off…” |
| Голос ее задрожал, она чуть не заплакала, но оправилась и спокойно продолжала: | Her voice trembled, and she again nearly cried, but recovered and went on quietly: |
| — И совсем я не хочу выходить замуж. И я его боюсь; я теперь совсем, совсем успокоилась… | “And I don’t at all want to get married. And I am afraid of him; I have now become quite calm, quite calm.” |
| На другой день после этого разговора Наташа надела то старое платье, которое было ей особенно известно за доставляемую им по утрам веселость, и с утра начала тот свой прежний образ жизни, от которого она отстала после бала. Она, напившись чаю, пошла в залу, которую она особенно любила за сильный резонанс, и начала петь свои солфеджи (упражнения пения). Окончив первый урок, она остановилась на середине залы и повторила одну музыкальную фразу, особенно понравившуюся ей. Она прислушалась радостно к той (как будто неожиданной для нее) прелести, с которою эти звуки, переливаясь, наполнили всю пустоту залы и медленно замерли, и ей вдруг стало весело. «Что об этом думать много, и так хорошо», — сказала она себе и стала взад и вперед ходить по зале, ступая не простыми шагами по звонкому паркету, но на всяком шагу переступая с каблучка (на ней были новые, любимые башмаки) на носок, и так же радостно, как и к звукам своего голоса, прислушиваясь к этому мерному топоту каблучка и поскрипыванию носка. Проходя мимо зеркала, она заглянула в него. «Вот она я! — как будто говорило выражение ее лица при виде себя. — Ну, и хорошо. И никого мне не нужно». | he day after this conversation Natasha put on the old dress which she knew had the peculiar property of conducing to cheerfulness in the mornings, and that day she returned to the old way of life which she had abandoned since the ball. Having finished her morning tea she went to the ballroom, which she particularly liked for its loud resonance, and began singing her solfeggio. When she had finished her first exercise she stood still in the middle of the room and sang a musical phrase that particularly pleased her. She listened joyfully (as though she had not expected it) to the charm of the notes reverberating, filling the whole empty ballroom, and slowly dying away; and all at once she felt cheerful. “What’s the good of making so much of it? Things are nice as it is,” she said to herself, and she began walking up and down the room, not stepping simply on the resounding parquet but treading with each step from the heel to the toe (she had on a new and favorite pair of shoes) and listening to the regular tap of the heel and creak of the toe as gladly as she had to the sounds of her own voice. Passing a mirror she glanced into it. “There, that’s me!” the expression of her face seemed to say as she caught sight of herself. “Well, and very nice too! I need nobody.” |
| Лакей хотел войти, чтобы убрать что-то в зале, но она не пустила его, опять, затворив за ним дверь, продолжала свою прогулку. Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. «Что за прелесть эта Наташа! — сказала она опять про себя словами какого-то третьего, собирательного мужского лица. — Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое». Но сколько бы ни оставляли ее в покое, она уже не могла быть покойна и тотчас же почувствовала это. | A footman wanted to come in to clear away something in the room but she would not let him, and having closed the door behind him continued her walk. That morning she had returned to her favorite mood – love of, and delight in, herself. “How charming that Natasha is!” she said again, speaking as some third, collective, male person. “Pretty, a good voice, young, and in nobody’s way if only they leave her in peace.” But however much they left her in peace she could not now be at peace, and immediately felt this. |
| В передней отворилась дверь подъезда, кто-то спросил: дома ли? — и послышались чьи-то шаги. Наташа смотрелась в зеркало, но она не видала себя. Она слушала звуки в передней. Когда она увидала себя, лицо ее было бледно. Это был он. Она это верно знала, хотя чуть слышала звук его голоса из затворенных дверей. | In the hall the porch door opened, and someone asked, “At home?” and then footsteps were heard. Natasha was looking at the mirror, but did not see herself. She listened to the sounds in the hall. When she saw herself, her face was pale. It was he. She knew this for certain, though she hardly heard his voice through the closed doors. |
| Наташа, бледная и испуганная, вбежала в гостиную. | Pale and agitated, Natasha ran into the drawing room. |
| — Мама, Болконский приехал! — сказала она. — Мама, это ужасно, это несносно! Я не хочу… мучиться! Что же мне делать?.. | “Mamma! Bolkonski has come!” she said. “Mamma, it is awful, it is unbearable! I don’t want… to be tormented? What am I to do?…” |
| Еще графиня не успела ответить ей, как князь Андрей с тревожным и серьезным лицом вошел в гостиную. Как только он увидал Наташу, лицо его просияло. Он поцеловал руку графини и Наташи и сел подле дивана… | Before the countess could answer, Prince Andrew entered the room with an agitated and serious face. As soon as he saw Natasha his face brightened. He kissed the countess’ hand and Natasha’s, and sat down beside the sofa. |
| — Давно уже мы не имели удовольствия… — начала было графиня, но князь Андрей перебил ее, отвечая на ее вопрос и, очевидно, торопясь сказать то, что ему было нужно. | “It is long since we had the pleasure…” began the countess, but Prince Andrew interrupted her by answering her intended question, obviously in haste to say what he had to. |
| — Я не был у вас все это время, потому что был у отца: мне нужно было переговорить с ним о весьма важном деле. Я вчера ночью только вернулся, — сказал он, взглянув на Наташу. — Мне нужно переговорить с вами, графиня, — прибавил он после минутного молчания. | “I have not been to see all this time because I have been at my father’s. I had to talk over a very important matter with him. I only got back last night,” he said glancing at Natasha; “I want to have a talk with you, Countess,” he added after a moment’s pause. |
| Графиня, тяжело вздохнув, опустила глаза. | The countess lowered her eyes, sighing deeply. |
| — Я к вашим услугам, — проговорила она. | “I am at your disposal,” she murmured. |
| Наташа знала, что ей надо уйти, но она не могла этого сделать: что-то сжимало! ей горло, и она неучтиво, прямо, открытыми глазами смотрела на князя Андрея. | Natasha knew that she ought to go away, but was unable to do so: something gripped her throat, and regardless of manners she stared straight at Prince Andrew with wide-open eyes. |
| «Сейчас? Сию минуту!.. Нет, это не может быть!» — думала она. | “At once? This instant!… No, it can’t be!” she thought. |
| Он опять взглянул на нее, и этот взгляд убедил ее в том, что она не ошиблась. Да, сейчас, сию минуту решалась ее судьба. | Again he glanced at her, and that glance convinced her that she was not mistaken. Yes, at once, that very instant, her fate would be decided. |
| — Поди, Наташа, я позову тебя, — сказала графиня шепотом. | “Go, Natasha! I will call you,” said the countess in a whisper. |
| Наташа испуганными, умоляющими глазами взглянула на князя Андрея и на мать и вышла. | Natasha glanced with frightened imploring eyes at Prince Andrew and at her mother and went out. |
| — Я приехал, графиня, просить руки вашей дочери, — сказал князь Андрей. | “I have come, Countess, to ask for your daughter’s hand,” said Prince Andrew. |
| Лицо графини вспыхнуло, но она ничего не сказала. | The countess’ face flushed hotly, but she said nothing. |
| — Ваше предложение… — степенно начала графиня. Он молчал, глядя ей в глаза. | “Your offer…” she began at last sedately. He remained silent, looking into her eyes. |
| — Ваше предложение… (она сконфузилась) нам приятно, и… я принимаю ваше предложение, я рада. И муж мой… я надеюсь… но от нее самой будет зависеть… | “Your offer…” (she grew confused) “is agreeable to us, and I accept your offer. I am glad. And my husband… I hope… but it will depend on her….” |
| — Я скажу ей тогда, когда буду иметь ваше согласие… даете ли вы мне его? — сказал князь Андрей. | “I will speak to her when I have your consent…. Do you give it to me?” said Prince Andrew. |
| — Да, — сказала графиня и протянула ему руку и с смешанным чувством отчужденности и нежности прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее рукой. Она желала любить его, как сына; но чувствовала, что он был чужой и страшный для нее человек. | “Yes,” replied the countess. She held out her hand to him, and with a mixed feeling of estrangement and tenderness pressed her lips to his forehead as he stooped to kiss her hand. She wished to love him as a son, but felt that to her he was a stranger and a terrifying man. |
| — Я уверена, что мой муж будет согласен, — сказала графиня, — но ваш батюшка… | “I am sure my husband will consent,” said the countess, “but your father…” |
| — Мой отец, которому я сообщил свои планы, непременным условием согласия положил то, чтобы свадьба была не раньше года. И это-то я хотел сообщить вам, — сказал князь Андрей. | “My father, to whom I have told my plans, has made it an express condition of his consent that the wedding is not to take place for a year. And I wished to tell you of that,” said Prince Andrew. |
| — Правда, что Наташа еще молода, но — так долго! | “It is true that Natasha is still young, but – so long as that?…” |
| — Это не могло быть иначе, — со вздохом сказал князь Андрей. | “It is unavoidable,” said Prince Andrew with a sigh. |
| — Я пошлю вам ее, — сказала графиня и вышла из комнаты. | “I will send her to you,” said the countess, and left the room. |
| — Господи, помилуй нас, — твердила она, отыскивая дочь. Соня сказала, что Наташа в спальне. Наташа сидела на своей кровати, бледная, с сухими глазами, смотрела на образ и, быстро крестясь, шептала что-то. Увидав мать, она вскочила и бросилась к ней. | “Lord have mercy upon us!” she repeated while seeking her daughter. Sonya said that Natasha was in her bedroom. Natasha was sitting on the bed, pale and dry eyed, and was gazing at the icons and whispering something as she rapidly crossed herself. Seeing her mother she jumped up and flew to her. |
| — Что? мама?.. Что? | “Well, Mamma?… Well?…” |
| — Поди, поди к нему. Он просит твоей руки, — сказала графиня холодно, как показалось Наташе… — Поди… поди, — проговорила мать с грустью и укоризной вслед убегавшей дочери и тяжело вздохнула. | “Go, go to him. He is asking for your hand,” said the countess, coldly it seemed to Natasha. “Go… go,” said the mother, sadly and reproachfully, with a deep sigh, as her daughter ran away. |
| Наташа не помнила, как она вошла в гостиную. Войдя в дверь и увидав его, она остановилась. «Неужели этот чужой человек сделался теперь все для меня?» — спросила она себя и мгновенно ответила: «Да, все: он один теперь дороже для меня всего на свете». Князь Андрей подошел к ней, опустив глаза. | Natasha never remembered how she entered the drawing room. When she came in and saw him she paused. “Is it possible that this stranger has now become everything to me?” she asked herself, and immediately answered, “Yes, everything! He alone is now dearer to me than everything in the world.” Prince Andrew came up to her with downcast eyes. |
| — Я полюбил вас с той минуты, как увидал вас. Могу ли я надеяться? | “I have loved you from the very first moment I saw you. May I hope?” |
| Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо ее говорило: «Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать? | He looked at her and was struck by the serious impassioned expression of her face. Her face said: “Why ask? Why doubt what you cannot but know? |
| Зачем говорить, когда нельзя словами выразить того, что чувствуешь». | Why speak, when words cannot express what one feels?” |
| Она приблизилась к нему и остановилась. Он взял ее руку и поцеловал. | She drew near to him and stopped. He took her hand and kissed it. |
| — Любите ли вы меня? | “Do you love me?” |
| — Да, да, — как будто с досадой проговорила Наташа, громко вздохнула, другой раз, чаще и чаще, и зарыдала. | “Yes, yes!” Natasha murmured as if in vexation. Then she sighed loudly and, catching her breath more and more quickly, began to sob. |
| — О чем? Что с вами? | “What is it? What’s the matter?” |
| — Ах, я так счастлива, — отвечала она, улыбнулась сквозь слезы, нагнулась ближе к нему, подумала секунду, как будто спрашивая себя, можно ли это, и поцеловала его. | “Oh, I am so happy!” she replied, smiled through her tears, bent over closer to him, paused for an instant as if asking herself whether she might, and then kissed him. |
| Князь Андрей держал ее руку, смотрел ей в глаза и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично, как прежде, было серьезнее и сильнее. | Prince Andrew held her hands, looked into her eyes, and did not find in his heart his former love for her. Something in him had suddenly changed; there was no longer the former poetic and mystic charm of desire, but there was pity for her feminine and childish weakness, fear at her devotion and trustfulness, and an oppressive yet joyful sense of the duty that now bound him to her forever. The present feeling, though not so bright and poetic as the former, was stronger and more serious. |
| — Сказала ли вам maman, что это не может быть раньше года? — сказал князь Андрей, продолжая глядеть в ее глаза. | “Did your mother tell you that it cannot be for a year?” asked Prince Andrew, still looking into her eyes. |
| «Неужели это я, та девочка-ребенок (все так говорили обо мне), — думала Наташа, — неужели я теперь с этой минуты жена, равная этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим? Неужели это правда? Неужели правда, что теперь уже нельзя шутить жизнию, теперь уж я большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово? Да, что он спросил у меня?» | “Is it possible that I – the ‘chit of a girl,’ as everybody called me,” thought Natasha – “is it possible that I am now to be the wife and the equal of this strange, dear, clever man whom even my father looks up to? Can it be true? Can it be true that there can be no more playing with life, that now I am grown up, that on me now lies a responsibility for my every word and deed? Yes, but what did he ask me?” |
| — Нет, — отвечала она, но она не понимала того, что он спрашивал. | “No,” she replied, but she had not understood his question. |
| — Простите меня, — сказал князь Андрей, — но вы так молоды, а я уже так много испытал жизни. Мне страшно за вас. Вы не знаете себя. | “Forgive me!” he said. “But you are so young, and I have already been through so much in life. I am afraid for you, you do not yet know yourself.” |
| Наташа с сосредоточенным вниманием слушала, стараясь понять смысл его слов, и не понимала. | Natasha listened with concentrated attention, trying but failing to take in the meaning of his words. |
| — Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастие, — продолжал князь Андрей, — в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое счастие; но вы свободны: помолвка наша останется тайной, и ежели вы убедились бы, что вы не любите меня, или полюбили бы… — сказал князь Андрей с неестественной улыбкой. | “Hard as this year which delays my happiness will be,” continued Prince Andrew, “it will give you time to be sure of yourself. I ask you to make me happy in a year, but you are free: our engagement shall remain a secret, and should you find that you do not love me, or should you come to love…” said Prince Andrew with an unnatural smile. |
| — Зачем вы это говорите? — перебила его Наташа. — Вы знаете, что с того самого дня, как вы в первый раз приехали в Отрадное, я полюбила вас, — сказала она, твердо уверенная, что она говорила правду. | “Why do you say that?” Natasha interrupted him. “You know that from the very day you first came to Otradnoe I have loved you,” she cried, quite convinced that she spoke the truth. |
| — В год вы узнаете себя.. | “In a year you will learn to know yourself….” |
| — Це-лый год! — вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба отсрочена на год. — Да отчего ж год? Отчего ж год?.. — Князь Андрей стал ей объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его. | “A whole year!” Natasha repeated suddenly, only now realizing that the marriage was to be postponed for a year. “But why a year? Why a year?…” Prince Andrew began to explain to her the reasons for this delay. Natasha did not hear him. |
| — И нельзя иначе? — спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице выразил невозможность изменить это решение. | “And can’t it be helped?” she asked. Prince Andrew did not reply, but his face expressed the impossibility of altering that decision. |
| — Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! — вдруг заговорила Наташа, и опять зарыдала. — Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. — Она взглянула в лицо своего жениха и увидала в нем выражение сострадания и недоумения. | “It’s awful! Oh, it’s awful! awful!” Natasha suddenly cried, and again burst into sobs. “I shall die, waiting a year: it’s impossible, it’s awful!” She looked into her lover’s face and saw in it a look of commiseration and perplexity. |
| — Нет, нет, я все сделаю, — сказала она, вдруг остановив слезы, — я так счастлива! | “No, no! I’ll do anything!” she said, suddenly checking her tears. “I am so happy.” |
| Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту. | The father and mother came into the room and gave the betrothed couple their blessing. |
| С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым. | From that day Prince Andrew began to frequent the Rostovs’ as Natasha’s affianced lover. |
| XXIV | XXIV |
| Обручения не было, и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу. Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения установились совсем другие, чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они смотрели друг на друга, когда были еще ничем; теперь оба они чувствовали себя совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними. Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю Андрею и с гордостию уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что он такой же, как и все, и что она его не боится, и что никто не должен бояться его. После нескольких дней в семействе к нему привыкли и, не стесняясь, вели при нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел говорить с графом, и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому, как все это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в 1805-м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того, что случилось, было замечено домашними. | No betrothal ceremony took place and Natasha’s engagement to Bolkonski was not announced; Prince Andrew insisted on that. He said that as he was responsible for the delay he ought to bear the whole burden of it; that he had given his word and bound himself forever, but that he did not wish to bind Natasha and gave her perfect freedom. If after six months she felt that she did not love him she would have full right to reject him. Naturally neither Natasha nor her parents wished to hear of this, but Prince Andrew was firm. He came every day to the Rostovs’, but did not behave to Natasha as an affianced lover: he did not use the familiar thou, but said you to her, and kissed only her hand. After their engagement, quite different, intimate, and natural relations sprang up between them. It was as if they had not known each other till now. Both liked to recall how they had regarded each other when as yet they were nothing to one another; they felt themselves now quite different beings: then they were artificial, now natural and sincere. At first the family felt some constraint in intercourse with Prince Andrew; he seemed a man from another world, and for a long time Natasha trained the family to get used to him, proudly assuring them all that he only appeared to be different, but was really just like all of them, and that she was not afraid of him and no one else ought to be. After a few days they grew accustomed to him, and without restraint in his presence pursued their usual way of life, in which he took his part. He could talk about rural economy with the count, fashions with the countess and Natasha, and about albums and fancywork with Sonya. Sometimes the household both among themselves and in his presence expressed their wonder at how it had all happened, and at the evident omens there had been of it: Prince Andrew’s coming to Otradnoe and their coming to Petersburg, and the likeness between Natasha and Prince Andrew which her nurse had noticed on his first visit, and Andrew’s encounter with Nicholas in 1805, and many other incidents betokening that it had to be. |
| В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто, сидя вместе, все молчали. Иногда вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, все так же молчали. Редко они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь Андрей покраснел, что с ним часто случалось теперь и что особенно любила Наташа, и сказал, что сын его не будет жить с ними. | In the house that poetic dullness and quiet reigned which always accompanies the presence of a betrothed couple. Often when all sitting together everyone kept silent. Sometimes the others would get up and go away and the couple, left alone, still remained silent. They rarely spoke of their future life. Prince Andrew was afraid and ashamed to speak of it. Natasha shared this as she did all his feelings, which she constantly divined. Once she began questioning him about his son. Prince Andrew blushed, as he often did now – Natasha particularly liked it in him – and said that his son would not live with them. |
| — Отчего? — испуганно сказала Наташа… | “Why not?” asked Natasha in a frightened tone. |
| — Я не могу отнять его у деда, и потом… | “I cannot take him away from his grandfather, and besides…” |
| — Как бы я его любила! — сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль, — но я знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня. | “How I should have loved him!” said Natasha, immediately guessing his thought; “but I know you wish to avoid any pretext for finding fault with us.” |
| Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета насчет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на них. Соня боялась всякую минуту быть лишней и старалась находить предлоги оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил (он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя; «Что он ищет во мне? Чего-то он добивается своим взглядом? Что, как нет во мне того, что он ищет этим взглядом?» Иногда она входила в свойственное ей безумно-веселое расположение духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся. Он редко смеялся, но зато когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не пугала ее. | Sometimes the old count would come up, kiss Prince Andrew, and ask his advice about Petya’s education or Nicholas’ service. The old countess sighed as she looked at them; Sonya was always getting frightened lest she should be in the way and tried to find excuses for leaving them alone, even when they did not wish it. When Prince Andrew spoke (he could tell a story very well), Natasha listened to him with pride; when she spoke she noticed with fear and joy that he gazed attentively and scrutinizingly at her. She asked herself in perplexity: “What does he look for in me? He is trying to discover something by looking at me! What if what he seeks in me is not there?” Sometimes she fell into one of the mad, merry moods characteristic of her, and then she particularly loved to hear and see how Prince Andrew laughed. He seldom laughed, but when he did he abandoned himself entirely to his laughter, and after such a laugh she always felt nearer to him. Natasha would have been completely happy if the thought of the separation awaiting her and drawing near had not terrified her, just as the mere thought of it made him turn pale and cold. |
| Накануне своего отъезда из Петербурга князь Андрей привез с собой Пьера, со времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика, приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним. | On the eve of his departure from Petersburg Prince Andrew brought with him Pierre, who had not been to the Rostovs’ once since the ball. Pierre seemed disconcerted and embarrassed. He was talking to the countess, and Natasha sat down beside a little chess table with Sonya, thereby inviting Prince Andrew to come too. He did so. |
| — Вы ведь давно знаете Безухова? — спросил он. — Вы любите его? | “You have known Bezukhov a long time?” he asked. “Do you like him?” |
| — Да, он славный, но смешной очень. | “Yes, he’s a dear, but very absurd.” |
| И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него. | And as usual when speaking of Pierre, she began to tell anecdotes of his absent-mindedness, some of which had even been invented about him. |
| — Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, — сказал князь Андрей. — Я знаю его с детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, — сказал он вдруг серьезно, — я уеду. Бог знает, что может случиться. Вы можете разлю… Ну, знаю, что я не должен говорить об этом. Одно, — что бы ни случилось с вами, когда меня не будет… | “Do you know I have entrusted him with our secret? I have known him from childhood. He has a heart of gold. I beg you, Natalie,” Prince Andrew said with sudden seriousness – “I am going away and heaven knows what may happen. You may cease to… all right, I know I am not to say that. Only this, then: whatever may happen to you when I am not here…” |
| — Что ж случится?.. | “What can happen?” |
| — Какое бы горе ни было, — продолжал князь Андрей, — я вас прошу, mademoiselle Sophie, что бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце. | “Whatever trouble may come,” Prince Andrew continued, “I beg you, Mademoiselle Sophie, whatever may happen, to turn to him alone for advice and help! He is a most absent-minded and absurd fellow, but he has a heart of gold.” |
| Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, что ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. | Neither her father, nor her mother, nor Sonya, nor Prince Andrew himself could have foreseen how the separation from her lover would act on Natasha. Flushed and agitated she went about the house all that day, dry-eyed, occupied with most trivial matters as if not understanding what awaited her. She did not even cry when, on taking leave, he kissed her hand for the last time. |
| — Не уезжайте! — только проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не нужно ли ему действительно остаться, и который он долго помнил после этого. Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она, не плача, сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: «Ах, зачем он уехал!» | “Don’t go!” she said in a tone that made him wonder whether he really ought not to stay and which he remembered long afterwards. Nor did she cry when he was gone; but for several days she sat in her room dry-eyed, taking no interest in anything and only saying now and then, “Oh, why did he go away?” |
| Но через две недели после его отъезда она, так же неожиданно для окружающих ее, очнулась от своей нравственной болезни, стала такая же, как прежде, но только с измененной нравственной физиономией, как дети с другим лицом встают с постели после продолжительной болезни. | But a fortnight after his departure, to the surprise of those around her, she recovered from her mental sickness just as suddenly and became her old self again, but with a change in her moral physiognomy, as a child gets up after a long illness with a changed expression of face. |
| XXV | XXV |
| Здоровье и характер князя Николая Андреевича Болконского в этот последний год после отъезда сына очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большей частью обрушивались на княжну Марью. Он как будто старательно изыскивал все самые больные места ее, чтобы как можно жесточе нравственно мучить ее. У княжны Марьи были две страсти и потому две радости: племянник Николушка и религия, и обе были любимыми темами нападений и насмешек князя. О чем бы ни говорили, он сводил разговор на суеверия старых девок или на баловство и порчу детей. «Тебе хочется его (Николушку) сделать такой же старой девкой, как сама; напрасно: князю Андрею нужно сына, а не девку», — говорил он. Или, обращаясь к mademoiselle Bourienne, он спрашивал ее при княжне Марье, как ей нравятся наши попы и образа, и шутил… | During that year after his son’s departure, Prince Nicholas Bolkonski’s health and temper became much worse. He grew still more irritable, and it was Princess Mary who generally bore the brunt of his frequent fits of unprovoked anger. He seemed carefully to seek out her tender spots so as to torture her mentally as harshly as possible. Princess Mary had two passions and consequently two joys – her nephew, little Nicholas, and religion – and these were the favorite subjects of the prince’s attacks and ridicule. Whatever was spoken of he would bring round to the superstitiousness of old maids, or the petting and spoiling of children. “You want to make him” – little Nicholas – “into an old maid like yourself! A pity! Prince Andrew wants a son and not an old maid,” he would say. Or, turning to Mademoiselle Bourienne, he would ask her in Princess Mary’s presence how she liked our village priests and icons and would joke about them. |
| Он беспрестанно больно оскорблял княжну Марью, но дочь даже не делала усилий над собой, чтобы прощать его. Разве мог бы он быть виноват перед нею, и разве мог отец ее, который (она все-таки знала это) любил ее, быть с ней несправедливым? Да и что такое справедливость? Княжна никогда не думала об этом гордом слове: справедливость. Все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в одном простом и ясном законе — в законе любви и самоотвержения, преподанном нам тем, который с любовью страдал за человечество, когда сам он — Бог. Что ей было за дело до справедливости или несправедливости других людей? Ей надо было самой страдать и любить, и это она делала. | He continually hurt Princess Mary’s feelings and tormented her, but it cost her no effort to forgive him. Could he be to blame toward her, or could her father, whom she knew loved her in spite of it all, be unjust? And what is justice? The princess never thought of that proud word “justice.” All the complex laws of man centered for her in one clear and simple law – the law of love and self-sacrifice taught us by Him who lovingly suffered for mankind though He Himself was God. What had she to do with the justice or injustice of other people? She had to endure and love, and that she did. |
| Зимою в Лысые Горы приезжал князь Андрей, был весел, кроток и нежен, каким его давно не видала княжна Марья. Она предчувствовала, что с ним случилось что-то, но он ничего не сказал княжне Марье о своей любви. Перед отъездом князь Андрей долго беседовал о чем-то с отцом, и княжна Марья заметила, что перед отъездом оба были недовольны друг другом. | During the winter Prince Andrew had come to Bald Hills and had been gay, gentle, and more affectionate than Princess Mary had known him for a long time past. She felt that something had happened to him, but he said nothing to her about his love. Before he left he had a long talk with his father about something, and Princess Mary noticed that before his departure they were dissatisfied with one another. |
| Вскоре после отъезда князя Андрея княжна Марья писала из Лысых Гор в Петербург своему другу Жюли Карагиной, которую княжна Марья мечтала, как мечтают всегда девушки, выдать за своего брата и которая в это время была в трауре по случаю смерти своего брата, убитого в Турции. | Soon after Prince Andrew had gone, Princess Mary wrote to her friend Julie Karagina in Petersburg, whom she had dreamed (as all girls dream) of marrying to her brother, and who was at that time in mourning for her own brother, killed in Turkey. |
| «Горести, видно, общий удел наш, милый и нежный друг Julie. | Sorrow, it seems, is our common lot, my dear, tender friend Julie. |
| Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенной милостью Бога, который хочет испытать — любя вас — вас и вашу превосходную мать. Ах, мой друг, религия, и только одна религия, может нас уже не говорю утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без ее помощи не может понять человек: для чего, зачем существа добрые, возвышенные, умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые для счастия других, — призываются к Богу, а остаются жить злые, бесполезные, вредные или такие, которые в тягость себе и другим. Первая смерть, которую я видела и которую никогда не забуду, — смерть моей милой невестки, произвела на меня такое впечатление. Точно так же, как и вы спрашиваете судьбу, для чего было умирать вашему прекрасному брату, точно так же спрашивала я, для чего было умирать этому ангелу — Лизе, которая не только не сделала какого-нибудь зла человеку, но никогда, кроме добрых мыслей, не имела в своей душе. И что ж, мой друг? вот прошло с тех пор пять лет, и я, с своим ничтожным умом, уже начинаю ясно понимать, для чего ей нужно было умереть и каким образом эта смерть была только выражением бесконечной благости Творца, все действия которого, хотя мы их большею частью не понимаем, суть только проявления его бесконечной любви к своему творению. Может быть, я часто думаю, она была слишком ангельски невинна для того, чтоб иметь силу перенести все обязанности матери. Она была безупречна как молодая жена; может быть, она не могла бы быть такою матерью. Теперь, мало того, что она оставила нам, и в особенности князю Андрею, самое чистое сожаление и воспоминание, она там, вероятно, получит то место, которого я не смею надеяться для себя. Но, не говоря уже о ней одной, эта ранняя и страшная смерть имела самое благотворное влияние, несмотря на всю печаль, на меня и на брата. Тогда, в минуту потери, эти мысли не могли прийти мне; тогда я с ужасом отогнала бы их, но теперь это так ясно и несомненно. Пишу все это вам, мой друг, только для того, чтоб убедить вас в евангельской истине, сделавшейся для меня жизненным правилом: ни один волос с головы нашей не упадет без его воли. А воля его руководствуется только одною беспредельною любовью к нам, и потому все, что ни случается с нами, все для нашего блага. Вы спрашиваете, проведем ли мы следующую зиму в Москве? Несмотря на все желание вас видеть, не думаю и не желаю этого. И вы удивитесь, что причиною тому Буонапарте. И вот почему: здоровье отца моего заметно слабеет: он не может переносить противоречий и делается раздражителен. Раздражительность эта, как вы знаете, обращена преимущественно на политические дела. Он не может перенести мысли о том, что Буонапарте ведет дело как с равными со всеми государями Европы и в особенности с нашим, внуком великой Екатерины! Как вы знаете, я совершенно равнодушна к политическим делам, но из слов моего отца и разговоров его с Михаилом Ивановичем, я знаю все, что делается в мире, и в особенности все почести, воздаваемые Буонапарте, которого, как кажется, еще только в Лысых Горах на всем земном шаре не признают ни великим человеком, ни еще меньше французским императором. И мой отец не может переносить этого. Мне кажется, что мой отец, преимущественно вследствие своего взгляда на политические дела и предвидя столкновения, которые у него будут вследствие его манеры, не стесняясь ни с кем высказывать свои мнения, неохотно говорит о поездке в Москву. Все, что он выиграет от лечения, он потеряет вследствие споров о Буонапарте, которые неминуемы. Во всяком случае, это решится очень скоро. Семейная жизнь наша идет по-старому, за исключением присутствия брата Андрея. Он, как я уже писала вам, очень изменился последнее время. После его горя он теперь только, в нынешнем году, совершенно нравственно ожил. Он стал таким, каким я его знала ребенком: добрым, нежным, с тем золотым сердцем, которому я не знаю равного. Он понял, как мне кажется, что жизнь для него не кончена. Но вместе с этою нравственной переменой он физически очень ослабел. Он стал худее, чем прежде, нервнее. Я боюсь за него и рада, что он предпринял эту поездку за границу, которую доктора уже давно предписывали ему. Я надеюсь, что это поправит его. Вы мне пишете, что в Петербурге о нем говорят как об одном из самых деятельных, образованных и умных молодых людей. Простите за самолюбие родства — я никогда в этом не сомневалась. Нельзя счесть добро, которое он здесь сделал всем, начиная от своих мужиков и до дворян. Приехав в Петербург, он взял только то, что ему следовало. Удивляюсь, каким образом вообще доходят слухи из Петербурга в Москву, и особенно такие неверные, как тот, о котором вы мне пишете, — слух о мнимой женитьбе брата на маленькой Ростовой. Я не думаю, чтоб Андрей когда-нибудь женился на ком бы то ни было и в особенности на ней. И вот почему: во-первых, я знаю, что хотя он и редко говорит о покойной жене, но печаль этой потери слишком глубоко вкоренилась в его сердце, чтобы когда-нибудь он решился дать ей преемницу и мачеху нашему маленькому ангелу. Во-вторых, потому, что, сколько я знаю, эта девушка совсем не из того разряда женщин, которые могут нравиться князю Андрею. Не думаю, чтобы князь Андрей выбрал ее своею женою, и откровенно скажу: я не желаю этого. Но я заболталась, кончаю свой второй листок. Прощайте, мой милый друг; да сохранит вас Бог под своим святым и могучим покровом. Моя милая подруга, mademoiselle Bourienne, целует вас. | Your loss is so terrible that I can only explain it to myself as a special providence of God who, loving you, wishes to try you and your excellent mother. Oh, my friend! Religion, and religion alone, can – I will not say comfort us – but save us from despair. Religion alone can explain to us what without its help man cannot comprehend: why, for what cause, kind and noble beings able to find happiness in life – not merely harming no one but necessary to the happiness of others – are called away to God, while cruel, useless, harmful persons, or such as are a burden to themselves and to others, are left living. The first death I saw, and one I shall never forget – that of my dear sister-in-law – left that impression on me. Just as you ask destiny why your splendid brother had to die, so I asked why that angel Lise, who not only never wronged anyone, but in whose soul there were never any unkind thoughts, had to die. And what do you think, dear friend? Five years have passed since then, and already I, with my petty understanding, begin to see clearly why she had to die, and in what way that death was but an expression of the infinite goodness of the Creator, whose every action, though generally incomprehensible to us, is but a manifestation of His infinite love for His creatures. Perhaps, I often think, she was too angelically innocent to have the strength to perform all a mother’s duties. As a young wife she was irreproachable; perhaps she could not have been so as a mother. As it is, not only has she left us, and particularly Prince Andrew, with the purest regrets and memories, but probably she will there receive a place I dare not hope for myself. But not to speak of her alone, that early and terrible death has had the most beneficent influence on me and on my brother in spite of all our grief. Then, at the moment of our loss, these thoughts could not occur to me; I should then have dismissed them with horror, but now they are very clear and certain. I write all this to you, dear friend, only to convince you of the Gospel truth which has become for me a principle of life: not a single hair of our heads will fall without His will. And His will is governed only by infinite love for us, and so whatever befalls us is for our good. You ask whether we shall spend next winter in Moscow. In spite of my wish to see you, I do not think so and do not want to do so. You will be surprised to hear that the reason for this is Buonaparte! The case is this: my father’s health is growing noticeably worse, he cannot stand any contradiction and is becoming irritable. This irritability is, as you know, chiefly directed to political questions. He cannot endure the notion that Buonaparte is negotiating on equal terms with all the sovereigns of Europe and particularly with our own, the grandson of the Great Catherine! As you know, I am quite indifferent to politics, but from my father’s remarks and his talks with Michael Ivanovich I know all that goes on in the world and especially about the honors conferred on Buonaparte, who only at Bald Hills in the whole world, it seems, is not accepted as a great man, still less as Emperor of France. And my father cannot stand this. It seems to me that it is chiefly because of his political views that my father is reluctant to speak of going to Moscow; for he foresees the encounters that would result from his way of expressing his views regardless of anybody. All the benefit he might derive from a course of treatment he would lose as a result of the disputes about Buonaparte which would be inevitable. In any case it will be decided very shortly. Our family life goes on in the old way except for my brother Andrew’s absence. He, as I wrote you before, has changed very much of late. After his sorrow he only this year quite recovered his spirits. He has again become as I used to know him when a child: kind, affectionate, with that heart of gold to which I know no equal. He has realized, it seems to me, that life is not over for him. But together with this mental change he has grown physically much weaker. He has become thinner and more nervous. I am anxious about him and glad he is taking this trip abroad which the doctors recommended long ago. I hope it will cure him. You write that in Petersburg he is spoken of as one of the most active, cultivated, and capable of the young men. Forgive my vanity as a relation, but I never doubted it. The good he has done to everybody here, from his peasants up to the gentry, is incalculable. On his arrival in Petersburg he received only his due. I always wonder at the way rumors fly from Petersburg to Moscow, especially such false ones as that you write about – I mean the report of my brother’s betrothal to the little Rostova. I do not think my brother will ever marry again, and certainly not her; and this is why: first, I know that though he rarely speaks about the wife he has lost, the grief of that loss has gone too deep in his heart for him ever to decide to give her a successor and our little angel a stepmother. Secondly because, as far as I know, that girl is not the kind of girl who could please Prince Andrew. I do not think he would choose her for a wife, and frankly I do not wish it. But I am running on too long and am at the end of my second sheet. Good-by, my dear friend. May God keep you in His holy and mighty care. My dear friend, Mademoiselle Bourienne, sends you kisses. |
| Мари». | MARY |
| XXVI | XXVI |
| В середине лета княжна Марья получила неожиданное письмо от князя Андрея из Швейцарии, в котором он сообщал ей странную и неожиданную новость. Князь Андрей объявлял о своей помолвке с Ростовой. Все письмо его дышало любовной восторженностью к своей невесте и нежной дружбой и доверием к сестре. Он писал, что никогда он не любил так, как любит теперь, и что теперь только понял и узнал жизнь. Он просил сестру простить его за то, что в свой приезд в Лысые Горы он ничего не сказалe ей об этом решении, хотя и говорил об этом с отцом. Он не сказал ей этого потому, что княжна Марья стала бы просить отца дать свое согласие и, не достигнув бы цели, раздражила бы отца и на себе бы понесла всю тяжесть его неудовольствия. Впрочем, писал он, тогда еще дело было не так окончательно решено, как теперь. | In the middle of the summer Princess Mary received an unexpected letter from Prince Andrew in Switzerland in which he gave her strange and surprising news. He informed her of his engagement to Natasha Rostova. The whole letter breathed loving rapture for his betrothed and tender and confiding affection for his sister. He wrote that he had never loved as he did now and that only now did he understand and know what life was. He asked his sister to forgive him for not having told her of his resolve when he had last visited Bald Hills, though he had spoken of it to his father. He had not done so for fear Princess Mary should ask her father to give his consent, irritating him and having to bear the brunt of his displeasure without attaining her object. “Besides,” he wrote, “the matter was not then so definitely settled as it is now. |
| «Тогда отец назначил мне срок год, и вот уже шесть месяцев, половина, прошло из назначенного срока, и я остаюсь более чем когда-нибудь тверд в своем решении. Ежели бы доктора не задерживали меня здесь на водах, я бы сам был в России, но теперь возвращение мое я должен отложить еще на три месяца. Ты знаешь меня и мои отношения с отцом. Мне ничего от него не нужно, я был и буду всегда независим, но сделать противное его воле, заслужить его гнев, когда, может быть, так недолго осталось ему быть с нами, разрушило бы наполовину мое счастие. Я пишу теперь ему письмо о том же и прошу тебя, выбрав добрую минуту, передать ему письмо и известить меня о том, как он смотрит на все это и есть ли надежда на то, чтоб он согласился сократить срок на три месяца». | My father then insisted on a delay of a year and now already six months, half of that period, have passed, and my resolution is firmer than ever. If the doctors did not keep me here at the spas I should be back in Russia, but as it is I have to postpone my return for three months. You know me and my relations with Father. I want nothing from him. I have been and always shall be independent; but to go against his will and arouse his anger, now that he may perhaps remain with us such a short time, would destroy half my happiness. I am now writing to him about the same question, and beg you to choose a good moment to hand him the letter and to let me know how he looks at the whole matter and whether there is hope that he may consent to reduce the term by four months.” |
| После многих колебаний, сомнений и молитв княжна Марья передала письмо отцу. На другой день старый князь сказал ей спокойно: | After long hesitations, doubts, and prayers, Princess Mary gave the letter to her father. The next day the old prince said to her quietly: |
| — Напиши брату, чтобы подождал, пока умру… Не долго — скоро развяжу…Княжна хотела возразить что-то, но отец не допустил ее и стал все более и более возвышать голос. | “Write and tell your brother to wait till I am dead…. It won’t be long – I shall soon set him free.” The princess was about to reply, but her father would not let her speak and, raising his voice more and more, cried: |
| — Женись, женись, голубчик… Родство хорошее!.. Умные люди, а? Богатые, а? Да. Хороша у Николушки мачеха будет. Напиши ты ему, что пускай женится хоть завтра. Мачеха Николушки будет — она, а я на Бурьенке женюсь!.. Xa, xa, xa, и ему чтобы без мачехи не быть! Только одно, в моем доме больше баб не нужно; пускай женится, сам по себе живет. Может, и ты к нему переедешь? — обратился он к княжне Марье. — С Богом, по морозцу, по морозцу… по морозцу!.. | “Marry, marry, my boy!… A good family!… Clever people, eh? Rich, eh? Yes, a nice stepmother little Nicholas will have! Write and tell him that he may marry tomorrow if he likes. She will be little Nicholas’ stepmother and I’ll marry Bourienne!… Ha, ha, ha! He mustn’t be without a stepmother either! Only one thing, no more women are wanted in my house – let him marry and live by himself. Perhaps you will go and live with him too?” he added, turning to Princess Mary. “Go in heavens name! Go out into the frost… the frost… the frost! |
| После этой вспышки князь не говорил больше ни разу об этом деле. Но сдержанная досада за малодушие сына выразилась в отношениях отца с дочерью. К прежним предлогам насмешек прибавился еще новый — разговор о мачехе и любезности к m-lle Bourienne. | After this outburst the prince did not speak any more about the matter. But repressed vexation at his son’s poor-spirited behavior found expression in his treatment of his daughter. To his former pretexts for irony a fresh one was now added – allusions to stepmothers and amiabilities to Mademoiselle Bourienne. |
| — Отчего же мне на ней не жениться? — говорил он дочери. — Славная княгиня будет! — И в последнее время, к недоуменью и удивленью своему, княжна Марья стала замечать, что отец ее действительно начинал больше и больше приближать к себе француженку. Княжна Марья написала князю Андрею о том, как отец принял его письмо; но утешала брата, подавая надежду примирить отца с этою мыслью. | “Why shouldn’t I marry her?” he asked his daughter. “She’ll make a splendid princess!” And latterly, to her surprise and bewilderment, Princess Mary noticed that her father was really associating more and more with the Frenchwoman. She wrote to Prince Andrew about the reception of his letter, but comforted him with hopes of reconciling their father to the idea. |
| Николушка и его воспитание, André и религия были утешениями и радостями княжны Марьи; но, кроме того, так как каждому человеку нужны свои личные надежды, у княжны Марьи была в самой глубокой тайне ее души скрытая мечта и надежда, доставлявшая ей главное утешение в ее жизни. Утешительную мечту и надежду эту дали ей Божьи люди — юродивые и странники, посещавшие ее тайно от князя. Чем больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала ее, тем более удивляла ее близорукость людей, ищущих здесь, на земле, наслаждений и счастья; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу для достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. «Князь Андрей любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать свое счастие с другой женщиной. Отец не хочет этого, потому что желает для Андрея более знатного и богатого супружества. И все они борются, и страдают, и мучают, и портят свою душу, свою вечную душу, для достижения благ, которым срок есть мгновенье. Мало того, что мы сами знаем это, — Христос, сын Бога, сошел на землю и сказал нам, что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы всё держимся за нее и думаем в ней найти счастье. Как никто не понял этого? — думала княжна Марья. — Никто, кроме этих презренных Божьих людей, которые с сумками за плечами приходят ко мне с заднего крыльца, боясь попасться на глаза князю, и не для того, чтобы не пострадать от него, а для того, чтобы его не ввести в грех. Оставить семью, родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы, не прилепляясь ни к чему, ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда людям и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые покровительствуют: выше этой истины и жизни нет истины и жизни!»Была одна странница, Федосьюшка, пятидесятилетняя маленькая, тихонькая, рябая женщина, ходившая уже более тридцати лет босиком и в веригах. Ее особенно любила княжна Марья. Однажды, когда в темной комнате, при свете одной лампадки, Федосьюшка рассказывала о своей жизни, княжне Марье вдруг с такой силой пришла мысль о том, что Федосьюшка одна нашла верный путь жизни, что она решилась сама пойти странствовать. Когда Федосьюшка ушла спать, княжна Марья долго думала над этим и, наконец, решила, что, как ни странно это было, ей надо было идти странствовать. Она поверила свое намерение только одному духовнику-монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил ее намерение. Под предлогом подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и черный платок. Часто, подходя к заветному комоду, княжна Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для приведения в исполнение ее намерения. | Little Nicholas and his education, her brother Andrew, and religion were Princess Mary’s joys and consolations; but besides that, since everyone must have personal hopes, Princess Mary in the profoundest depths of her heart had a hidden dream and hope that supplied the chief consolation of her life. This comforting dream and hope were given her by God’s folk – the half-witted and other pilgrims who visited her without the prince’s knowledge. The longer she lived, the more experience and observation she had of life, the greater was her wonder at the short-sightedness of men who seek enjoyment and happiness here on earth: toiling, suffering, struggling, and harming one another, to obtain that impossible, visionary, sinful happiness. Prince Andrew had loved his wife, she died, but that was not enough: he wanted to bind his happiness to another woman. Her father objected to this because he wanted a more distinguished and wealthier match for Andrew. And they all struggled and suffered and tormented one another and injured their souls, their eternal souls, for the attainment of benefits which endure but for an instant. Not only do we know this ourselves, but Christ, the Son of God, came down to earth and told us that this life is but for a moment and is a probation; yet we cling to it and think to find happiness in it. “How is it that no one realizes this?” thought Princess Mary. “No one except these despised God’s folk who, wallet on back, come to me by the back door, afraid of being seen by the prince, not for fear of ill-usage by him but for fear of causing him to sin. To leave family, home, and all the cares of worldly welfare, in order without clinging to anything to wander in hempen rags from place to place under an assumed name, doing no one any harm but praying for all – for those who drive one away as well as for those who protect one: higher than that life and truth there is no life or truth!” There was one pilgrim, a quiet pockmarked little woman of fifty called Theodosia, who for over thirty years had gone about barefoot and worn heavy chains. Princess Mary was particularly fond of her. Once, when in a room with a lamp dimly lit before the icon Theodosia was talking of her life, the thought that Theodosia alone had found the true path of life suddenly came to Princess Mary with such force that she resolved to become a pilgrim herself. When Theodosia had gone to sleep Princess Mary thought about this for a long time, and at last made up her mind that, strange as it might seem, she must go on a pilgrimage. She disclosed this thought to no one but to her confessor, Father Akinfi, the monk, and he approved of her intention. Under guise of a present for the pilgrims, Princess Mary prepared a pilgrim’s complete costume for herself: a coarse smock, bast shoes, a rough coat, and a black kerchief. Often, approaching the chest of drawers containing this secret treasure, Princess Mary paused, uncertain whether the time had not already come to put her project into execution. |
| Часто, слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них механическими, а для нее полными глубокого смысла речами, так что она была несколько раз готова бросить все и бежать из дому. В воображении своем она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающей с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний, от угодников к угодникам, и в конце концов туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство. | Often, listening to the pilgrims’ tales, she was so stimulated by their simple speech, mechanical to them but to her so full of deep meaning, that several times she was on the point of abandoning everything and running away from home. In imagination she already pictured herself by Theodosia’s side, dressed in coarse rags, walking with a staff, a wallet on her back, along the dusty road, directing her wanderings from one saint’s shrine to another, free from envy, earthly love, or desire, and reaching at last the place where there is no more sorrow or sighing, but eternal joy and bliss. |
| «Приду к одному месту, помолюсь; не успею привыкнуть, полюбить — пойду дальше. И буду идти до тех пор, пока ноги подкосятся, и лягу и умру где-нибудь, и приду, наконец, в ту вечную, тихую пристань, где нет ни печали, ни воздыхания!..» — думала княжна Марья. | “I shall come to a place and pray there, and before having time to get used to it or getting to love it, I shall go farther. I will go on till my legs fail, and I’ll lie down and die somewhere, and shall at last reach that eternal, quiet haven, where there is neither sorrow nor sighing…” thought Princess Mary. |
| Но потом, увидав отца и особенно маленького Коко, она ослабевала в своем намерении, потихоньку плакала и чувствовала, что она грешница: любила отца и племянника больше, чем Бога. | But afterwards, when she saw her father and especially little Koko (Nicholas), her resolve weakened. She wept quietly, and felt that she was a sinner who loved her father and little nephew more than God. |
| ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ | BOOK SEVEN: 1810 |
| I | I |
| Библейское предание говорит, что отсутствие труда — праздность — было условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие все тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором бы он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие — сословие военное. В этой-то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы. | The Bible legend tells us that the absence of labor – idleness – was a condition of the first man’s blessedness before the Fall. Fallen man has retained a love of idleness, but the curse weighs on the race not only because we have to seek our bread in the sweat of our brows, but because our moral nature is such that we cannot be both idle and at ease. An inner voice tells us we are in the wrong if we are idle. If man could find a state in which he felt that though idle he was fulfilling his duty, he would have found one of the conditions of man’s primitive blessedness. And such a state of obligatory and irreproachable idleness is the lot of a whole class – the military. The chief attraction of military service has consisted and will consist in this compulsory and irreproachable idleness. |
| Николай Ростов испытывал вполне это блаженство, после 1807 года продолжая служить в Павлоградском полку, в котором он уже командовал эскадроном, принятым от Денисова. | Nicholas Rostov experienced this blissful condition to the full when, after 1807, he continued to serve in the Pavlograd regiment, in which he already commanded the squadron he had taken over from Denisov. |
| Ростов сделался загрубелым, добрым малым, которого московские знакомые нашли бы несколько mauvais genre 1, но который был любим и уважаем товарищами, подчиненными и начальством и который был доволен своею жизнью. | Rostov had become a bluff, good-natured fellow, whom his Moscow acquaintances would have considered rather bad form, but who was liked and respected by his comrades, subordinates, and superiors, and was well contented with his life. |
| В последнее время, т. е. в 1809 году, он чаще в письмах из дому находил сетования матери на то, что дела расстраиваются хуже и хуже и что пора бы ему приехать домой, обрадовать и успокоить стариков родителей. | Of late, in 1809, he found in letters from home more frequent complaints from his mother that their affairs were falling into greater and greater disorder, and that it was time for him to come back to gladden and comfort his old parents. |
| Читая эти письма, Николай испытывал страх, что хотят вывести его из той среды, в которой он, оградив себя от всей житейской путаницы, жил тихо и спокойно. Он чувствовал, что рано или поздно придется опять вступить в тот омут жизни с расстройствами и поправлениями дел, с учетами управляющих, ссорами, интригами, с связями, с обществом, с любовью Сони и обещанием ей. Все это было страшно трудно, запутано, и он отвечал на письма матери холодными классическими письмами, начинавшимися: «Ma chère maman» 2 и кончавшимися: «votre obéissant fils» 3, умалчивая о том, когда он намерен приехать. В 1810 году он получил письма родных, в которых извещали его о помолвке Наташи с Болконским и о том, что свадьба будет через год, потому что старый князь не согласен. Это письмо огорчило, оскорбило Николая. Во-первых, ему жалко было потерять из дома Наташу, которую он любил больше всех из семьи; во-вторых, он с своей гусарской точки зрения жалел о том, что его не было при этом, потому что он бы показал этому Болконскому, что совсем не такая большая честь родство с ним и что ежели он любит Наташу, то может обойтись и без разрешения сумасбродного отца. Минуту он колебался, не попроситься ли в отпуск, чтоб увидеть Наташу невестой, но тут подошли маневры, пришли соображения о Соне, о путанице, и Николай опять отложил. Но весной того же года он получил письмо матери, писавшей тайно от графа, и письмо это убедило его ехать. Она писала, что ежели Николай не приедет и не возьмется за дело, то все имение пойдет с молотка и все пойдут по миру. Граф так слаб, так вверился Митеньке, и так добр, и так все его обманывают, что все идет хуже и хуже. «Ради Бога, умоляю тебя, приезжай сейчас же, ежели ты не хочешь сделать меня и все твое семейство несчастными», — писала графиня. | Reading these letters, Nicholas felt a dread of their wanting to take him away from surroundings in which, protected from all the entanglements of life, he was living so calmly and quietly. He felt that sooner or later he would have to re-enter that whirlpool of life, with its embarrassments and affairs to be straightened out, its accounts with stewards, quarrels, and intrigues, its ties, society, and with Sonya’s love and his promise to her. It was all dreadfully difficult and complicated; and he replied to his mother in cold, formal letters in French, beginning: “My dear Mamma,” and ending: “Your obedient son,” which said nothing of when he would return. In 1810 he received letters from his parents, in which they told him of Natasha’s engagement to Bolkonski, and that the wedding would be in a year’s time because the old prince made difficulties. This letter grieved and mortified Nicholas. In the first place he was sorry that Natasha, for whom he cared more than for anyone else in the family, should be lost to the home; and secondly, from his hussar point of view, he regretted not to have been there to show that fellow Bolkonski that connection with him was no such great honor after all, and that if he loved Natasha he might dispense with permission from his dotard father. For a moment he hesitated whether he should not apply for leave in order to see Natasha before she was married, but then came the maneuvers, and considerations about Sonya and about the confusion of their affairs, and Nicholas again put it off. But in the spring of that year, he received a letter from his mother, written without his father’s knowledge, and that letter persuaded him to return. She wrote that if he did not come and take matters in hand, their whole property would be sold by auction and they would all have to go begging. The count was so weak, and trusted Mitenka so much, and was so good-natured, that everybody took advantage of him and things weree going from bad to worse. “For God’s sake, I implore you, come at once if you do not wish to make me and the whole family wretched,” wrote the countess. |
| Письмо это подействовало на Николая. У него был тот здравый смысл посредственности, который показывал ему, чтоe было должно. | This letter touched Nicholas. He had that common sense of a matter-of-fact man which showed him what he ought to do. |
| Теперь должно было ехать, если не в отставку, то в отпуск. Почему надо было ехать, он не знал; но, выспавшись после обеда, он велел оседлать серого Марса, давно не езженного и страшно злого жеребца, и, вернувшись на взмыленном жеребце домой, объявил Лаврушке (лакей Денисова остался у Ростова) и пришедшим вечером товарищам, что подает в отпуск и едет домой. Как ни трудно и странно было ему думать, что он уедет и не узнает из штаба того, что особенно интересно было ему, произведен ли он будет в ротмистры или получит Анну за последние маневры; как ни странно было думать, что он так и уедет, не продав графу Голуховскому тройку саврасых, которых польский граф торговал у него и которых Ростов на пари бил, что продаст за две тысячи; как ни непонятно казалось, что без него будет тот бал, который гусары должны были дать панне Пшаздецкой в пику уланам, дававшим бал своей панне Боржозовской, — он знал, что надо ехать из этого ясного, хорошего мира куда-то туда, где все было вздор и путаница. Через неделю вышел отпуск. Гусары, товарищи не только по полку, но и по бригаде, дали обед Ростову, стоивший с головы по пятнадцати рублей подписки, — играли две музыки, пели два хора песенников; Ростов плясал трепака с майором Басовым; пьяные офицеры качали, обнимали и уронили Ростова; солдаты третьего эскадрона еще раз качали его и кричали ура! Потом Ростова положили в сани и проводили до первой станции. Akirill.com | The right thing now was, if not to retire from the service, at any rate to go home on leave. Why he had to go he did not know; but after his after-dinner nap he gave orders to saddle Mars, an extremely vicious gray stallion that had not been ridden for a long time, and when he returned with the horse all in a lather, he informed Lavrushka (Denisov’s servant who had remained with him) and his comrades who turned up in the evening that he was applying for leave and was going home. Difficult and strange as it was for him to reflect that he would go away without having heard from the staff – and this interested him extremely – whether he was promoted to a captaincy or would receive the Order of St. Anne for the last maneuvers; strange as it was to think that he would go away without having sold his three roans to the Polish Count Golukhovski, who was bargaining for the horses Rostov had betted he would sell for two thousand rubles; incomprehensible as it seemed that the ball the hussars were giving in honor of the Polish Mademoiselle Przazdziecka (out of rivalry to the Uhlans who had given one in honor of their Polish Mademoiselle Borzozowska) would take place without him – he knew he must go away from this good, bright world to somewhere where everything was stupid and confused. A week later he obtained his leave. His hussar comrades – not only those of his own regiment, but the whole brigade – gave Rostov a dinner to which the subscription was fifteen rubles a head, and at which there were two bands and two choirs of singers. Rostov danced the Trepak with Major Basov; the tipsy officers tossed, embraced, and dropped Rostov; the soldiers of the third squadron tossed him too, and shouted “hurrah!” and then they put him in his sleigh and escorted him as far as the first post station. |
| До половины дороги, как это всегда бывает, от Кременчуга до Киева, все мысли Ростова были еще назади — в эскадроне; но перевалившись за половину, уже он начал забывать тройку саврасых, своего вахмистра и панну Боржозовску и беспокойно начал спрашивать себя о том, что и как он найдет в Отрадном. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее, гораздо сильнее (как будто нравственное чувство было подчинено тому же закону притяжения обратно квадратам расстояний), он думал о своем доме; на последней перед Отрадным станции дал ямщику три рубля на водку и, как мальчик, задыхаясь, вбежал на крыльцо дома. | During the first half of the journey – from Kremenchug to Kiev – all Rostov’s thoughts, as is usual in such cases, were behind him, with the squadron; but when he had gone more than halfway he began to forget his three roans and Dozhoyveyko, his quartermaster, and to wonder anxiously how things would be at Otradnoe and what he would find there. Thoughts of home grew stronger the nearer he approached it – far stronger, as though this feeling of his was subject to the law by which the force of attraction is in inverse proportion to the square of the distance. At the last post station before Otradnoe he gave the driver a three-ruble tip, and on arriving he ran breathlessly, like a boy, up the steps of his home. |
| После восторгов встречи и после того странного чувства неудовлетворения в сравнении с тем, чего ожидаешь (все то же, к чему же я так торопился!), Николай стал вживаться в свой старый мир дома. Отец и мать были те же, они только немного постарели. Новое в них было какое-то беспокойство и иногда несогласие, которого не бывало прежде и которое, как скоро узнал Николай, происходило от дурного положения дел, Соне был уже двадцатый год. Она уже остановилась хорошеть, ничего не обещала больше того, что в ней было; но и этого было достаточно. Она вся дышала счастьем и любовью с тех пор, как приехал Николай, и верная, непоколебимая любовь этой девушки радостно действовала на него. Петя и Наташа больше всех удивили Николая. Петя был уже большой, тринадцатилетний, красивый, весело и умно-шаловливый мальчик, у которого уже ломался голос. На Наташу Николай долго удивлялся и смеялся, глядя на нее. | After the rapture of meeting, and after that odd feeling of unsatisfied expectation – the feeling that “everything is just the same, so why did I hurry?” – Nicholas began to settle down in his old home world. His father and mother were much the same, only a little older. What was new in them was a certain uneasiness and occasional discord, which there used not to be, and which, as Nicholas soon found out, was due to the bad state of their affairs. Sonya was nearly twenty; she had stopped growing prettier and promised nothing more than she was already, but that was enough. She exhaled happiness and love from the time Nicholas returned, and the faithful, unalterable love of this girl had a gladdening effect on him. Petya and Natasha surprised Nicholas most. Petya was a big handsome boy of thirteen, merry, witty, and mischievous, with a voice that was already breaking. As for Natasha, for a long while Nicholas wondered and laughed whenever he looked at her. |
| — Совсем не та, — говорил он. | “You’re not the same at all,” he said. |
| — Что ж, подурнела? | “How? Am I uglier?” |
| — Напротив, но важность какая-то. Княгиня? — сказал он ей шепотом. | “On the contrary, but what dignity? A princess!” he whispered to her. |
| — Да, да, да, — радостно говорила Наташа. | “Yes, yes, yes!” cried Natasha, joyfully. |
| Наташа рассказала ему свой роман с князем Андреем, его приезд в Отрадное и показала его последнее письмо. | She told him about her romance with Prince Andrew and of his visit to Otradnoe and showed him his last letter. |
| — Что ж, ты рад? — спрашивала Наташа. — Я так теперь спокойна, счастлива. | “Well, are you glad?” Natasha asked. “I am so tranquil and happy now.” |
| — Очень рад, — отвечал Николай. — Он отличный человек. Что ж, ты очень влюблена? | “Very glad,” answered Nicholas. “He is an excellent fellow…. And are you very much in love?” |
| — Как тебе сказать, — отвечала Наташа, — я была влюблена в Бориса, в учителя, в Денисова, но это совсем не то. Мне покойно, твердо. Я знаю, что лучше его не бывает людей, и так мне спокойно, хорошо теперь. Совсем не так, как прежде… | “How shall I put it?” replied Natasha. “I was in love with Boris, with my teacher, and with Denisov, but this is quite different. I feel at peace and settled. I know that no better man than he exists, and I am calm and contented now. Not at all as before.” |
| Николай выразил Наташе свое неудовольствие в том, что свадьба была отложена на год; но Наташа с ожесточением напустилась на брата, доказывая ему, что это не могло быть иначе, что дурно бы было вступить в семью против воли отца, что она сама этого хотела. | Nicholas expressed his disapproval of the postponement of the marriage for a year; but Natasha attacked her brother with exasperation, proving to him that it could not be otherwise, and that it would be a bad thing to enter a family against the father’s will, and that she herself wished it so. |
| — Ты совсем, совсем не понимаешь, — говорила она. Николай замолчал и согласился с нею. | “You don’t at all understand,” she said. Nicholas was silent and agreed with her. |
| Брат часто удивлялся, глядя на нее. Совсем не было похоже, чтоб она была влюбленная невеста в разлуке с своим женихом. Она была ровна, спокойна, весела совершенно по-прежнему. Николая это удивляло и даже заставляло недоверчиво смотреть на сватовство Болконского. Он не верил в то, что ее судьба уже решена, тем более что он не видал с нею князя Андрея. Ему все казалось, что что-нибудь не то в этом предполагаемом браке. | Her brother often wondered as he looked at her. She did not seem at all like a girl in love and parted from her affianced husband. She was even-tempered and calm and quite as cheerful as of old. This amazed Nicholas and even made him regard Bolkonski’s courtship skeptically. He could not believe that her fate was sealed, especially as he had not seen her with Prince Andrew. It always seemed to him that there was something not quite right about this intended marriage. |
| «Зачем отсрочка? Зачем не обручились?» — думал он. Разговорившись раз с матерью о сестре, он, к удивлению своему и удовольствию отчасти, нашел, что мать точно так же в глубине души иногда недоверчиво смотрела на этот брак. | “Why this delay? Why no betrothal?” he thought. Once, when he had touched on this topic with his mother, he discovered, to his surprise and somewhat to his satisfaction, that in the depth of her soul she too had doubts about this marriage. |
| — Вот пишет, — говорила она, показывая сыну письмо князя Андрея с тем затаенным чувством недоброжелательства, которое всегда есть у матери против будущего супружеского счастия дочери, — пишет, что не приедет раньше декабря. Какое же это дело может задержать его? Верно, болезнь! Здоровье слабое очень. Ты не говори Наташе. Ты не смотри, что она весела: это уж последнее девичье время доживает, а я знаю, что с ней делается всякий раз, как письма его получает. А впрочем. Бог даст, все и хорошо будет, — заключала она всякий раз, — он отличный человек. | “You see he writes,” said she, showing her son a letter of Prince Andrew’s, with that latent grudge a mother always has in regard to a daughter’s future married happiness, “he writes that he won’t come before December. What can be keeping him? Illness, probably! His health is very delicate. Don’t tell Natasha. And don’t attach importance to her being so bright: that’s because she’s living through the last days of her girlhood, but I know what she is like every time we receive a letter from him! However, God grant that everything turns out well!” (She always ended with these words.) “He is an excellent man!” |
| II | II |
| Первое время своего приезда Николай был серьезен и даже скучен. Его мучила предстоящая необходимость вмешаться в эти глупые дела хозяйства, для которых мать вызвала его. Чтобы скорее свалить с плеч эту обузу, на третий день своего приезда он сердито, не отвечая Наташе на вопрос, куда он идет, пошел с нахмуренными бровями во флигель к Митеньке и потребовал у него счеты всего. Что такое были эти счеты всего, Николай знал еще менее, чем пришедший в страх и недоумение Митенька. Разговор и учет Митеньки продолжался недолго. Староста, выборный и земский, дожидавшиеся в передней флигеля, со страхом и удовольствием слышали сначала, как загудел и затрещал как будто все возвышавшийся и возвышавшийся голос молодого графа, слышали ругательные и страшные слова, сыпавшиеся одно за другим. | After reaching home Nicholas was at first serious and even dull. He was worried by the impending necessity of interfering in the stupid business matters for which his mother had called him home. To throw off this burden as quickly as possible, on the third day after his arrival he went, angry and scowling and without answering questions as to where he was going, to Mitenka’s lodge and demanded an account of everything. But what an account of everything might be Nicholas knew even less than the frightened and bewildered Mitenka. The conversation and the examination of the accounts with Mitenka did not last long. The village elder, a peasant delegate, and the village clerk, who were waiting in the passage, heard with fear and delight first the young count’s voice roaring and snapping and rising louder and louder, and then words of abuse, dreadful words, ejaculated one after the other. |
| — Разбойник! Неблагодарная тварь!.. изрублю собаку… не с папенькой… обворовал… ракалья. | “Robber!… Ungrateful wretch!… I’ll hack the dog to pieces! I’m not my father!… Robbing us!…” and so on. |
| Потом эти люди с не меньшим удовольствием и страхом видели, как молодой граф, весь красный, с налитыми кровью глазами, за шиворот вытащил Митеньку, ногой и коленкой с большой ловкостью в удобное время между своих слов толкнул его под зад и закричал: «Вон! чтоб духу твоего, мерзавец, здесь не было!» | Then with no less fear and delight they saw how the young count, red in the face and with bloodshot eyes, dragged Mitenka out by the scruff of the neck and applied his foot and knee to him behind with great agility at convenient moments between the words, shouting, “Be off! Never let me see your face here again, you villain!” |
| Митенька стремглав слетел с шести ступень и убежал в клумбу. (Клумба эта была известным местом спасения преступников в Отрадном. Сам Митенька, приезжая пьяный из города, прятался в эту клумбу, и многие жители Отрадного, прятавшиеся от Митеньки, знали спасительную силу этой клумбы.) | Mitenka flew headlong down the six steps and ran away into the shrubbery. (This shrubbery was a well-known haven of refuge for culprits at Otradnoe. Mitenka himself, returning tipsy from the town, used to hide there, and many of the residents at Otradnoe, hiding from Mitenka, knew of its protective qualities.) |
| Жена Митеньки и свояченицы с испуганными лицами высунулись в сени из дверей комнаты, где кипел чистый самовар и воздымалась приказчицкая высокая постель под стеганым одеялом, сшитым из коротких кусочков. | Mitenka’s wife and sisters-in-law thrust their heads and frightened faces out of the door of a room where a bright samovar was boiling and where the steward’s high bedstead stood with its patchwork quilt. |
| Молодой граф, задыхаясь, не обращая на них внимания, решительным шагом прошел мимо их и пошел в дом. | The young count paid no heed to them, but, breathing hard, passed by with resolute strides and went into the house. |
| Графиня, узнавшая тотчас же через девушек о том, что произошло во флигеле, с одной стороны, успокоилась в том отношении, что теперь состояние их должно поправиться, с другой стороны, она беспокоилась о том, как перенесет это ее сын. Она подходила несколько раз на цыпочках к его двери, слушая, как он курил трубку за трубкой. | The countess, who heard at once from the maids what had happened at the lodge, was calmed by the thought that now their affairs would certainly improve, but on the other hand felt anxious as to the effect this excitement might have on her son. She went several times to his door on tiptoe and listened, as he lighted one pipe after another. |
| На другой день старый граф отозвал в сторону сына и с робкой улыбкой сказал ему: | Next day the old count called his son aside and, with an embarrassed smile, said to him: |
| — А знаешь ли ты, моя душа, напрасно погорячился! Мне Митенька рассказал все.«Я знал, — подумал Николай, — что никогда ничего не пойму здесь, в этом дурацком мире». | “But you know, my dear boy, it’s a pity you got excited! Mitenka has told me all about it.” “I knew,” thought Nicholas, “that I should never understand anything in this crazy world.” |
| — Ты рассердился, что он не вписал эти семьсот рублей. Ведь они у него написаны транспортом, а другую страницу ты не посмотрел. | “You were angry that he had not entered those 700 rubles. But they were carried forward – and you did not look at the other page.” |
| — Папенька, он мерзавец и вор, я знаю. И что сделал, то сделал. А ежели вы не хотите, я ничего не буду говорить ему. | “Papa, he is a blackguard and a thief! I know he is! And what I have done, I have done; but, if you like, I won’t speak to him again.” |
| — Нет, моя душа. (Граф был смущен тоже. Он чувствовал, что он был дурным распорядителем имения своей жены и виноват был перед своими детьми, но не знал, как поправить это.) Нет, я прошу тебя заняться делами, я стар, я… | “No, my dear boy” (the count, too, felt embarrassed. He knew he had mismanaged his wife’s property and was to blame toward his children, but he did not know how to remedy it). “No, I beg you to attend to the business. I am old. I…” |
| — Нет, папенька, вы простите меня, ежели я сделал вам неприятное; я меньше вашего умею. | “No, Papa. Forgive me if I have caused you unpleasantness. I understand it all less than you do.” |
| «Черт с ними, с этими мужиками, и деньгами, и транспортами по странице, — думал он. — Еще от угла на шесть кушей я понимал когда-то, но по странице транспорт — ничего не понимаю», — сказал он сам себе и с тех пор более не вступался в дела. Только однажды графиня позвала к себе сына, сообщила ему о том, что у нее есть вексель Анны Михайловны на две тысячи, и спросила у Николая, как он думает поступить с ним. | “Devil take all these peasants, and money matters, and carryings forward from page to page,” he thought. “I used to understand what a ‘corner’ and the stakes at cards meant, but carrying forward to another page I don’t understand at all,” said he to himself, and after that he did not meddle in business affairs. But once the countess called her son and informed him that she had a promissory note from Anna Mikhaylovna for two thousand rubles, and asked him what he thought of doing with it. |
| — А вот как, — отвечал Николай. — Вы мне сказали, что это от меня зависит; я не люблю Анну Михайловну и не люблю Бориса, но они были дружны с нами и бедны. Так вот как! — и он разорвал вексель, и этим поступком слезами радости заставил рыдать старую графиню. После этого молодой Ростов, уже не вступаясь более ни в какие дела, с страстным увлечением занялся еще новыми для него делами псовой охоты, которая в больших размерах была заведена у старого графа. | “This,” answered Nicholas. “You say it rests with me. Well, I don’t like Anna Mikhaylovna and I don’t like Boris, but they were our friends and poor. Well then, this!” and he tore up the note, and by so doing caused the old countess to weep tears of joy. After that, young Rostov took no further part in any business affairs, but devoted himself with passionate enthusiasm to what was to him a new pursuit – the chase – for which his father kept a large establishment. |
| III | III |
| Уже были зазимки, утренние морозы заковывали смоченную осенними дождями землю, уже зеленя уклочились и ярко-зелено отделялись от полос буреющего, выбитого скотом, озимого и светло-желтого ярового жнивья с красными полосами гречихи. Вершины и леса, в конце августа еще бывшие зелеными островами между черными полями озимей и жнивами, стали золотистыми и ярко-красными островками посреди ярко-зеленых озимей. Русак уже до половины затерся (перелинял), лисьи выводки начинали разбредаться, и молодые волки были больше собаки. Было лучшее охотничье время. Собаки горячего молодого охотника Ростова уже не только вошли в охотничье тело, но и подбились так, что в общем совете охотников решено было три дня дать отдохнуть собакам и 16 сентября идти в отъезд, начиная с Дубравы, где был нетронутый волчий выводок. | The weather was already growing wintry and morning frosts congealed an earth saturated by autumn rains. The verdure had thickened and its bright green stood out sharply against the brownish strips of winter rye trodden down by the cattle, and against the pale-yellow stubble of the spring buckwheat. The wooded ravines and the copses, which at the end of August had still been green islands amid black fields and stubble, had become golden and bright-red islands amid the green winter rye. The hares had already half changed their summer coats, the fox cubs were beginning to scatter, and the young wolves were bigger than dogs. It was the best time of the year for the chase. The hounds of that ardent young sportsman Rostov had not merely reached hard winter condition, but were so jaded that at a meeting of the huntsmen it was decided to give them a three days’ rest and then, on the sixteenth of September, to go on a distant expedition, starting from the oak grove where there was an undisturbed litter of wolf cubs. |
| В таком положении были дела 14-го сентября. | |
| Весь этот день охота была дома; было морозно и колко, но с вечера стало замолаживать и оттеплело. 15 сентября, когда молодой Ростов утром в халате выглянул в окно, он увидал такое утро, лучше которого ничего не могло быть для охоты: как будто небо таяло и без ветра спускалось на землю. Единственное движение, которое было в воздухе, было тихое движение сверху вниз спускающихся микроскопических капель мги или тумана. На оголившихся ветвях сада висели прозрачные капли и падали на только что свалившиеся листья. Земля на огороде, как мак, глянцевито-мокро чернела и в недалеком расстоянии сливалась с тусклым и влажным покровом тумана. Николай вышел на мокрое с натасканной грязью крыльцо; пахло вянущим листом и собаками. Черно-пегая широкозадая сука Милка с большими черными навыкате глазами, увидав хозяина, встала, потянулась назад и легла по-русачьи, потом неожиданно вскочила и лизнула его прямо в нос и усы. Другая борзая собака, увидав хозяина с цветной дорожки, выгибая спину, стремительно бросилась к крыльцу и, подняв прави́ло (хвост), стала тереться о ноги Николая. | All that day the hounds remained at home. It was frosty and the air was sharp, but toward evening the sky became overcast and it began to thaw. On the fifteenth, when young Rostov, in his dressing gown, looked out of the window, he saw it was an unsurpassable morning for hunting: it was as if the sky were melting and sinking to the earth without any wind. The only motion in the air was that of the dripping, microscopic particles of drizzling mist. The bare twigs in the garden were hung with transparent drops which fell on the freshly fallen leaves. The earth in the kitchen garden looked wet and black and glistened like poppy seed and at a short distance merged into the dull, moist veil of mist. Nicholas went out into the wet and muddy porch. There was a smell of decaying leaves and of dog. Milka, a black-spotted, broad-haunched bitch with prominent black eyes, got up on seeing her master, stretched her hind legs, lay down like a hare, and then suddenly jumped up and licked him right on his nose and mustache. Another borzoi, a dog, catching sight of his master from the garden path, arched his back and, rushing headlong toward the porch with lifted tail, began rubbing himself against his legs. |
| — О гой! — послышался в это время тот неподражаемый охотничий подклик, который соединяет в себе и самый глубокий бас и самый тонкий тенор; и из-за угла вышел доезжачий и ловчий Данило, по-украински в скобку обстриженный, седой, морщинистый охотник, с гнутым арапником в руке и с тем выражением самостоятельности и презрения ко всему в мире, которое бывает только у охотников. Он снял свою черкесскую шапку перед барином и презрительно посмотрел на него. Презрение это не было оскорбительно для барина: Николай знал, что этот все презирающий и превыше всего стоящий Данило все-таки был его человек и охотник. | “O-hoy!” came at that moment, that inimitable huntsman’s call which unites the deepest bass with the shrillest tenor, and round the corner came Daniel the head huntsman and head kennelman, a gray, wrinkled old man with hair cut straight over his forehead, Ukrainian fashion, a long bent whip in his hand, and that look of independence and scorn of everything that is only seen in huntsmen. He doffed his Circassian cap to his master and looked at him scornfully. This scorn was not offensive to his master. Nicholas knew that this Daniel, disdainful of everybody and who considered himself above them, was all the same his serf and huntsman. |
| — Данила! — сказал Николай, робко чувствуя, что при виде этой охотничьей погоды, этих собак и охотника его уже обхватило то непреодолимое охотничье чувство, в котором человек забывает все прежние намерения, как человек влюбленный в присутствии своей любовницы. | “Daniel!” Nicholas said timidly, conscious at the sight of the weather, the hounds, and the huntsman that he was being carried away by that irresistible passion for sport which makes a man forget all his previous resolutions, as a lover forgets in the presence of his mistress. |
| — Что прикажете, ваше сиятельство? — спросил протодиаконский, охриплый от порсканья бас, и два черные блестящие глаза взглянули исподлобья на замолчавшего барина. «Что, или не выдержишь?» — как будто сказали эти два глаза. | “What orders, your excellency?” said the huntsman in his deep bass, deep as a proto-deacon’s and hoarse with hallooing – and two flashing black eyes gazed from under his brows at his master, who was silent. “Can you resist it?” those eyes seemed to be asking. |
| — Хорош денек, а? И гоньба и скачка, а? — сказал Николай, чеша за ушами Милку. | “It’s a good day, eh? For a hunt and a gallop, eh?” asked Nicholas, scratching Milka behind the ears. |
| Данило не отвечал и помигал глазами. | Daniel did not answer, but winked instead. |
| — Уварку посылал послушать на заре, — сказал его бас после минутного молчанья, — сказывал, в отрадненский заказ перевела, там выли. (Перевела значило то, что волчица, про которую они оба знали, перешла с детьми в отрадненский лес, который был за две версты от дома и который был небольшое отъемное место.) | “I sent Uvarka at dawn to listen,” his bass boomed out after a minute’s pause. “He says she’s moved them into the Otradnoe enclosure. They were howling there.” (This meant that the she-wolf, about whom they both knew, had moved with her cubs to the Otradnoe copse, a small place a mile and a half from the house.) |
| — А ведь ехать надо? — сказал Николай. — Приди-ка ко мне с Уваркой. | “We ought to go, don’t you think so?” said Nicholas. “Come to me with Uvarka.” |
| — Как прикажете! | “As you please.” |
| — Так погоди же кормить. | “Then put off feeding them.” |
| — Слушаю. | “Yes, sir.” |
| Через пять минут Данило с Уваркой стояли в большом кабинете Николая. Несмотря на то, что Данило был невелик ростом, видеть его в комнате производило впечатление, подобное тому, как когда видишь лошадь или медведя на полу между мебелью и условиями людской жизни, Данило сам это чувствовал и, как обыкновенно, стоял у самой двери, стараясь говорить тише, не двигаться, чтобы не поломать как-нибудь господских покоев, и стараясь поскорее все высказать и выйти на простор из-под потолка под небо. | Five minutes later Daniel and Uvarka were standing in Nicholas’ big study. Though Daniel was not a big man, to see him in a room was like seeing a horse or a bear on the floor among the furniture and surroundings of human life. Daniel himself felt this, and as usual stood just inside the door, trying to speak softly and not move, for fear of breaking something in the master’s apartment, and he hastened to say all that was necessary so as to get from under that ceiling, out into the open under the sky once more. |
| Окончив расспросы и выпытав сознание Данилы, что собаки ничего (Даниле и самому хотелось ехать), Николай велел седлать. Но только что Данило хотел выйти, как в комнату вошла быстрыми шагами Наташа, еще не причесанная и не одетая, в большом нянином платке. Петя вбежал вместе с ней. | Having finished his inquiries and extorted from Daniel an opinion that the hounds were fit (Daniel himself wished to go hunting), Nicholas ordered the horses to be saddled. But just as Daniel was about to go Natasha came in with rapid steps, not having done up her hair or finished dressing and with her old nurse’s big shawl wrapped round her. Petya ran in at the same time. |
| — Ты едешь? — сказала Наташа. — Я так и знала! Соня говорила, что не поедете. Я знала, что нынче такой день, что нельзя не ехать. | “You are going?” asked Natasha. “I knew you would! Sonya said you wouldn’t go, but I knew that today is the sort of day when you couldn’t help going.” |
| — Едем, — неохотно отвечал Николай, которому нынче, так как он намеревался предпринять серьезную охоту за волками, не хотелось брать Наташу и Петю. — Едем, да только за волками: тебе скучно будет. | “Yes, we are going,” replied Nicholas reluctantly, for today, as he intended to hunt seriously, he did not want to take Natasha and Petya. “We are going, but only wolf hunting: it would be dull for you.” |
| — Ты знаешь, что это самое большое мое удовольствие, — сказала Наташа. — Это дурно — сам едет, велел седлать, а нам ничего не сказал. | “You know it is my greatest pleasure,” said Natasha. “It’s not fair; you are going by yourself, are having the horses saddled and said nothing to us about it.” |
| — Тщетны россам все препоны, едем! — прокричал Петя. | “‘No barrier bars a Russian’s path’ – we’ll go!” shouted Petya. |
| — Да ведь тебе и нельзя: маменька сказала, что тебе нельзя, — сказал Николай, обращаясь к Наташе. | “But you can’t. Mamma said you mustn’t,” said Nicholas to Natasha. |
| — Нет, я поеду, непременно поеду, — сказала решительно Наташа. — Данила, вели нам седлать, и Михайла чтобы выезжал с моей сворой, — обратилась она в ловчему. | “Yes, I’ll go. I shall certainly go,” said Natasha decisively. “Daniel, tell them to saddle for us, and Michael must come with my dogs,” she added to the huntsman. |
| И так-то быть в комнате Даниле казалось неприлично и тяжело, но иметь какое-нибудь дело с барышней — для него казалось невозможным. Он опустил глаза и поспешил выйти, как будто до него это не касалось, стараясь как-нибудь нечаянно не повредить барышню. | It seemed to Daniel irksome and improper to be in a room at all, but to have anything to do with a young lady seemed to him impossible. He cast down his eyes and hurried out as if it were none of his business, careful as he went not to inflict any accidental injury on the young lady. |
| IV | IV |
| Старый граф, всегда державший огромную охоту, теперь же передавший всю охоту в ведение сына, в этот день 15-го сентября, развеселившись, собрался сам тоже выехать. | The old count, who had always kept up an enormous hunting establishment but had now handed it all completely over to his son’s care, being in very good spirits on this fifteenth of September, prepared to go out with the others. |
| Через час вся охота была у крыльца. Николай с строгим и серьезным видом, показывавшим, что некогда теперь заниматься пустяками, прошел мимо Наташи и Пети, которые что-то рассказывали ему. Он осмотрел все части охоты, послал вперед стаю и охотников в заезд, сел на своего рыжего донца и, подсвистывая собак своей своры, тронулся через гумно в поле, ведущее к отрадненскому заказу. Лошадь старого графа, игреневого меринка, называемого Вифлянкой, вел графский стремянный; сам же он должен был прямо на оставленный ему лаз выехать в дрожечках. | In an hour’s time the whole hunting party was at the porch. Nicholas, with a stern and serious air which showed that now was no time for attending to trifles, went past Natasha and Petya who were trying to tell him something. He had a look at all the details of the hunt, sent a pack of hounds and huntsmen on ahead to find the quarry, mounted his chestnut Donets, and whistling to his own leash of borzois, set off across the threshing ground to a field leading to the Otradnoe wood. The old count’s horse, a sorrel gelding called Viflyanka, was led by the groom in attendance on him, while the count himself was to drive in a small trap straight to a spot reserved for him. |
| Всех гончих выведено было пятьдесят четыре собаки, под которыми доезжачими и выжлятниками выехало шесть человек. Борзятников, кроме господ, было восемь человек, за которыми рыскало более сорока борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около ста тридцати собак и двадцати конных охотников. | They were taking fifty-four hounds, with six hunt attendants and whippers-in. Besides the family, there were eight borzoi kennelmen and more than forty borzois, so that, with the borzois on the leash belonging to members of the family, there were about a hundred and thirty dogs and twenty horsemen. |
| Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал свое дело, место и назначение. Как только вышли за ограду, все без шуму и разговоров, равномерно и спокойно растянулись по дороге и полю, ведшими к отрадненскому лесу. | Each dog knew its master and its call. Each man in the hunt knew his business. his place, what he had to do. As soon as they had passed the fence they all spread out evenly and quietly, without noise or talk, along the road and field leading to the Otradnoe covert. |
| Как по пушному ковру, шли по полю лошади, изредка шлепая по лужам, когда переходили через дороги. Туманное небо продолжало незаметно и равномерно спускаться на землю; в воздухе было тихо, тепло, беззвучно. Изредка слышались то подсвистывание охотника, то храп лошади, то удар арапником или взвизг собаки, не шедшей на своем месте. | The horses stepped over the field as over a thick carpet, now and then splashing into puddles as they crossed a road. The misty sky still seemed to descend evenly and imperceptibly toward the earth, the air was still, warm, and silent. Occasionally the whistle of a huntsman, the snort of a horse, the crack of a whip, or the whine of a straggling hound could be heard. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 