Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| Когда отъехали с версту, навстречу ростовской охоте из тумана показались еще пять всадников с собаками. Впереди ехал свежий, красивый старик с большими седыми усами. | When they had gone a little less than a mile, five more riders with dogs appeared out of the mist, approaching the Rostovs. In front rode a fresh-looking, handsome old man with a large gray mustache. |
| — Здравствуйте, дядюшка! — сказал Николай, когда старик подъехал к нему. | “Good morning, Uncle!” said Nicholas, when the old man drew near. |
| — Чистое дело марш!.. Так и знал, — заговорил дядюшка (это был дальний родственник, небогатый сосед Ростовых), — так и знал, что не вытерпишь, и хорошо, что едешь. Чистое дело марш! (Это была любимая поговорка дядюшки.) Бери заказ сейчас, а то мой Гирчик донес, что Илагины с охотой в Корниках стоят; они у тебя — чистое дело марш! — под носом выводок возьмут. | “That’s it. Come on!… I was sure of it,” began “Uncle.” (He was a distant relative of the Rostovs’, a man of small means, and their neighbor.) “I knew you wouldn’t be able to resist it and it’s a good thing you’re going. That’s it! Come on! (This was “Uncle’s” favorite expression.) “Take the covert at once, for my Girchik says the Ilagins are at Korniki with their hounds. That’s it. Come on!… They’ll take the cubs from under your very nose.” |
| — Туда и иду. Что же, свалить стаи? — спросил Николай. — Свалить… | “That’s where I’m going. Shall we join up our packs?” asked Nicholas. |
| Гончих соединили в одну стаю, и дядюшка с Николаем поехали рядом. Наташа, закутанная платками, из-под которых виднелось оживленное, с блестящими глазами лицо, подскакала кe ним, сопутствуемая не отстававшими от нее Петей и Михайлой-охотником и берейтором, который был приставлен нянькой при ней. Петя чему-то смеялся и бил и дергал свою лошадь. Наташа ловко и уверенно сидела на своем вороном Арабчике и верною рукой, без усилия, осадила его. Akirill.com | The hounds were joined into one pack, and “Uncle” and Nicholas rode on side by side. Natasha, muffled up in shawls which did not hide her eager face and shining eyes, galloped up to them. She was followed by Petya who always kept close to her, by Michael, a huntsman, and by a groom appointed to look after her. Petya, who was laughing, whipped and pulled at his horse. Natasha sat easily and confidently on her black Arabchik and reined him in without effort with a firm hand. |
| Дядюшка неодобрительно оглянулся на Петю и Наташу. Он не любил соединять баловство с серьезным делом охоты. | “Uncle” looked round disapprovingly at Petya and Natasha. He did not like to combine frivolity with the serious business of hunting. |
| — Здравствуйте, дядюшка, и мы едем, — прокричал Петя. | “Good morning, Uncle! We are going too!” shouted Petya. |
| — Здравствуйте-то здравствуйте, да собак не передавите, — строго сказал дядюшка. | “Good morning, good morning! But don’t go overriding the hounds,” said “Uncle” sternly. |
| Николенька, какая прелестная собака Трунила! он узнал меня, — сказала Наташа про свою любимую гончую собаку. | “Nicholas, what a fine dog Trunila is! He knew me,” said Natasha, referring to her favorite hound. |
| «Трунила, во-первых, не собака, а выжлец», — подумал Николай и строго взглянул на сестру, стараясь ей дать почувствовать то расстояние, которое их должно было разделять в эту минуту. Наташа поняла это. | “In the first place, Trunila is not a ‘dog,’ but a harrier,” thought Nicholas, and looked sternly at his sister, trying to make her feel the distance that ought to separate them at that moment. Natasha understood it. |
| — Вы, дядюшка, не думайте, чтобы мы помешали кому-нибудь, — сказала Наташа. | “You mustn’t think we’ll be in anyone’s way, Uncle,” she said. |
| — Мы станем на своем месте и не пошевелимся. | “We’ll go to our places and won’t budge.” |
| — И хорошее дело, графинечка, — сказал дядюшка. — Только с лошади-то не упадите, — прибавил он, — а то — чистое дело марш! — не на чем держаться-то.Остров Отрадненского заказа виднелся саженях во ста, и доезжачие подходили к нему. Ростов, решив окончательно с дядюшкой, откуда бросать гончих, и указав Наташе место, где ей стоять и где никак ничего не могло побежать, направился в заезд над оврагом. | “A good thing too, little countess,” said “Uncle,” “only mind you don’t fall off your horse,” he added, “because – that’s it, come on! – you’ve nothing to hold on to.” The oasis of the Otradnoe covert came in sight a few hundred yards off, the huntsmen were already nearing it. Rostov, having finally settled with “Uncle” where they should set on the hounds, and having shown Natasha where she was to stand – a spot where nothing could possibly run out – went round above the ravine. |
| — Ну, племянничек, на матерого становишься, — сказал дядюшка, — чур, не гладить. | “Well, nephew, you’re going for a big wolf,” said “Uncle.” “Mind and don’t let her slip!” |
| — Как придется, — отвечал Ростов. — Карай, фюит! — крикнул он, отвечая этим призывом на слова дядюшки. Карай был старый и уродливый бурдастый кобель, известный тем, что он в одиночку бирал матерого волка. Все стали по местам. | “That’s as may happen,” answered Rostov. “Karay, here!” he shouted, answering “Uncle’s” remark by this call to his borzoi. Karay was a shaggy old dog with a hanging jowl, famous for having tackled a big wolf unaided. They all took up their places. |
| Старый граф, зная охотничью горячность сына, поторопился не опоздать, и еще не успели доезжачие подъехать к месту, как Илья Андреич, веселый, румяный, с трясущимися щеками, на своих вороненьких подкатил по зеленям к оставленному ему лазу и, расправив шубку и надев охотничьи снаряды, влез на свою гладкую, сытую, смирную и добрую, поседевшую, как и он сам, Вифлянку. Лошадей с дрожками отослали. Граф Илья Андреич, хоть и не охотник по душе, но знавший твердо охотничьи законы, въехал в опушку кустов, от которых он стоял, разобрал поводья, оправился на седле и, чувствуя себя готовым, оглянулся, улыбаясь. | The old count, knowing his son’s ardor in the hunt, hurried so as not to be late, and the hunstmen had not yet reached their places when Count Ilya Rostov, cheerful, flushed, and with quivering cheeks, drove up with his black horses over the winter rye to the place reserved for him, where a wolf might come out. Having straightened his coat and fastened on his hunting knives and horn, he mounted his good, sleek, well-fed, and comfortable horse, Viflyanka, which was turning gray, like himself. His horses and trap were sent home. Count Ilya Rostov, though not at heart a keen sportsman, knew the rules of the hunt well, and rode to the bushy edge of the road where he was to stand, arranged his reins, settled himself in the saddle, and, feeling that he was ready, looked about with a smile. |
| Подле него стоял его камердинер, старинный, но отяжелевший ездок, Семен Чекмарь. Чекмарь держал на своре трех лихих, но так же зажиревших, как хозяин и лошадь, волкодавов. Две собаки, умные, старые, улеглись без свор. Шагов на сто подальше в опушке стоял другой стремянный графа, Митька, отчаянный ездок и страстный охотник. Граф, по старинной привычке, выпил перед охотой серебряную чарку охотничьей запеканочки, закусил и запил полубутылкой своего любимого бордо. | Beside him was Simon Chekmar, his personal attendant, an old horseman now somewhat stiff in the saddle. Chekmar held in leash three formidable wolfhounds, who had, however, grown fat like their master and his horse. Two wise old dogs lay down unleashed. Some hundred paces farther along the edge of the wood stood Mitka, the count’s other groom, a daring horseman and keen rider to hounds. Before the hunt, by old custom, the count had drunk a silver cupful of mulled brandy, taken a snack, and washed it down with half a bottle of his favorite Bordeaux. |
| Илья Андреич был немножко красен от вина и езды; глаза его, подернутые влагой, особенно блестели, и он, укутанный в шубку, сидя на седле, имел вид ребенка, которого собрали гулять. | He was somewhat flushed with the wine and the drive. His eyes were rather moist and glittered more than usual, and as he sat in his saddle, wrapped up in his fur coat, he looked like a child taken out for an outing. |
| Худой, со втянутыми щеками Чекмарь, устроившись с своими делами, поглядывал на барина, с которым он жил тридцать лет душа в душу, и, понимая его приятное расположение духа, ждал приятного разговора. Еще третье лицо подъехало осторожно (видно, уже оно было учено) из-за леса и остановилось позади графа. Лицо это был старик в седой бороде, в женском капоте и высоком колпаке. Это был шут Настасья Ивановна. | The thin, hollow-cheeked Chekmar, having got everything ready, kept glancing at his master with whom he had lived on the best of terms for thirty years, and understanding the mood he was in expected a pleasant chat. A third person rode up circumspectly through the wood (it was plain that he had had a lesson) and stopped behind the count. This person was a gray-bearded old man in a woman’s cloak, with a tall peaked cap on his head. He was the buffoon, who went by a woman’s name, Nastasya Ivanovna. |
| — Ну, Настасья Ивановна, — подмигивая ему, шепотом сказал граф, — ты только оттопай зверя, тебе Данило задаст. | “Well, Nastasya Ivanovna!” whispered the count, winking at him. “If you scare away the beast, Daniel’ll give it you!” |
| — Я сам… с усам, — сказал Настасья Ивановна. | “I know a thing or two myself!” said Nastasya Ivanovna. |
| — Шшшш! — зашикал граф и обратился к Семену. | “Hush!” whispered the count and turned to Simon. |
| — Наталью Ильиничну видел? — спросил он у Семена. — Где она? | “Have you seen the young countess?” he asked. “Where is she?” |
| — Они с Петром Ильичом от Жаровых бурьянов стали, — отвечал Семен, улыбаясь. — Тоже дамы, а охоту большую имеют. | “With young Count Peter, by the Zharov rank grass,” answered Simon, smiling. “Though she’s a lady, she’s very fond of hunting.” |
| — А ты удивляешься, Семен, как она ездит… а? — сказал граф. — Хоть бы мужчине впору! | “And you’re surprised at the way she rides, Simon, eh?” said the count. “She’s as good as many a man!” |
| — Как не дивиться? Смело, ловко! | “Of course! It’s marvelous. So bold, so easy!” |
| — А Николаша где? Над Лядовским верхом, что ли? — все шепотом спрашивал граф. | “And Nicholas? Where is he? By the Lyadov upland, isn’t he?” |
| — Так точно-с. Уж они знают, где стать. Так тонко езду знают, что мы с Данилой другой раз диву даемся, — говорил Семен, зная, чем угодить барину. | “Yes, sir. He knows where to stand. He understands the matter so well that Daniel and I are often quite astounded,” said Simon, well knowing what would please his master. |
| — Хорошо ездит, а? А на коне-то каков, а? | “Rides well, eh? And how well he looks on his horse, eh?” |
| — Картину писать! Как намеднись из Заварзинских бурьянов помкнули лису. Они перескакивать стали, от уймища, страсть — лошадь тысяча рублей, а седоку цены нет! Да, уж такого молодца поискать! | “A perfect picture! How he chased a fox out of the rank grass by the Zavarzinsk thicket the other day! Leaped a fearful place; what a sight when they rushed from the covert… the horse worth a thousand rubles and the rider beyond all price! Yes, one would have to search far to find another as smart.” |
| — Поискать… — повторил граф, видимо сожалея, что кончилась так скоро речь Семена. — Поискать, — сказал он, отворачивая полы шубки и доставая табакерку. | “To search far…” repeated the count, evidently sorry Simon had not said more. “To search far,” he said, turning back the skirt of his coat to get at his snuffbox. |
| — Намедни как от обедни во всей регалии вышли, так Михаил-то Сидорыч… — Семен не договорил, услыхав ясно раздавшийся в тихом воздухе гон с подвыванием не более двух или трех гончих. Он, наклонив голову, прислушался и молча погрозился барину. — На выводок натекли… — прошептал он, — прямо на Лядовской повели. | “The other day when he came out from Mass in full uniform, Michael Sidorych…” Simon did not finish, for on the still air he had distinctly caught the music of the hunt with only two or three hounds giving tongue. He bent down his head and listened, shaking a warning finger at his master. “They are on the scent of the cubs… ” he whispered, “straight to the Lyadov uplands.” |
| Граф, забыв стереть улыбку с лица, смотрел перед собой вдаль по перемычке и, не нюхая, держал в руке табакерку. Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы; стая присоединилась к первым трем собакам, и слышно было, как заревели с заливом голоса гончих, с тем особенным подвыванием, которое служит признаком гона по волку. Доезжачие уже не порскали, а улюлюкали, и из-за всех голосов выступал голос Данилы, то басистый, то пронзительно-тонкий. Голос Данилы, казалось, наполнял весь лес, выходил из-за леса и звучал далеко в поле. | The count, forgetting to smooth out the smile on his face, looked into the distance straight before him, down the narrow open space, holding the snuffbox in his hand but not taking any. After the cry of the hounds came the deep tones of the wolf call from Daniel’s hunting horn; the pack joined the first three hounds and they could be heard in full cry, with that peculiar lift in the note that indicates that they are after a wolf. The whippers-in no longer set on the hounds, but changed to the cry of ulyulyu, and above the others rose Daniel’s voice, now a deep bass, now piercingly shrill. His voice seemed to fill the whole wood and carried far beyond out into the open field. |
| Прислушавшись несколько секунд молча, граф и его стремянный убедились, что гончие разбились на две стаи: одна, большая, ревевшая особенно горячо, стала удаляться, другая часть стаи понеслась вдоль по лесу, мимо графа, и при этой стае было слышно улюлюканье Данилы. Оба эти гона сливались, переливались, но оба удалялись. Семен вздохнул и нагнулся, чтоб оправить сворку, в которой запутался молодой кобель. Граф тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку, открыл ее и достал щепоть. | After listening a few moments in silence, the count and his attendant convinced themselves that the hounds had separated into two packs: the sound of the larger pack, eagerly giving tongue, began to die away in the distance, the other pack rushed by the wood past the count, and it was with this that Daniel’s voice was heard calling ulyulyu. The sounds of both packs mingled and broke apart again, but both were becoming more distant. |
| — Назад! — крикнул Семен на кобеля, который выступил за опушку. Граф вздрогнул и уронил табакерку. Настасья Ивановна слез и стал поднимать ее. | Simon sighed and stooped to straighten the leash a young borzoi had entangled; the count too sighed and, noticing the snuffbox in his hand, opened it and took a pinch. “Back!” cried Simon to a borzoi that was pushing forward out of the wood. The count started and dropped the snuffbox. Nastasya Ivanovna dismounted to pick it up. |
| Граф и Семен смотрели на него. Вдруг, как это час-то бывает, звук гона мгновенно приблизился, как будто вот-вот перед ними самими были лающие рты собак и улюлюканье Данилы. | The count and Simon were looking at him. Then, unexpectedly, as often happens, the sound of the hunt suddenly approached, as if the hounds in full cry and Daniel ulyulyuing were just in front of them. |
| Граф оглянулся и направо увидал Митьку, который выкатывавшимися глазами смотрел на графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, на другую сторону. | The count turned and saw on his right Mitka staring at him with eyes starting out of his head, raising his cap and pointing before him to the other side. |
| — Береги! — закричал он таким голосом, что видно было, что это слово давно уже мучительно просилось у него наружу. И поскакал, выпустив собак, по направлению к графу. | “Look out!” he shouted, in a voice plainly showing that he had long fretted to utter that word, and letting the borzois slip he galloped toward the count. |
| Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который, мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей. | The count and Simon galloped out of the wood and saw on their left a wolf which, softly swaying from side to side, was coming at a quiet lope farther to the left to the very place where they were standing. The angry borzois whined and getting free of the leash rushed past the horses’ feet at the wolf. |
| Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам и, так же мягко переваливаясь, прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку. В ту же минуту из противоположной опушки с ревом, похожим на плач, растерянно выскочила одна, другая, третья гончая, и вся стая понеслась по полю, по тому самому месту, где пролез (пробежал) волк. Вслед за гончими расступились кусты орешника и показалась бурая, почерневшая от поту лошадь Данилы. На длинной спине ее комочком, валясь вперед, сидел Данило, без шапки, с седыми встрепанными волосами над красным, потным лицом. | The wolf paused, turned its heavy forehead toward the dogs awkwardly, like a man suffering from the quinsy, and, still slightly swaying from side to side, gave a couple of leaps and with a swish of its tail disappeared into the skirt of the wood. At the same instant, with a cry like a wail, first one hound, then another, and then another, sprang helter-skelter from the wood opposite and the whole pack rushed across the field toward the very spot where the wolf had disappeared. The hazel bushes parted behind the hounds and Daniel’s chestnut horse appeared, dark with sweat. On its long back sat Daniel, hunched forward, capless, his disheveled gray hair hanging over his flushed, perspiring face. |
| — Улюлюлю, улюлю!.. — кричал он. Когда он увидал графа, в глазах его сверкнула молния. | “Ulyulyulyu! ulyulyu!…” he cried. When he caught sight of the count his eyes flashed lightning. |
| — Ж…! — крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа. | “Blast you!” he shouted, holding up his whip threateningly at the count. |
| — Про…ли волка-то!.. охотники! — И как бы не удостоивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всей злобой, приготовленной на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими. Граф, как наказанный, стоял, оглядываясь и стараясь улыбкой вызвать в Семене сожаление к своему положению. Но Семена уже не было: он, в объезд по кустам, заскакивал волка от засеки. С двух сторон также перескакивали зверя борзятники. Но волк пошел кустами, и ни один охотник не перехватил. | “You’ve let the wolf go!… What sportsmen! and as if scorning to say more to the frightened and shamefaced count, he lashed the heaving flanks of his sweating chestnut gelding with all the anger the count had aroused and flew off after the hounds. The count, like a punished schoolboy, looked round, trying by a smile to win Simon’s sympathy for his plight. But Simon was no longer there. He was galloping round by the bushes while the field was coming up on both sides, all trying to head the wolf, but it vanished into the wood before they could do so. |
| V | V |
| Николай Ростов между тем стоял на своем месте, ожидая зверя. По приближению и отдалению гона, по звукам голосов известных ему собак, по приближению, отдалению и возвышению голосов доезжачих он чувствовал то, что́ совершалось в острове. Он знал, что в острове были прибылые (молодые) и матерые (старые) волки; он знал, что гончие разбились на две стаи, что где-нибудь травили и что что-нибудь случилось неблагополучное. Он всякую секунду на свою сторону ждал зверя. Он делал тысячи различных предположений о том, как и с какой стороны побежит зверь и как он будет травить его. Надежда сменялась отчаянием. Несколько раз он обращался к Богу с мольбой о том, чтобы волк вышел на него; он молился с тем страстным и совестливым чувством, с которым молятся люди в минуты сильного волнения, зависящего от ничтожной причины. «Ну, что тебе стоит, — говорил он Богу, — сделать это для меня! Знаю, что ты велик и что грех тебя просить об этом; но, ради Бога, сделай, чтобы на меня вылез матерый и чтобы Карай, на глазах дядюшки, который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвой хваткой в горло». Тысячу раз в эти полчаса упорным, напряженным и беспокойным взглядом окидывал Ростов опушку лесов с двумя редкими дубами над осиновым подседом, и овраг с измытым краем, и шапку дядюшки, чуть видневшегося из-за куста направо. | Nicholas Rostov meanwhile remained at his post, waiting for the wolf. By the way the hunt approached and receded, by the cries of the dogs whose notes were familiar to him, by the way the voices of the huntsmen approached, receded, and rose, he realized what was happening at the copse. He knew that young and old wolves were there, that the hounds had separated into two packs, that somewhere a wolf was being chased, and that something had gone wrong. He expected the wolf to come his way any moment. He made thousands of different conjectures as to where and from what side the beast would come and how he would set upon it. Hope alternated with despair. Several times he addressed a prayer to God that the wolf should come his way. He prayed with that passionate and shame-faced feeling with which men pray at moments of great excitement arising from trivial causes. “What would it be to Thee to do this for me?” he said to God. “I know Thou art great, and that it is a sin to ask this of Thee, but for God’s sake do let the old wolf come my way and let Karay spring at it – in sight of ‘Uncle’ who is watching from over there – and seize it by the throat in a death grip!” A thousand times during that half-hour Rostov cast eager and restless glances over the edge of the wood, with the two scraggy oaks rising above the aspen undergrowth and the gully with its water-worn side and “Uncle’s” cap just visible above the bush on his right. |
| «Нет, не будет этого счастья, — думал Ростов, — а что бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!» — думал он, напрягая слух и зрение, оглядываясь налево и опять направо и прислушиваясь к малейшим оттенкам звуков гона. Он взглянул опять направо и увидал, что по пустынному полю навстречу к нему бежало что-то. «Нет, это не может быть!» — подумал Ростов, тяжело вздыхая, как вздыхает человек при совершении того, что было долго ожидаемо им. Совершилось величайшее счастье — и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам, и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седой спиной и с наеденным красноватым брюхом. Он бежал неторопливо, очевидно убежденный, что никто не видит его. Ростов, не дыша, оглянулся на собак. Они лежали, стояли, не видя волка и ничего не понимая. Старый Карай, завернув голову и оскалив желтые зубы, сердито отыскивая блоху, щелкал ими на задних ляжках. | “No, I shan’t have such luck,” thought Rostov, “yet what wouldn’t it be worth! It is not to be! Everywhere, at cards and in war, I am always unlucky.” Memories of Austerlitz and of Dolokhov flashed rapidly and clearly through his mind. “Only once in my life to get an old wolf, I want only that!” thought he, straining eyes and ears and looking to the left and then to the right and listening to the slightest variation of note in the cries of the dogs. Again he looked to the right and saw something running toward him across the deserted field. “No, it can’t be!” thought Rostov, taking a deep breath, as a man does at the coming of something long hoped for. The height of happiness was reached – and so simply, without warning, or noise, or display, that Rostov could not believe his eyes and remained in doubt for over a second. The wolf ran forward and jumped heavily over a gully that lay in her path. She was an old animal with a gray back and big reddish belly. She ran without hurry, evidently feeling sure that no one saw her. Rostov, holding his breath, looked round at the borzois. They stood or lay not seeing the wolf or understanding the situation. Old Karay had turned his head and was angrily searching for fleas, baring his yellow teeth and snapping at his hind legs. |
| — Улюлюлю, — шепотом, оттопыривая губы, проговорил Ростов. Собаки, дрогнув железками, вскочили, насторожив уши. Карай дочесал свою ляжку и встал, насторожив уши, и слегка мотнул хвостом, на котором висели войлоки шерсти. | “Ulyulyulyu!” whispered Rostov, pouting his lips. The borzois jumped up, jerking the rings of the leashes and pricking their ears. Karay finished scratching his hindquarters and, cocking his ears, got up with quivering tail from which tufts of matted hair hung down. |
| «Пускать? не пускать?» — говорил сам себе Николай в то время, как волк подвигался к нему, отделяясь от леса. Вдруг вся физиономия волка изменилась; он вздрогнул, увидав еще, вероятно, никогда не виданные им человеческие глаза, устремленные на него, и, слегка поворотив к охотнику голову, остановился — назад или вперед? «Э! все равно, вперед!..» — видно, как будто сказал он сам себе и пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком. | “Shall I loose them or not?” Nicholas asked himself as the wolf approached him coming from the copse. Suddenly the wolf’s whole physiognomy changed: she shuddered, seeing what she had probably never seen before – human eyes fixed upon her – and turning her head a little toward Rostov, she paused. “Back or forward? Eh, no matter, forward…” the wolf seemed to say to herself, and she moved forward without again looking round and with a quiet, long, easy yet resolute lope. |
| — Улюлю!.. — не своим голосом закричал Николай, и сама собою стремглав понеслась его добрая лошадь под гору, перескакивая через водомоины впоперечь волку; и еще быстрее, обогнав ее, понеслись собаки. Николай не слыхал ни своего крика, не чувствовал того, что он скачет, не видал ни собак, ни места, по которому он скачет; он видел только волка, который, усилив свой бег, скакал, не переменяя направления, по лощине. Первая показалась вблизи зверя черно-пегая, широкозадая Милка и стала приближаться к зверю. Ближе, ближе… вот она приспела к нему. Но волк чуть покосился на нее, и, вместо того чтобы наддать, как это она всегда делала, Милка вдруг, подняв хвост, стала упираться на передние ноги. | “Ulyulyu!” cried Nicholas, in a voice not his own, and of its own accord his good horse darted headlong downhill, leaping over gullies to head off the wolf, and the borzois passed it, running faster still. Nicholas did not hear his own cry nor feel that he was galloping, nor see the borzois, nor the ground over which he went: he saw only the wolf, who, increasing her speed, bounded on in the same direction along the hollow. The first to come into view was Milka, with her black markings and powerful quarters, gaining upon the wolf. Nearer and nearer… now she was ahead of it; but the wolf turned its head to face her, and instead of putting on speed as she usually did Milka suddenly raised her tail and stiffened her forelegs. |
| — Улюлюлюлю! — кричал Николай. | “Ulyulyulyulyu!” shouted Nicholas. |
| Красный Любим выскочил из-за Милки, стремительно бросился на волка и схватил его за гачи (ляжки задних ног), но в ту же секунду испуганно перескочил на другую сторону. Волк присел, щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми собаками, не приближавшимися к нему. | The reddish Lyubim rushed forward from behind Milka, sprang impetuously at the wolf, and seized it by its hindquarters, but immediately jumped aside in terror. The wolf crouched, gnashed her teeth, and again rose and bounded forward, followed at the distance of a couple of feet by all the borzois, who did not get any closer to her. |
| «Уйдет! Нет, это невозможно», — думал Николай, продолжая кричать охрипнувшим голосом. | “She’ll get away! No, it’s impossible!” thought Nicholas, still shouting with a hoarse voice. |
| — Карай! Улюлю!.. — кричал он, отыскивая глазами старого кобеля, единственную свою надежду. Карай из всех своих старых сил, вытянувшись сколько мог, глядя на волка, тяжело скакал в сторону от зверя, наперерез ему. Но по быстроте скока волка и медленности скока собаки было видно, что расчет Карая был ошибочен. Николай уже не далеко впереди себя видел тот лес, до которого добежав, волк уйдет наверное. Впереди показались собаки и охотник, скакавший почти навстречу. Еще была надежда. Незнакомый Николаю, муругий молодой длинный кобель чужой своры стремительно подлетел спереди к волку и почти опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожидать от него, приподнялся и бросился к муругому кобелю, щелкнул зубами — и окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю. | “Karay, ulyulyu!…” he shouted, looking round for the old borzoi who was now his only hope. Karay, with all the strength age had left him, stretched himself to the utmost and, watching the wolf, galloped heavily aside to intercept it. But the quickness of the wolf’s lope and the borzoi’s slower pace made it plain that Karay had miscalculated. Nicholas could already see not far in front of him the wood where the wolf would certainly escape should she reach it. But, coming toward him, he saw hounds and a huntsman galloping almost straight at the wolf. There was still hope. A long, yellowish young borzoi, one Nicholas did not know, from another leash, rushed impetuously at the wolf from in front and almost knocked her over. But the wolf jumped up more quickly than anyone could have expected and, gnashing her teeth, flew at the yellowish borzoi, which, with a piercing yelp, fell with its head on the ground, bleeding from a gash in its side. |
| — Караюшка! Отец!.. — плакал Николай… | “Karay? Old fellow!…” wailed Nicholas. |
| Старый кобель, с своими мотавшимися на ляжках клоками, благодаря происшедшей остановке, перерезывая дорогу волку, был уже в пяти шагах от него. Как будто почувствовав опасность, волк покосился на Карая, еще дальше спрятав полено (хвост) между ног, и наддал скоку. Но тут — Николай видел только, что что-то сделалось с Караем, — он мгновенно очутился на волке и с ним вместе повалился кубарем в водомоину, которая была перед ними. | Thanks to the delay caused by this crossing of the wolf’s path, the old dog with its felted hair hanging from its thigh was within five paces of it. As if aware of her danger, the wolf turned her eyes on Karay, tucked her tail yet further between her legs, and increased her speed. But here Nicholas only saw that something happened to Karay – the borzoi was suddenly on the wolf, and they rolled together down into a gully just in front of them. |
| Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из-под которых виднелась серая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), — минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни. Он взялся уже за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как вдруг из этой массы собак высунулась вверх голова зверя, потом передние ноги стали на край водомоины. Волк ляскнул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинившейся шерстью, вероятно, ушибленный или раненый, с трудом вылез из водомоины. | That instant, when Nicholas saw the wolf struggling in the gully with the dogs, while from under them could be seen her gray hair and outstretched hind leg and her frightened choking head, with her ears laid back (Karay was pinning her by the throat), was the happiest moment of his life. With his hand on his saddlebow, he was ready to dismount and stab the wolf, when she suddenly thrust her head up from among that mass of dogs, and then her forepaws were on the edge of the gully. She clicked her teeth (Karay no longer had her by the throat), leaped with a movement of her hind legs out of the gully, and having disengaged herself from the dogs, with tail tucked in again, went forward. Karay, his hair bristling, and probably bruised or wounded, climbed with difficulty out of the gully. |
| — Боже мой! За что?.. — с отчаянием закричал Николай. | “Oh my God! Why?” Nicholas cried in despair. |
| Охотник дядюшки с другой стороны скакал наперерез волку, и собаки его опять остановили зверя. Опять его окружили. | “Uncle’s” huntsman was galloping from the other side across the wolf’s path and his borzois once more stopped the animal’s advance. She was again hemmed in. |
| Николай, его стремянный, дядюшка и его охотник вертелись над зверем, улюлюка́я, крича, всякую минуту собираясь слезть, когда волк садился на зад, и всякий раз пускаясь вперед, когда волк встряхивался и подвигался к засеке, которая должна была спасти его. | Nicholas and his attendant, with “Uncle” and his huntsman, were all riding round the wolf, crying “ulyulyu!” shouting and preparing to dismount each moment that the wolf crouched back, and starting forward again every time she shook herself and moved toward the wood where she would be safe. |
| Еще в начале этой травли Данило, услыхав улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел, как Карай взял волка, и остановил лошадь, полагая, что дело было кончено. Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел наутек, Данило выпустил своего бурого не к волку, но прямой линией, к засеке, так же как Карай, — наперерез зверю. Благодаря этому направлению он подскакивал к волку в то время, как во второй раз его остановили дядюшкины собаки. | Already, at the beginning of this chase, Daniel, hearing the ulyulyuing, had rushed out from the wood. He saw Karay seize the wolf, and checked his horse, supposing the affair to be over. But when he saw that the horsemen did not dismount and that the wolf shook herself and ran for safety, Daniel set his chestnut galloping, not at the wolf but straight toward the wood, just as Karay had run to cut the animal off. As a result of this, he galloped up to the wolf just when she had been stopped a second time by “Uncle’s” borzois. |
| Данило скакал молча, держа вынутый кинжал в левой руке и, как цепом, молоча своим арапником по подтянутым бокам бурого. | Daniel galloped up silently, holding a naked dagger in his left hand and thrashing the laboring sides of his chestnut horse with his whip as if it were a flail. |
| Николай не видал и не слыхал Данилы до тех пор, пока мимо самого его не пропыхтел, тяжело дыша, бурый, и он не услыхал звук паденья тела и не увидал, что Данило уже лежит в середине собак, на заду волка, стараясь поймать его за уши. Очевидно было и для охотников, и для собак, и для волка, что теперь все кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его. Данило, привстав, сделал падающий шаг и всею тяжестью, как будто ложась отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши. Николай хотел колоть, но Данило прошептал: «Не надо, соструним», — и, переменив положение, наступил ногою на шею волку. В пасть волку заложили палку, завязали, как бы взнуздав его сворой, связали ноги, и Данило раза два с одного бока на другой перевалил волка. | Nicholas neither saw nor heard Daniel until the chestnut, breathing heavily, panted past him, and he heard the fall of a body and saw Daniel lying on the wolf’s back among the dogs, trying to seize her by the ears. It was evident to the dogs, the hunters, and to the wolf herself that all was now over. The terrified wolf pressed back her ears and tried to rise, but the borzois stuck to her. Daniel rose a little, took a step, and with his whole weight, as if lying down to rest, fell on the wolf, seizing her by the ears. Nicholas was about to stab her, but Daniel whispered, “Don’t! We’ll gag her!” and, changing his position, set his foot on the wolf’s neck. A stick was thrust between her jaws and she was fastened with a leash, as if bridled, her legs were bound together, and Daniel rolled her over once or twice from side to side. |
| С счастливыми, измученными лицами живого матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на него собаками, повезли к тому месту, где должны были все собраться. Молодых двух взяли гончие и трех — борзые. Охотники съезжались с своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матерого волка, который, свесив лобастую голову с закушенной палкой во рту, большими стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех. | With happy, exhausted faces, they laid the old wolf, alive, on a shying and snorting horse and, accompanied by the dogs yelping at her, took her to the place where they were all to meet. The hounds had killed two of the cubs and the borzois three. The huntsmen assembled with their booty and their stories, and all came to look at the wolf, which, with her broad-browed head hanging down and the bitten stick between her jaws, gazed with great glassy eyes at this crowd of dogs and men surrounding her. When she was touched, she jerked her bound legs and looked wildly yet simply at everybody. |
| Граф Илья Андреич тоже подъехал и потрогал волка. | Old Count Rostov also rode up and touched the wolf. |
| — О, материщий какой, — сказал он. — Матерый, а? — спросил он у Данилы, стоявшего подле него. | “Oh, what a formidable one!” said he. “A formidable one, eh?” he asked Daniel, who was standing near. |
| — Матерый, ваше сиятельство, — отвечал Данило, поспешно снимая шапку. | “Yes, your excellency,” answered Daniel, quickly doffing his cap. |
| Граф вспомнил своего прозеванного волка и свое столкновение с Данилой. | The count remembered the wolf he had let slip and his encounter with Daniel. |
| — Однако, брат, ты сердит, — сказал граф. Данило ничего не сказал и только застенчиво улыбнулся детски-кроткой и приятной улыбкой. | “Ah, but you are a crusty fellow, friend!” said the count. For sole reply Daniel gave him a shy, childlike, meek, and amiable smile. |
| VI | VI |
| Старый граф поехал домой. Наташа с Петей остались с охотой, обещаясь сейчас же приехать. Охота пошла дальше, так как было еще рано. В середине дня гончих пустили в поросший молодым частым лесом овраг. Николай, стоя на жнивье, видел всех своих охотников. | The old count went home, and Natasha and Petya promised to return very soon, but as it was still early the hunt went farther. At midday they put the hounds into a ravine thickly overgrown with young trees. Nicholas standing in a fallow field could see all his whips. |
| Насупротив от Николая были зеленя, и там стоял его охотник, один, в яме за выдавшимся кустом орешника. Только что завели гончих, Николай услыхал редкий гон известной ему собаки — Волторна; другие собаки присоединились к нему, то замолкая, то опять принимаясь гнать. Через минуту из острова подали голос по лисе, и вся стая, свалившись, погнала по отвершку, по направлению к зеленям, прочь от Николая. | Facing him lay a field of winter rye, there his own huntsman stood alone in a hollow behind a hazel bush. The hounds had scarcely been loosed before Nicholas heard one he knew, Voltorn, giving tongue at intervals; other hounds joined in, now pausing and now again giving tongue. A moment later he heard a cry from the wooded ravine that a fox had been found, and the whole pack, joining together, rushed along the ravine toward the ryefield and away from Nicholas. |
| Он видел скачущих выжлятников в красных шапках по краям поросшего оврага, видел даже собак и всякую секунду ждал того, что на той стороне, на зеленях, покажется лисица. | He saw the whips in their red caps galloping along the edge of the ravine, he even saw the hounds, and was expecting a fox to show itself at any moment on the ryefield opposite. |
| Охотник, стоявший в яме, тронулся и выпустил собак, и Николай увидал красную, низкую, странную лисицу, которая, распушив трубу, торопливо неслась по зеленям. Собаки стали спеть к ней. Вот приблизились, вот кругами стала она вилять между ними, все чаще и чаще делая эти круги и обводя вокруг себя пушистой трубой (хвостом); и вот налетела чья-то белая собака, и вслед за ней черная, и все смешалось, и звездой, врозь расставив зады, чуть колеблясь, стали собаки. К собакам подскакали два охотника: один в красной шапке, другой, чужой, в зеленом кафтане. | The huntsman standing in the hollow moved and loosed his borzois, and Nicholas saw a queer, short-legged red fox with a fine brush going hard across the field. The borzois bore down on it…. Now they drew close to the fox which began to dodge between the field in sharper and sharper curves, trailing its brush, when suddenly a strange white borzoi dashed in followed by a black one, and everything was in confusion; the borzois formed a star-shaped figure, scarcely swaying their bodies and with tails turned away from the center of the group. Two huntsmen galloped up to the dogs; one in a red cap, the other, a stranger, in a green coat. |
| — «Что это такое? — подумал Николай. — Откуда взялся этот охотник! Это не дядюшкин». | “What’s this?” thought Nicholas. “Where’s that huntsman from? He is not ‘Uncle’s’ man.” |
| Охотники отбили лисицу и долго, не тороча, стояли пешие. Около них на чумбурах стояли лошади с своими выступами седел и лежали собаки. Охотники махали руками и что-то делали с лисицей. Оттуда же раздался звук рога — условленный сигнал драки. | The huntsmen got the fox, but stayed there a long time without strapping it to the saddle. Their horses, bridled and with high saddles, stood near them and there too the dogs were lying. The huntsmen waved their arms and did something to the fox. Then from that spot came the sound of a horn, with the signal agreed on in case of a fight. |
| — Это илагинский охотник что-то с нашим Иваном бунтует, — сказал стремянный Николая. | “That’s Ilagin’s huntsman having a row with our Ivan,” said Nicholas’ groom. |
| Николай послал стремянного подозвать к себе сестру и Петю и шагом поехал к тому месту, где доезжачие собирали гончих. Несколько охотников поскакало к месту драки. | Nicholas sent the man to call Natasha and Petya to him, and rode at a footpace to the place where the whips were getting the hounds together. Several of the field galloped to the spot where the fight was going on. |
| Николай, слезши с лошади, остановился подле гончих с подъехавшими Наташей и Петей, ожидая сведений о том, чем кончится дело. Из-за опушки выехал дравшийся охотник с лисицей в тороках и подъехал к молодому барину. Он издалека снял шапку и старался говорить почтительно; но он был бледен, задыхался, и лицо его было злобно. Один глаз у него был подбит, но он, вероятно, и не знал этого. | Nicholas dismounted, and with Natasha and Petya, who had ridden up, stopped near the hounds, waiting to see how the matter would end. Out of the bushes came the huntsman who had been fighting and rode toward his young master, with the fox tied to his crupper. While still at a distance he took off his cap and tried to speak respectfully, but he was pale and breathless and his face was angry. One of his eyes was black, but he probably was not even aware of it. |
| — Что у вас там было? — спросил Николай. | “What has happened?” asked Nicholas. |
| — Как же, из-под наших гончих он травить будет! Да и сука-то моя мышастая поймала. Поди, судись! За лисицу хватает! Я его лисицей ну катать. Отдай, в тороках. А этого хочешь? — говорил охотник, указывая на кинжал и, вероятно, воображая, что он все еще говорит с своим врагом. | “A likely thing, killing a fox our dogs had hunted! And it was my gray bitch that caught it! Go to law, indeed!… He snatches at the fox! I gave him one with the fox. Here it is on my saddle! Do you want a taste of this?…” said the huntsman, pointing to his dagger and probably imagining himself still speaking to his foe. |
| Николай, не разговаривая с охотником, попросил сестру и Петю подождать его и поехал на то место, где была эта враждебная илагинская охота. | Nicholas, not stopping to talk to the man, asked his sister and Petya to wait for him and rode to the spot where the enemy’s, Ilagin’s, hunting party was. |
| Охотник-победитель въехал в толпу охотников и там, окруженный сочувствующими любопытными, рассказывал свой подвиг. | The victorious huntsman rode off to join the field, and there, surrounded by inquiring sympathizers, recounted his exploits. |
| Дело было в том, что Илагин, с которым Ростовы были в ссоре и процессе, охотился в местах, по обычаю принадлежавших Ростовым, и теперь как будто нарочно велел подъехать к острову, где охотились Ростовы, и позволил травить своему охотнику из-под чужих гончих. | The facts were that Ilagin, with whom the Rostovs had a quarrel and were at law, hunted over places that belonged by custom to the Rostovs, and had now, as if purposely, sent his men to the very woods the Rostovs were hunting and let his man snatch a fox their dogs had chased. |
| Николай никогда не видал Илагина, но, как и всегда в (своих суждениях и чувствах не зная середины, по слухам о буйстве и своевольстве этого помещика, всей душой ненавидел его и считал своим злейшим врагом. Он озлобленно-взволнованный ехал теперь к нему, крепко сжимая арапник в руке, в полной готовности на самые решительные и опасные действия против своего врага. | Nicholas, though he had never seen Ilagin, with his usual absence of moderation in judgment, hated him cordially from reports of his arbitrariness and violence, and regarded him as his bitterest foe. He rode in angry agitation toward him, firmly grasping his whip and fully prepared to take the most resolute and desperate steps to punish his enemy. |
| Едва он выехал за уступ леса, как он увидал подвигающегося ему навстречу толстого барина в бобровом картузе, на прекрасной вороной лошади, сопутствуемого двумя стремянными. | Hardly had he passed an angle of the wood before a stout gentleman in a beaver cap came riding toward him on a handsome raven-black horse, accompanied by two hunt servants. |
| Вместо врага Николай нашел в Илагине представительного, учтивого барина, особенно желавшего познакомиться с молодым графом. Подъехав к Ростову, Илагин приподнял бобровый картуз и сказал, что очень жалеет о том, что случилось; что велит наказать охотника, позволившего себе травить из-под чужих собак, просил графа быть знакомым и предлагал ему свои места для охоты. | Instead of an enemy, Nicholas found in Ilagin a stately and courteous gentleman who was particularly anxious to make the young count’s acquaintance. Having ridden up to Nicholas, Ilagin raised his beaver cap and said he much regretted what had occurred and would have the man punished who had allowed himself to seize a fox hunted by someone else’s borzois. He hoped to become better acquainted with the count and invited him to draw his covert. |
| Наташа, боявшаяся, что брат ее наделает что-нибудь ужасное, в волнении ехала недалеко за ним. Увидав, что враги дружелюбно раскланиваются, она подъехала к ним. Илагин еще выше приподнял свой бобровый картуз перед Наташей и, приятно улыбнувшись, сказал, что графиня представляет Диану и по страсти к охоте и по красоте своей, про которую он много слышал. | Natasha, afraid that her brother would do something dreadful, had followed him in some excitement. Seeing the enemies exchanging friendly greetings, she rode up to them. Ilagin lifted his beaver cap still higher to Natasha and said, with a pleasant smile, that the young countess resembled Diana in her passion for the chase as well as in her beauty, of which he had heard much. |
| Илагин, чтобы загладить вину своего охотника, настоятельно просил Ростова пройти в его угорь, который был в версте, который он берег для себя и в котором было, по его словам, насыпано зайцев. Николай согласился, и охота, еще вдвое увеличившаяся, тронулась дальше. | To expiate his huntsman’s offense, Ilagin pressed the Rostovs to come to an upland of his about a mile away which he usually kept for himself and which, he said, swarmed with hares. Nicholas agreed, and the hunt, now doubled, moved on. |
| Идти до илагинского угоря надо было полями. Охотники разровнялись. Господа ехали вместе. Дядюшка, Ростов, Илагин поглядывали тайком на чужих собак, стараясь, чтобы другие этого не заметили, и с беспокойством отыскивали между этими собаками соперниц своим собакам. | The way to Iligin’s upland was across the fields. The hunt servants fell into line. The masters rode together. “Uncle,” Rostov, and Ilagin kept stealthily glancing at one another’s dogs, trying not to be observed by their companions and searching uneasily for rivals to their own borzois. |
| Ростова особенно поразила своею красотой небольшая чистопсовая, узенькая, но с стальными мышцами, тоненькая щипцом (мордой) и навыкате черными глазами, красно-пегая сучка в своре Илагина. Он слыхал про резвость илагинских собак и в этой красавице сучке видел соперницу своей Милке. | Rostov was particularly struck by the beauty of a small, pure-bred, red-spotted bitch on Ilagin’s leash, slender but with muscles like steel, a delicate muzzle, and prominent black eyes. He had heard of the swiftness of Ilagin’s borzois, and in that beautiful bitch saw a rival to his own Milka. |
| В середине степенного разговора об урожае нынешнего года, который завел Илагин, Николай указал ему на его красно-пегую суку. | In the middle of a sober conversation begun by Ilagin about the year’s harvest, Nicholas pointed to the red-spotted bitch. |
| — Хороша у вас эта сучка! — сказал он небрежным тоном. — Резва? | “A fine little bitch, that!” said he in a careless tone. “Is she swift?” |
| — Эта? Да, это добрая собака, ловит, — равнодушным голосом сказал Илагин про свою красно-пегую Ерзу, за которую он год тому назад отдал соседу три семьи дворовых. — Так и у вас, граф, умолотом не хвалятся? — продолжал он начатый разговор. И, считая учтивым отплатить тем же молодому графу, Илагин осмотрел его собак и выбрал Милку, бросившуюся ему в глаза своею шириной. | “That one? Yes, she’s a good dog, gets what she’s after,” answered Ilagin indifferently, of the red-spotted bitch Erza, for which, a year before, he had given a neighbor three families of house serfs. “So in your parts, too, the harvest is nothing to boast of, Count?” he went on, continuing the conversation they had begun. And considering it polite to return the young count’s compliment, Ilagin looked at his borzois and picked out Milka who attracted his attention by her breadth. |
| — Хороша у вас эта черно-пегая — ладна! — сказал он. | “That black-spotted one of yours is fine – well shaped!” said he. |
| — Да, ничего, скачет, — отвечал Николай. «Вот только бы побежал в поле русак матерый, я бы тебе показал, какая это собака!» — подумал он. И, обернувшись к стремянному, сказал, что даст рубль тому из охотников, кто подо́зрит, то есть найдет лежачего зайца. | “Yes, she’s fast enough,” replied Nicholas, and thought: “If only a full-grown hare would cross the field now I’d show you what sort of borzoi she is,” and turning to his groom, he said he would give a ruble to anyone who found a hare. |
| — Я не понимаю, — продолжал Илагин, — как другие охотники завистливы на зверя и на собак. Я вам скажу про себя, граф. Меня веселит, знаете, проехаться; вот съедешься с такой компанией… уже чего же лучше, (он снял опять свой бобровый картуз перед Наташей); а это чтобы шкуры считать, сколько привез, — мне все равно! | “I don’t understand,” continued Ilagin, “how some sportsmen can be so jealous about game and dogs. For myself, I can tell you, Count, I enjoy riding in company such as this… what could be better?” (he again raised his cap to Natasha) “but as for counting skins and what one takes, I don’t care about that.” |
| — Ну да. | “Of course not!” |
| — Или чтобы мне обидно было, что чужая собака поймает, а не моя, — мне только бы полюбоваться на травлю, не так ли, граф? Потом я сужу… | “Or being upset because someone else’s borzoi and not mine catches something. All I care about is to enjoy seeing the chase, is it not so, Count? For I consider that…” |
| — Ату — его! — послышался в это время протяжный крик одного из остановившихся борзятников. Он стоял на полубугре жнивья, подняв арапник, и еще раз повторил протяжно: — А — ту — его! (Звук этот и поднятый арапник означали то, что он видит перед собой лежачего зайца.) | “A-tu!” came the long-drawn cry of one of the borzoi whippers-in, who had halted. He stood on a knoll in the stubble, holding his whip aloft, and again repeated his long-drawn cry, “A-tu!” (This call and the uplifted whip meant that he saw a sitting hare.) |
| — А, подозрил, кажется, — сказал небрежно Илагин. — Что же, потравим, граф. | Ah, he has found one, I think,” said Ilagin carelessly. |
| — Да, подъехать надо… да что ж, вместе? — отвечал Николай, вглядываясь в Ерзу и в красного Ругая дядюшки, в двух своих соперников, с которыми еще ни разу ему не удалось поравнять своих собак. «Ну что как с ушей оборвут мою Милку!» — думал он, рядом с дядюшкой и Илагиным подвигаясь к зайцу. | “Yes, we must ride up…. Shall we both course it?” answered Nicholas, seeing in Erza and “Uncle’s” red Rugay two rivals he had never yet had a chance of pitting against his own borzois. “And suppose they outdo my Milka at once!” he thought as he rode with “Uncle” and Ilagin toward the hare. |
| — Матерый? — спрашивал Илагин, подвигаясь к подозрившему охотнику и не без волнения оглядываясь и подсвистывая Ерзу… | “A full-grown one?” asked Ilagin as he approached the whip who had sighted the hare – and not without agitation he looked round and whistled to Erza. |
| — А вы, Михаил Никанорыч? — обратился он к дядюшке. Дядюшка ехал, насупившись. | “And you, Michael Nikanorovich?” he said, addressing “Uncle.” The latter was riding with a sullen expression on his face. |
| — Что мне соваться! Ведь ваши — чистое дело марш! — по деревне за собаку плачены, ваши тысячные. Вы померяйте своих, а я посмотрю! | “How can I join in? Why, you’ve given a village for each of your borzois! That’s it, come on! Yours are worth thousands. Try yours against one another, you two, and I’ll look on!” |
| — Ругай! На, на! — крикнул он. — Ругаюшка! — прибавил он, невольно этим уменьшительным выражая свою нежность и надежду, возлагаемую на этого красного кобеля. Наташа видела и чувствовала скрываемое этими двумя стариками и ее братом волнение и сама волновалась. | “Rugay, hey, hey!” he shouted. “Rugayushka!” he added, involuntarily by this diminutive expressing his affection and the hopes he placed on this red borzoi. Natasha saw and felt the agitation the two elderly men and her brother were trying to conceal, and was herself excited by it. |
| Охотник на полугорке стоял с поднятым арапником, господа шагом подъезжали к нему: гончие, шедшие на самом горизонте, заворачивали прочь от зайца; охотники, не господа, тоже отъезжали. Все двигалось медленно и степенно. | The huntsman stood halfway up the knoll holding up his whip and the gentlefolk rode up to him at a footpace; the hounds that were far off on the horizon turned away from the hare, and the whips, but not the gentlefolk, also moved away. All were moving slowly and sedately. |
| — Куда головой лежит? — спросил Николай, подъезжая шагов на сто к подозрившему охотнику. Но не успел еще охотник отвечать, как русак, чуя мороз к завтрашнему утру, не вылежал и вскочил. Стая гончих, на смычках, с ревом понеслась под гору за зайцем; со всех сторон борзые, не бывшие на сворах, бросились на гончих и к зайцу. Все эти медленно двигавшиеся охотники-выжлятники с криком: «стой», сбивая собак, борзятники с криком: «ату!», направляя собак, — поскакали по полю. Спокойный Илагин, Николай, Наташа и дядюшка летели, сами не зная, как и куда, видя только собак и зайца и боясь только потерять хоть на мгновение из вида ход травли. Заяц попался матерый и резвый. Вскочив, он не тотчас же поскакал, а повел ушами, прислушиваясь к крику и топоту, раздавшемуся вдруг со всех сторон. Он прыгнул раз десять не быстро, подпуская к себе собак, и, наконец, выбрав направление и поняв опасность, приложил уши и понесся во все ноги. Он лежал на жнивьях, но впереди были зеленя, по которым было топко. Две собаки подозрившего охотника, бывшие ближе всех, первые воззрились и заложились за зайцем; но еще далеко не подвинулись к нему, как из-за них вылетела илагинская красно-пегая Ерза, приблизилась на собаку расстояния, с страшной быстротой наддала, нацелившись на хвост зайца, и, думая, что она схватила его, покатилась кубарем. Заяц выгнул спину и наддал еще шибче. Из-за Ерзы вынеслась широкозадая черно-пегая Милка и быстро стала спеть к зайцу. | “How is it pointing?” asked Nicholas, riding a hundred paces toward the whip who had sighted the hare. But before the whip could reply, the hare, scenting the frost coming next morning, was unable to rest and leaped up. The pack on leash rushed downhill in full cry after the hare, and from all sides the borzois that were not on leash darted after the hounds and the hare. All the hunt, who had been moving slowly, shouted, “Stop!” calling in the hounds, while the borzoi whips, with a cry of “A-tu!”galloped across the field setting the borzois on the hare. The tranquil Ilagin, Nicholas, Natasha, and “Uncle” flew, reckless of where and how they went, seeing only the borzois and the hare and fearing only to lose sight even for an instant of the chase. The hare they had started was a strong and swift one. When he jumped up he did not run at once, but pricked his ears listening to the shouting and trampling that resounded from all sides at once. He took a dozen bounds, not very quickly, letting the borzois gain on him, and, finally having chosen his direction and realized his danger, laid back his ears and rushed off headlong. He had been lying in the stubble, but in front of him was the autumn sowing where the ground was soft. The two borzois of the huntsman who had sighted him, having been the nearest, were the first to see and pursue him, but they had not gone far before Ilagin’s red-spotted Erza passed them, got within a length, flew at the hare with terrible swiftness aiming at his scut, and, thinking she had seized him, rolled over like a ball. The hare arched his back and bounded off yet more swiftly. From behind Erza rushed the broad-haunched, black-spotted Milka and began rapidly gaining on the hare. |
| — Милушка, матушка! — послышался торжествующий крик Николая. Казалось, сейчас ударит Милка и подхватит зайца, но она догнала и пронеслась. Русак отсел. Опять насела красавица Ерза и над самым хвостом русака повисла, как будто примеряясь, как бы не ошибиться теперь, схватить за заднюю ляжку. | “Milashka, dear!” rose Nicholas’ triumphant cry. It looked as if Milka would immediately pounce on the hare, but she overtook him and flew past. The hare had squatted. Again the beautiful Erza reached him, but when close to the hare’s scut paused as if measuring the distance, so as not to make a mistake this time but seize his hind leg. |
| — Ерзынька! сестрица! — послышался плачущий, не свой голос Илагина. Ерза не вняла его мольбам. В тот самый момент, как надо было ждать, что она схватит русака, он вихнул и выкатил на рубеж между зеленями и жнивьем. Опять Ерза и Милка, как дышловая пара, выровнялись и стали спеть к зайцу; на рубеже русаку было легче, собаки не так быстро приближались к нему. | “Erza, darling! Ilagin wailed in a voice unlike his own. Erza did not hearken to his appeal. At the very moment when she would have seized her prey, the hare moved and darted along the balk between the winter rye and the stubble. Again Erza and Milka were abreast, running like a pair of carriage horses, and began to overtake the hare, but it was easier for the hare to run on the balk and the borzois did not overtake him so quickly. |
| — Ругай! Ругаюшка! Чистое дело марш! — закричал в это время еще новый голос, и Ругай, красный горбатый кобель дядюшки, вытягиваясь и выгибая спину, сравнялся с первыми двумя собаками, выдвинулся из-за них, наддал со страшным самоотвержением уже над самым зайцем, сбил его с рубежа на зеленя, еще злей наддал другой раз по грязным зеленям, утопая по колена, и только видно было, как он кубарем, пачкая спину в грязь, покатился с зайцем. Звезда собак окружила его. Через минуту все стояли около столпившихся собак. Один счастливый дядюшка слез и отпазанчил. Потряхивая зайца, чтобы стекала кровь, он тревожно оглядывался, бегая глазами, не находя положения рукам и ногам, и говорил, сам неe зная с кем и что. «Вот это дело марш… вот собак… вот вытянул всех, и тысячных и рублевых — чистое дело марш!» — говорил он, задыхаясь и злобно оглядываясь, как будто ругая кого-то, как будто все были его враги, все его обижали и только теперь, наконец, ему удалось оправдаться. «Вот вам и тысячные — чистое дело марш!» | “Rugay, Rugayushka! That’s it, come on!” came a third voice just then, and “Uncle’s” red borzoi, straining and curving its back, caught up withe the two foremost borzois, pushed ahead of them regardless of the terrible strain, put on speed close to the hare, knocked it off the balk onto the ryefield, again put on speed still more viciously, sinking to his knees in the muddy field, and all one could see was how, muddying his back, he rolled over with the hare. A ring of borzois surrounded him. A moment later everyone had drawn up round the crowd of dogs. Onlye the delighted “Uncle” dismounted, and cut off a pad, shaking the hare for the blood to drip off, and anxiously glancing round with restless eyes while his arms and legs twitched. He spoke without himself knowing whom to or what about. “That’s it, come on! That’s a dog!… There, it has beaten them all, the thousand-ruble as well as the one-ruble borzois. That’s it, come on!” said he, panting and looking wrathfully around as if he were abusing someone, as if they were all his enemies and had insulted him, and only now had he at last succeeded in justifying himself. “There are your thousand-ruble ones…. That’s it, come on!…” |
| — Ругай, на́ пазанку! — говорил он, кидая отрезанную лапку с налипшей землей. | “Rugay, here’s a pad for you!” he said, throwing down the hare’s muddy pad. |
| — Заслужил, чистое дело марш! | “You’ve deserved it, that’s it, come on!” |
| — Она вымахалась, три угонки дала одна, — говорил Николай, тоже не слушая никого и не заботясь о том, слушают его или нет. | “She’d tired herself out, she’d run it down three times by herself,” said Nicholas, also not listening to anyone and regardless of whether he were heard or not. |
| — Да это что же впоперечь! — говорил илагинский стремянный. | “But what is there in running across it like that?” said Ilagin’s groom. |
| — Да как осеклась, так с угонки всякая дворняжка поймает, — говорил в то же время Илагин, красный, насилу переводивший дух от скачки и волнения. В то же время Наташа, не переводя дух, радостно и восторженно визжала так пронзительно, что в ушах звенело. Она этим визгом выражала все то, что выражали и другие охотники своим единовременным разговором. И визг этот был так странен, что она сама должна бы была стыдиться этого дикого визга и все бы должны были удивиться ему, ежели бы это было в другое время. Дядюшка сам второчил русака, ловко и бойко перекинул его через зад лошади, как бы упрекая всех этим перекидыванием, и с таким видом, что он и говорить ни с кем не хочет, сел на своего каурого и поехал прочь. Все, кроме его, грустные и оскорбленные, разъехались и только долго после могли прийти в прежнее притворство равнодушия. Долго еще они поглядывали на красного Ругая, который с испачканной грязью горбатой спиной, побрякивая железкой, с спокойным видом победителя шел рысцой за ногами лошади дядюшки. | “Once she had missed it and turned it away, any mongrel could take it,” Ilagin was saying at the same time, breathless from his gallop and his excitement. At the same moment Natasha, without drawing breath, screamed joyously, ecstatically, and so piercingly that it set everyone’s ear tingling. By that shriek she expressed what the others expressed by all talking at once, and it was so strange that she must herself have been ashamed of so wild a cry and everyone else would have been amazed at it at any other time. “Uncle” himself twisted up the hare, threw it neatly and smartly across his horse’s back as if by that gesture he meant to rebuke everybody, and, with an air of not wishing to speak to anyone, mounted his bay and rode off. The others all followed, dispirited and shamefaced, and only much later were they able to regain their former affectation of indifference. For a long time they continued to look at red Rugay who, his arched back spattered with mud and clanking the ring of his leash, walked along just behind “Uncle’s” horse with the serene air of a conqueror. |
| «Что ж, я такой же, как и все, когда дело не коснется до травли. Ну, а уж тут держись!» — казалось Николаю, что говорил вид этой собаки. | “Well, I am like any other dog as long as it’s not a question of coursing. But when it is, then look out!” his appearance seem to Nicholas to be saying. |
| Когда, долго после, дядюшка подъехал к Николаю и заговорил с ним, Николай был польщен тем, что дядюшка после всего, что было, еще удостоивает говорить с ним. | When, much later, “Uncle” rode up to Nicholas and began talking to him, he felt flattered that, after what had happened, “Uncle” deigned to speak to him. |
| VII | VII |
| Когда ввечеру Илагин распростился с Николаем, Николай оказался на таком далеком расстоянии от дома, что он принял предложение дядюшки оставить охоту, ночевать у него (у дядюшки) в его деревне Михайловке. | Toward evening Ilagin took leave of Nicholas, who found that they were so far from home that he accepted “Uncle’s” offer that the hunting party should spend the night in his little village of Mikhaylovna. |
| — И если бы заехали ко мне — чистое дело марш! — сказал дядюшка, — еще бы того лучше; видите, погода мокрая, — говорил дядюшка, — отдохнули бы, графинечку бы отвезли в дрожках. — Предложение дядюшки было принято, за дрожками послали охотника в Отрадное; а Николай с Наташей и Петей поехали к дядюшке. | “And if you put up at my house that will be better still. That’s it, come on!” said “Uncle.” “You see it’s damp weather, and you could rest, and the little countess could be driven home in a trap.” “Uncle’s” offer was accepted. A huntsman was sent to Otradnoe for a trap, while Nicholas rode with Natasha and Petya to “Uncle’s” house. |
| Человек пять, больших и малых, дворовых мужчин выбежало на парадное крыльцо встречать барина. Десятки женщин, старых, больших и малых, высунулись с заднего крыльца смотреть на подъехавших охотников. Присутствие Наташи, женщины, барыни, верхом, довело любопытство дворовых дядюшки до тех пределов удивления, что многие, не стесняясь ее присутствием, подходили к ней, заглядывали ей в глаза и при ней делали о ней свои замечания, как о показываемом чуде, которое не человек и не может слышать и понимать, что говорят о нем. | Some five male domestic serfs, big and little, rushed out to the front porch to meet their master. A score of women serfs, old and young, as well as children, popped out from the back entrance to have a look at the hunters who were arriving. The presence of Natasha – a woman, a lady, and on horseback – raised the curiosity of the serfs to such a degree that many of them came up to her, stared her in the face, and unabashed by her presence made remarks about her as though she were some prodigy on show and not a human being able to hear or understand what was said about her. |
| — Аринка, глянь-ка, на бочкю сидит! Сама сидит, а подол болтается… Вишь, и рожок! | “Arinka! Look, she sits sideways! There she sits and her skirt dangles…. See, she’s got a little hunting horn!” |
| — Батюшки-светы, ножик-то!.. | “Goodness gracious! See her knife?…” |
| — Вишь, татарка! | “Isn’t she a Tartar!” |
| — Как же ты не перекувырнулась-то? — говорила самая смелая, прямо уж обращаясь к Наташе. | “How is it you didn’t go head over heels?” asked the boldest of all, addressing Natasha directly. |
| Дядюшка слез с лошади у крыльца своего деревянного, заросшего садом домика, и, оглянув своих домочадцев, крикнул повелительно, чтобы лишние отошли и чтобы было сделано все нужное для приема гостей и охоты. | “Uncle” dismounted at the porch of his little wooden house which stood in the midst of an overgrown garden and, after a glance at his retainers, shouted authoritatively that the superfluous ones should take themselves off and that all necessary preparations should be made to receive the guests and the visitors. |
| Все разбежалось. Дядюшка снял Наташу с лошади и за руку провел ее по шатким дощатым ступеням крыльца. В доме, не оштукатуренном, с бревенчатыми стенами, было не очень чисто, — не видно было, чтобы цель живших людей состояла в том, чтобы не было пятен, но не было заметно запущенности. В сенях пахло свежими яблоками и висели волчьи и лисьи шкуры. | The serfs all dispersed. “Uncle” lifted Natasha off her horse and taking her hand led her up the rickety wooden steps of the porch. The house, with its bare, unplastered log walls, was not overclean – it did not seem that those living in it aimed at keeping it spotless – but neither was it noticeably neglected. In the entry there was a smell of fresh apples, and wolf and fox skins hung about. |
| Через переднюю дядюшка провел своих гостей в маленькую залу с складным столом и красными стульями, потом в гостиную с березовым круглым столом и диваном, потом в кабинет с оборванным диваном, истасканным ковром и с портретами Суворова, отца и матери хозяина и его самого в военном мундире. В кабинете слышался сильный запах табаку и собак. | “Uncle” led the visitors through the anteroom into a small hall with a folding table and red chairs, then into the drawing room with a round birchwood table and a sofa, and finally into his private room where there was a tattered sofa, a worn carpet, and portraits of Suvorov, of the host’s father and mother, and of himself in military uniform. The study smelt strongly of tobacco and dogs. |
| В кабинете дядюшка попросил гостей сесть и расположиться как дома, а сам вышел. Ругай с невычистившейся спиной вошел в кабинет и лег на диван, обчищая себя языком и зубами. Из кабинета шел коридор, в котором виднелись ширмы с прорванными занавесками. Из-за ширм слышался женский смех и шепот. Наташа, Николай и Петя разделись и сели на диван. Петя облокотился на руку и тотчас же заснул; Наташа и Николай сидели молча. Лица их горели, они были очень голодны и очень веселы. Они поглядели друг на друга (после охоты, в комнате, Николай уже не считал нужным выказывать свое мужское превосходство перед своей сестрой); Наташа подмигнула брату, и оба удерживались недолго и звонко расхохотались, не успев еще придумать предлога для своего смеха. | “Uncle” asked his visitors to sit down and make themselves at home, and then went out of the room. Rugay, his back still muddy, came into the room and lay down on the sofa, cleaning himself with his tongue and teeth. Leading from the study was a passage in which a partition with ragged curtains could be seen. From behind this came women’s laughter and whispers. Natasha, Nicholas, and Petya took off their wraps and sat down on the sofa. Petya, leaning on his elbow, fell asleep at once. Natasha and Nicholas were silent. Their faces glowed, they were hungry and very cheerful. They looked at one another (now that the hunt was over and they were in the house, Nicholas no longer considered it necessary to show his manly superiority over his sister), Natasha gave him a wink, and neither refrained long from bursting into a peal of ringing laughter even before they had a pretext ready to account for it. |
| Немного погодя дядюшка вошел в казакине, синих панталонах и маленьких сапогах. И Наташа почувствовала, что этот самый костюм, в котором она с удивлением и насмешкой видала дядюшку в Отрадном, — был настоящий костюм, который был ничем не хуже сюртуков и фраков. Дядюшка был тоже весел; он не только не обиделся смеху брата и сестры (ему в голову не могло прийти, чтобы могли смеяться над его жизнию), а сам присоединился к их беспричинному смеху. | After a while “Uncle” came in, in a Cossack coat, blue trousers, and small top boots. And Natasha felt that this costume, the very one she had regarded with surprise and amusement at Otradnoe, was just the right thing and not at all worse than a swallow-tail or frock coat. “Uncle” too was in high spirits and far from being offended by the brother’s and sister’s laughter (it could never enter his head that they might be laughing at his way of life) he himself joined in the merriment. |
| — Вот так графиня молодая — чистое дело марш — другой такой не видывал! — сказал он, подавая одну трубку с длинным чубуком Ростову, а другой короткий, обрезанный чубук закладывая привычным жестом между трех пальцев. | “That’s right, young countess, that’s it, come on! I never saw anyone like her!” said he, offering Nicholas a pipe with a long stem and, with a practiced motion of three fingers, taking down another that had been cut short. |
| — День отъездила, хоть мужчине в пору, и как ни в чем не бывало! | “She’s ridden all day like a man, and is as fresh as ever! |
| Скоро после дядюшки отворила дверь — по звуку ног, очевидно, босая — девка, и в дверь с большим уставленным подносом в руках вошла толстая, румяная, красивая женщина лет сорока, с двойным подбородком и полными румяными губами. Она с гостеприимной представительностью и приветливостью в глазах и каждом движенье оглянула гостей и с ласковой улыбкой почтительно поклонилась им. Несмотря на толщину больше чем обыкновенную, заставлявшую ее выставлять вперед грудь и живот и назад держать голову, женщина эта (экономка дядюшки) ступала чрезвычайно легко. Она подошла к столу, поставила поднос и ловко своими белыми, пухлыми руками сняла и расставила по столу бутылки, закуски и угощенья. Окончив это, она отошла и с улыбкой на лице стала у двери. «Вот она и я! Теперь понимаешь дядюшку?» — сказало Ростову ее появление. Как не понимать: не только Ростов, но и Наташа поняла дядюшку и значение нахмуренных бровей и счастливой самодовольной улыбки, которая чуть морщила его губы в то время, как входила Анисья Федоровна. На подносе были травник, наливки, грибки, лепешечки черной муки на юраге, сотовый мед, мед вареный и шипучий, яблоки, орехи сырые и каленые и орехи в меду. Потом принесено было Анисьей Федоровной и варенье на меду и на сахаре, и ветчина, и курица, только что зажаренная. | Soon after “Uncle’s” reappearance the door was opened, evidently from the sound by a barefooted girl, and a stout, rosy, good-looking woman of about forty, with a double chin and full red lips, entered carrying a large loaded tray. With hospitable dignity and cordiality in her glance and in every motion, she looked at the visitors and, with a pleasant smile, bowed respectfully. In spite of her exceptional stoutness, which caused her to protrude her chest and stomach and throw back her head, this woman (who was “Uncle’s” housekeeper) trod very lightly. She went to the table, set down the tray, and with her plump white hands deftly took from it the bottles and various hors d’oeuvres and dishes and arranged them on the table. When she had finished, she stepped aside and stopped at the door with a smile on her face. “Here I am. I am she! Now do you understand ‘Uncle’?” her expression said to Rostov. How could one help understanding? Not only Nicholas, but even Natasha understood the meaning of his puckered brow and the happy complacent smile that slightly puckered his lips when Anisya Fedorovna entered. On the tray was a bottle of herb wine, different kinds of vodka, pickled mushrooms, rye cakes made with buttermilk, honey in the comb, still mead and sparkling mead, apples, nuts (raw and roasted), and nut-and-honey sweets. Afterwards she brought a freshly roasted chicken, ham, preserves made with honey, and preserves made with sugar. |
| Все это было хозяйства, сбора и варенья Анисьи Федоровны. Все это и пахло, и отзывалось, и имело вкус Анисьи Федоровны. Все отзывалось сочностью, чистотой, белизной и приятной улыбкой. | All this was the fruit of Anisya Fedorovna’s housekeeping, gathered and prepared by her. The smell and taste of it all had a smack of Anisya Fedorovna herself: a savor of juiciness, cleanliness, whiteness, and pleasant smiles. |
| — Покушайте, барышня-графинюшка, — приговаривала она, подавая Наташе то то, то другое. Наташа ела все, и ей показалось, что подобных лепешек на юраге, с таким букетом варений, на меду орехов и такой курицы никогда она нигде не видала и не едала. Анисья Федоровна вышла. Ростов с дядюшкой, запивая ужин вишневой наливкой, разговаривали о прошедшей и о будущей охоте, о Ругае и илагинских собаках. Наташа с блестящими глазами прямо сидела на диване, слушая их. Несколько раз она пыталась разбудить Петю, чтобы дать ему поесть чего-нибудь, но он говорил что-то непонятное, очевидно, не просыпаясь. Наташе так весело было на душе, так хорошо в этой новой для нее обстановке, что она только боялась, что слишком скоро за ней приедут дрожки. После наступившего случайно молчания, как это почти всегда бывает у людей, в первый раз принимающих в своем доме своих знакомых, дядюшка сказал, отвечая на мысль, которая была у его гостей: | “Take this, little Lady-Countess!” she kept saying, as she offered Natasha first one thing and then another. Natasha ate of everything and thought she had never seen or eaten such buttermilk cakes, such aromatic jam, such honey-and-nut sweets, or such a chicken anywhere. Anisya Fedorovna left the room. After supper, over their cherry brandy, Rostov and “Uncle” talked of past and future hunts, of Rugay and Ilagin’s dogs, while Natasha sat upright on the sofa and listened with sparkling eyes. She tried several times to wake Petya that he might eat something, but he only muttered incoherent words without waking up. Natasha felt so lighthearted and happy in these novel surroundings that she only feared the trap would come for her too soon. After a casual pause, such as often occurs when receiving friends for the first time in one’s own house, “Uncle,” answering a thought that was in his visitors’ mind, said: |
| — Так-то вот и доживаю свой век… Умрешь — чистое дело марш! — ничего не останется. Что ж и грешить-то! | “This, you see, is how I am finishing my days… Death will come. That’s it, come on! Nothing will remain. Then why harm anyone?” |
| Лицо дядюшки было очень значительно и даже красиво, когда он говорил это. Ростов невольно вспомнил при этом все, что он хорошего слыхал от отца и соседей о дядюшке. Дядюшка во всем околотке губернии имел репутацию благороднейшего и бескорыстнейшего чудака. Его призывали судить семейные дела, его делали душеприказчиком, ему поверяли тайны, его выбирали в судьи и другие должности, но от общественной службы он всегда упорно отказывался, осень и весну проводя в полях на своем кауром мерине, зиму сидя дома, летом лежа в своем заросшем саду. | “Uncle’s” face was very significant and even handsome as he said this. Involuntarily Rostov recalled all the good he had heard about him from his father and the neighbors. Throughout the whole province “Uncle” had the reputation of being the most honorable and disinterested of cranks. They called him in to decide family disputes, chose him as executor, confided secrets to him, elected him to be a justice and to other posts; but he always persistently refused public appointments, passing the autumn and spring in the fields on his bay gelding, sitting at home in winter, and lying in his overgrown garden in summer. |
| — Что же вы не служите, дядюшка? | “Why don’t you enter the service, Uncle?” |
| — Служил, да бросил. Не гожусь, чистое дело марш, — я ничего не разберу. Это ваше дело, а у меня ума не хватит. Вот насчет охоты другое дело, — это чистое дело марш! Отворите-ка дверь-то, — крикнул он. — Что ж затворили! — Дверь в конце коридора (который дядюшка называл колидор) вела в холостую охотническую: так называлась людская для охотников. Босые ноги быстро зашлепали, и невидимая рука отворила дверь в охотническую. Из коридора ясно стали слышны звуки балалайки, на которой играл, очевидно, какой-нибудь мастер этого дела. Наташа уже давно прислушивалась к этим звукам и теперь вышла в коридор, чтобы слышать их яснее. | “I did once, but gave it up. I am not fit for it. That’s it, come on! I can’t make head or tail of it. That’s for you – I haven’t brains enough. Now, hunting is another matter – that’s it, come on! Open the door, there!” he shouted. “Why have you shut it?” The door at the end of the passage led to the huntsmen’s room, as they called the room for the hunt servants. There was a rapid patter of bare feet, and an unseen hand opened the door into the huntsmen’s room, from which came the clear sounds of a balalayka on which someone, who was evidently a master of the art, was playing. Natasha had been listening to those strains for some time and now went out into the passage to hear better. |
| — Это у меня мой Митька-кучер… Я ему купил хорошую балалайку, люблю, — сказал дядюшка. У дядюшки было заведено, чтобы, когда он приезжает с охоты, в холостой охотнической Митька играл на балалайке. Дядюшка любил слушать эту музыку. | “That’s Mitka, my coachman…. I have got him a good balalayka. I’m fond of it,” said “Uncle.” It was the custom for Mitka to play the balalayka in the huntsmen’s room when “Uncle” returned from the chase. “Uncle” was fond of such music. |
| — Как хорошо! Право, отлично, — сказал Николай с некоторым невольным пренебрежением, как будто ему совестно было признаться в том, что ему очень были приятны эти звуки. | “How good! Really very good!” said Nicholas with some unintentional superciliousness, as if ashamed to confess that the sounds pleased him very much. |
| — Как отлично? — с упреком сказала Наташа, чувствуя тон, которым сказал это брат. — Не отлично, а это прелесть что такое! — Ей так же как грибки, мед и наливки дядюшки казались лучшими в мире, так и эта песня казалась ей в эту минуту верхом музыкальной прелести. | “Very good?” said Natasha reproachfully, noticing her brother’s tone. “Not ‘very good’ it’s simply delicious!” Just as “Uncle’s” pickled mushrooms, honey, and cherry brandy had seemed to her the best in the world, so also that song, at that moment, seemed to her the acme of musical delight. |
| — Еще, пожалуйста, еще, — сказала Наташа в дверь, как только замолкла балалайка. Митька настроил и опять задребезжал Барыню с переборами и перехватами. Дядюшка сидел и слушал, склонив голову набок с чуть заметной улыбкой. Мотив Барыни повторился раз сто. Несколько раз балалайку настраивали, и опять дребезжали те же звуки, и слушателям не наскучивало, а только хотелось еще и еще слышать эту игру. Анисья Федоровна вошла и прислонилась своим тучным телом к притолоке. | “More, please, more!” cried Natasha at the door as soon as the balalayka ceased. Mitka tuned up afresh, and recommenced thrumming the balalayka to the air of My Lady, with trills and variations. “Uncle” sat listening, slightly smiling, with his head on one side. The air was repeated a hundred times. The balalayka was retuned several times and the same notes were thrummed again, but the listeners did not grow weary of it and wished to hear it again and again. Anisya Fedorovna came in and leaned her portly person against the doorpost. |
| — Изволите слушать, графинечка, — сказала она Наташе с улыбкой, чрезвычайно похожей на улыбку дядюшки. — Он у нас славно играет, — сказала она. | “You like listening?” she said to Natasha, with a smile extremely like “Uncle’s.” “That’s a good player of ours,” she added. |
| — Вот в этом колене не то делает, — вдруг с энергическим жестом сказал дядюшка. — Тут рассыпать надо — чистое дело марш — рассыпать. | “He doesn’t play that part right!” said “Uncle” suddenly, with an energetic gesture. “Here he ought to burst out – that’s it, come on! – ought to burst out.” |
| — А вы разве умеете? — спросила Наташа. Дядюшка, не отвечая, улыбнулся. | “Do you play then?” asked Natasha. “Uncle” did not answer, but smiled. |
| — Посмотри-ка, Анисьюшка, что струны-то целы, что ль, на гитаре-то? Давно уж в руки не брал, чистое дело марш! забросил. | “Anisya, go and see if the strings of my guitar are all right. I haven’t touched it for a long time. That’s it – come on! I’ve given it up.” |
| Анисья Федоровна охотно пошла своей легкой поступью исполнить поручение своего господина и принесла гитару. | Anisya Fedorovna, with her light step, willingly went to fulfill her errand and brought back the guitar. |
| Дядюшка, ни на кого не глядя, сдунул пыль, костлявыми пальцами стукнул по крышке гитары, настроил и поправился на кресле. Он взял (несколько театральным жестом, отставив локоть левой руки) гитару повыше шейки и, подмигнув Анисье Федоровне, начал не Барыню, а взял один звучный, чистый аккорд и мерно, спокойно, но твердо начал весьма тихим темпом отделывать известную песню «По у-ли-и-ице мостовой». Враз, в такт с тем степенным весельем (тем самым, которым дышало все существо Анисьи Федоровны), запел в душе у Николая и Наташи мотив песни. Анисья Федоровна закраснелась и, закрывшись платочком, смеясь вышла из комнаты. Дядюшка продолжал чисто, старательно и энергически твердо отделывать песню, изменившимся вдохновенным взглядом глядя на то место, с которого ушла Анисья Федоровна. Чуть-чуть что-то смеялось в его лице, с одной стороны под седым усом, особенно смеялось тогда, когда дальше расходилась песня, ускорялся темп и в местах переборов отрывалось что-то. | Without looking at anyone, “Uncle” blew the dust off it and, tapping the case with his bony fingers, tuned the guitar and settled himself in his armchair. He took the guitar a little above the fingerboard, arching his left elbow with a somewhat theatrical gesture, and, with a wink at Anisya Fedorovna, struck a single chord, pure and sonorous, and then quietly, smoothly, and confidently began playing in very slow time, not My Lady, but the well-known song: Came a maiden down the street. The tune, played with precision and in exact time, began to thrill in the hearts of Nicholas and Natasha, arousing in them the same kind of sober mirth as radiated from Anisya Fedorovna’s whole being. Anisya Fedorovna flushed, and drawing her kerchief over her face went laughing out of the room. “Uncle” continued to play correctly, carefully, with energetic firmness, looking with a changed and inspired expression at the spot where Anisya Fedorovna had just stood. Something seemed to be laughing a little on one side of his face under his gray mustaches, especially as the song grew brisker and the time quicker and when, here and there, as he ran his fingers over the strings, something seemed to snap. |
| — Прелесть, прелесть, дядюшка! еще, еще! — закричала Наташа, как только он кончил. Она, вскочивши с места, обняла дядюшку и поцеловала его. — Николенька, Николенька! — говорила она, оглядываясь на брата и как бы спрашивая его: что же это такое? | “Lovely, lovely! Go on, Uncle, go on!” shouted Natasha as soon as he had finished. She jumped up and hugged and kissed him. “Nicholas, Nicholas!” she said, turning to her brother, as if asking him: “What is it moves me so?” |
| Николаю тоже очень нравилась игра дядюшки. Дядюшка второй раз заиграл песню. Улыбающееся лицо Анисьи Федоровны явилось опять в дверях, и из-за ней еще другие лица. | Nicholas too was greatly pleased by “Uncle’s” playing, and “Uncle” played the piece over again. Anisya Fedorovna’s smiling face reappeared in the doorway and behind hers other faces… |
| За холодной ключевой, Кричит, девица, постой! — | Fetching water clear and sweet, Stop, dear maiden, I entreat- |
| играл дядюшка, сделал опять ловкий перебор, оторвал и шевельнул плечами. | played “Uncle” once more, running his fingers skillfully over the strings, and then he stopped short and jerked his shoulders. |
| — Ну, ну, голубчик, дядюшка, — таким умоляющим голосом застонала Наташа, как будто жизнь ее зависела от этого. Дядюшка встал, и как будто в нем было два человека — один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской. | “Go on, Uncle dear,” Natasha wailed in an imploring tone as if her life depended on it. “Uncle” rose, and it was as if there were two men in him: one of them smiled seriously at the merry fellow, while the merry fellow struck a naive and precise attitude preparatory to a folk dance. |
| — Ну, племянница! — крикнул дядюшка, взмахнув к Наташе рукой, оторвавшей аккорд. | “Now then, niece!” he exclaimed, waving to Natasha the hand that had just struck a chord. |
| Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движенье плечами и стала. | Natasha threw off the shawl from her shoulders, ran forward to face “Uncle,” and setting her arms akimbo also made a motion with her shoulders and struck an attitude. |
| Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, — эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, — этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею. | Where, how, and when had this young countess, educated by an emigree French governess, imbibed from the Russian air she breathed that spirit and obtained that manner which the pas de chale* would, one would have supposed, long ago have effaced? But the spirit and the movements were those inimitable and unteachable Russian ones that “Uncle” had expected of her. As soon as she had struck her pose, and smiled triumphantly, proudly, and with sly merriment, the fear that had at first seized Nicholas and the others that she might not do the right thing was at an end, and they were already admiring her. |
| *The French shawl dance. | |
| Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять все то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке. | She did the right thing with such precision, such complete precision, that Anisya Fedorovna, who had at once handed her the handkerchief she needed for the dance, had tears in her eyes, though she laughed as she watched this slim, graceful countess, reared in silks and velvets and so different from herself, who yet was able to understand all that was in Anisya and in Anisya’s father and mother and aunt, and in every Russian man and woman. |
| — Ну, графинечка, чистое дело марш! — радостно смеясь, сказал дядюшка, окончив пляску. — Ай да племянница! Вот только бы муженька тебе молодца выбрать, чистое дело марш! | “Well, little countess; that’s it – come on!” cried “Uncle,” with a joyous laugh, having finished the dance. “Well done, niece! Now a fine young fellow must be found as husband for you. That’s it – come on!” |
| — Уж выбран, — сказал, улыбаясь Николай. | “He’s chosen already,” said Nicholas smiling. |
| — О? — сказал удивленно дядюшка, глядя вопросительно на Наташу. Наташа с счастливой улыбкой утвердительно кивнула головой. | “Oh?” said “Uncle” in surprise, looking inquiringly at Natasha, who nodded her head with a happy smile. |
| — Еще какой! — сказала она. Но как только она сказала это, другой, новый строй мыслей и чувств поднялся в ней. «Что́ значила улыбка Николая, когда он сказал: „уж выбран“? Рад он этому или не рад? Он как будто думает, что мой Болконский не одобрил бы, не понял бы этой нашей радости. Нет, он бы все понял. Где он теперь?» — подумала Наташа, и лицо ее вдруг стало серьезно. Но это продолжалось только одну секунду. «Не думать, не сметь думать об этом», — сказала она себе и, улыбаясь, подсела опять к дядюшке, прося его сыграть еще что-нибудь. | “And such a one!” she said. But as soon as she had said it a new train of thoughts and feelings arose in her. “What did Nicholas’ smile mean when he said ‘chosen already’? Is he glad of it or not? It is as if he thought my Bolkonski would not approve of or understand our gaiety. But he would understand it all. Where is he now?” she thought, and her face suddenly became serious. But this lasted only a second. “Don’t dare to think about it,” she said to herself, and sat down again smilingly beside “Uncle,” begging him to play something more. |
| Дядюшка сыграл еще песню и вальс; потом, помолчав, прокашлялся и запел свою любимую охотницкую песню: | “Uncle” played another song and a valse; then after a pause he cleared his throat and sang his favorite hunting song: |
| Как со вечера пороша Выпадала хороша… | As ’twas growing dark last night Fell the snow so soft and light… |
| Дядюшка пел так, как поет народ, с тем полным и наивным убеждением, что в песне все значение заключается только в словах, что напев сам собой приходит и что отдельного напева не бывает, а что напев — так только, для складу. От этого-то этот бессознательный напев, как бывает напев птицы, и у дядюшки был необыкновенно хорош. Наташа была в восторге от пения дядюшки. Она решила, что не будет больше учиться на арфе, а будет играть только на гитаре. Она попросила у дядюшки гитару и тотчас же подобрала аккорды к песне. | “Uncle” sang as peasants sing, with full and naive conviction that the whole meaning of a song lies in the words and that the tune comes of itself, and that apart from the words there is no tune, which exists only to give measure to the words. As a result of this the unconsidered tune, like the song of a bird, was extraordinarily good. Natasha was in ecstasies over “Uncle’s” singing. She resolved to give up learning the harp and to play only the guitar. She asked “Uncle” for his guitar and at once found the chords of the song. |
| В десятом часу за Наташей и Петей приехали линейка, дрожки и трое верховых, посланных отыскивать их. Граф и графиня не знали, где они, и очень беспокоились, как сказал посланный. | After nine o’clock two traps and three mounted men, who had been sent to look for them, arrived to fetch Natasha and Petya. The count and countess did not know where they were and were very anxious, said one of the men. |
| Петю снесли и положили, как мертвое тело, в линейку; Наташа с Николаем сели в дрожки. Дядюшка укутывал Наташу и прощался с ней с совершенно новой нежностью. Он пешком проводил их до моста, который надо было объехать вброд, и велел с фонарями ехать вперед охотникам. | Petya was carried out like a log and laid in the larger of the two traps. Natasha and Nicholas got into the other. “Uncle” wrapped Natasha up warmly and took leave of her with quite a new tenderness. He accompanied them on foot as far as the bridge that could not be crossed, so that they had to go round by the ford, and he sent huntsmen to ride in front with lanterns. |
| — Прощай, племянница дорогая! — крикнул из темноты его голос, не тот, который знала прежде Наташа, а тот, который пел: «Как со вечера пороша». | “Good-by, dear niece,” his voice called out of the darkness – not the voice Natasha had known previously, but the one that had sung As ’twas growing dark last night. |
| В деревне, которую проезжали, были красные огоньки и весело пахло дымом. | In the village through which they passed there were red lights and a cheerful smell of smoke. |
| — Что за прелесть этот дядюшка! — сказала Наташа, когда они выехали на большую дорогу. | “What a darling Uncle is!” said Natasha, when they had come out onto the highroad. |
| — Да, — сказал Николай. — Тебе не холодно? | “Yes,” returned Nicholas. “You’re not cold?” |
| — Нет, мне отлично, отлично. Мне так хорошо, — с недоумением даже сказала Наташа. Они долго молчали. | “No. I’m quite, quite all right. I feel so comfortable!” answered Natasha, almost perplexed by her feelings. They remained silent a long while. |
| Ночь была темная и сырая. Лошади не видны были; только слышно было, как они шлепали по невидной грязи. | The night was dark and damp. They could not see the horses, but only heard them splashing through the unseen mud. |
| Что делалось в этой детски восприимчивой душе, так жадно ловившей и усвоивавшей все разнообразнейшие впечатления жизни? Как это все укладывалось в ней? Но она была очень счастлива. Уже подъезжая к дому, она вдруг запела мотив песни: «Как со вечера пороша», мотив, который она ловила всю дорогу и, наконец, поймала. | What was passing in that receptive childlike soul that so eagerly caught and assimilated all the diverse impressions of life? How did they all find place in her? But she was very happy. As they were nearing home she suddenly struck up the air of As ’twas growing dark last night – the tune of which she had all the way been trying to get and had at last caught. |
| — Поймала? — сказал Николай. | “Got it?” said Nicholas. |
| — Ты о чем думал теперь, Николенька? — спросила Наташа. Они любили это спрашивать друг у друга. | “What were you thinking about just now, Nicholas?” inquired Natasha. They were fond of asking one another that question. |
| — Я? — сказал Николай, вспоминая. — Вот видишь ли, сначала я думал, что Ругай, красный кобель, похож на дядюшку и что ежели бы он был человек, то он дядюшку все бы держал у себя, ежели не за скачку, так за лады, все бы держал. Как он ладен, дядюшка! Не правда ли? Ну, а ты? | “I?” said Nicholas, trying to remember. “Well, you see, first I thought that Rugay, the red hound, was like Uncle, and that if he were a man he would always keep Uncle near him, if not for his riding, then for his manner. What a good fellow Uncle is! Don’t you think so?… Well, and you?” |
| — Я? Постой, постой. Да, я думала сначала, что вот мы едем и думаем, что мы едем домой, а мы Бог знает куда едем в этой темноте, и вдруг приедем и увидим, что мы не в Отрадном, а в волшебном царстве. А потом еще я думала… Нет, ничего больше. | “I? Wait a bit, wait…. Yes, first I thought that we are driving along and imagining that we are going home, but that heaven knows where we are really going in the darkness, and that we shall arrive and suddenly find that we are not in Otradnoe, but in Fairyland. And then I thought… No, nothing else.” |
| — Знаю, верно, про него думала, — сказал Николай, улыбаясь, как узнала Наташа по звуку его голоса. | “I know, I expect you thought of him,” said Nicholas, smiling as Natasha knew by the sound of his voice. |
| — Нет, — отвечала Наташа, хотя действительно она вместе с тем думала и про князя Андрея, и про то, как бы ему понравился дядюшка. — А еще я все повторяю, всю дорогу повторяю: как Анисьюшка хорошо выступала, хорошо… — сказала Наташа. И Николай услыхал ее звонкий, беспричинный, счастливый смех. | “No,” said Natasha, though she had in reality been thinking about Prince Andrew at the same time as of the rest, and of how he would have liked “Uncle.” “And then I was saying to myself all the way, ‘How well Anisya carried herself, how well!’” And Nicholas heard her spontaneous, happy, ringing laughter. |
| — А знаешь, — вдруг сказала она, — я знаю, что никогда уже я не буду так счастлива, спокойна, как теперь. | “And do you know,” she suddenly said, “I know that I shall never again be as happy and tranquil as I am now.” |
| — Вот вздор, глупости, вранье, — сказал Николай и подумал: «Что за прелесть эта моя Наташа! Такого другого друга у меня нет и не будет. Зачем ей выходить замуж? Всё бы с ней ездили!» | “Rubbish, nonsense, humbug!” exclaimed Nicholas, and he thought: “How charming this Natasha of mine is! I have no other friend like her and never shall have. Why should she marry? We might always drive about together! |
| «Экая прелесть этот Николай!» — думала Наташа. | “What a darling this Nicholas of mine is!” thought Natasha. |
| — А! еще огонь в гостиной, — сказала она, указывая на окна дома, красиво блестевшие в мокрой, бархатной темноте ночи. | “Ah, there are still lights in the drawingroom!” she said, pointing to the windows of the house that gleamed invitingly in the moist velvety darkness of the night. |
| VIII | VIII |
| Граф Илья Андреич вышел из предводителей, потому что эта должность была сопряжена с слишком большими расходами. Но дела его все не поправлялись. Часто Наташа и Николай видели тайные, беспокойные переговоры родителей и слышали толки о продаже богатого родового ростовского дома и подмосковной. Без предводительства не нужно было иметь такого большого приема, и отрадненская жизнь велась тише, чем в прежние года; но огромный дом и флигель все-таки были полны народом, за стол все так же садилось больше двадцати человек. Всё это были свои, обжившиеся в доме люди, почти члены семейства, или такие, которые, казалось, необходимо должны были жить в доме графа. Такие были Диммлер-музыкант с женой, Иогель — танцевальный учитель с семейством, старушка барышня Белова, жившая в доме, и еще многие другие: учителя Пети, бывшая гувернантка барышень и просто люди, которым лучше или выгоднее было жить у графа, чем дома. Не было такого большого приезда, как прежде, но ход жизни велся тот же, без которого не могли граф с графиней представить себе жизни. Та же была, еще увеличенная Николаем, охота, те же пятьдесят лошадей и пятнадцать кучеров на конюшне; те же дорогие друг другу подарки в именины и торжественные, на весь уезд обеды; те же графские висты и бостоны, за которыми он, распуская веером всем на вид карты, давал себя каждый день на сотни обыгрывать соседям, смотревшим на право составлять партию графа Ильи Андреича, как на самую выгодную аренду. | Count Ilya Rostov had resigned the position of Marshal of the Nobility because it involved him in too much expense, but still his affairs did not improve. Natasha and Nicholas often noticed theire parents conferring together anxiously and privately and heard suggestions of selling the fine ancestral Rostov house and estate near Moscow. It was not necessary to entertain so freely as when the count had been Marshal, and life at Otradnoe was quieter than in former years, but still the enormous house and its lodges were full of people and more than twenty sat down to table every day. These were all their own people who had settled down in the house almost as members of the family, or persons who were, it seemed, obliged to live in the count’s house. Such were Dimmler the musician and his wife, Vogel the dancing master and his family, Belova, an old maiden lady, an inmate of the house, and many others such as Petya’s tutors, the girls’ former governess, and other people who simply found it preferable and more advantageous to live in the count’s house than at home. They had not as many visitors as before, but the old habits of life without which the count and countess could not conceive of existence remained unchanged. There was still the hunting establishment which Nicholas had even enlarged, the same fifty horses and fifteen grooms in the stables, the same expensive presents and dinner parties to the whole district on name days; there were still the count’s games of whiste and boston, at which – spreading out his cards so that everybody could see them – he let himself be plundered of hundreds of rubles every day by his neighbors, who looked upon an opportunity to play a rubber with Count Rostov as a most profitable source of income. |
| Граф, как в огромных тенетах, ходил в своих делах, стараясь не верить тому, что он запутался, и с каждым шагом все более и более запутываясь и чувствуя себя не в силах ни разорвать сети, опутавшие его, ни осторожно, терпеливо приняться распутывать их. Графиня любящим сердцем чувствовала, что дети ее разоряются, что граф не виноват, что он не может быть не таким, какой он есть, что он сам страдает (хотя и скрывает это) от сознания своего и детского разорения, и искала средств помочь делу. С ее женской точки зрения представлялось только одно средство — женитьба Николая на богатой невесте. Она чувствовала, что это была последняя надежда и что если Николай откажется от партии, которую она нашла ему, надо будет навсегда проститься с возможностью поправить дела. Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных матери и отца, с детства известная Ростовым, и теперь богатая невеста по случаю смерти последнего из ее братьев. | The count moved in his affairs as in a huge net, trying not to believe that he was entangled but becoming more and more so at every step, and feeling too feeble to break the meshes or to set to work carefully and patiently to disentangle them. The countess, with her loving heart, felt that her children were being ruined, that it was not the count’s fault for he could not help being what he was – that (though he tried to hide it) he himself suffered from the consciousness of his own and his children’s ruin, and she tried to find means of remedying the position. From her feminine point of view she could see only one solution, namely, for Nicholas to marry a rich heiress. She felt this to be their last hope and that if Nicholas refused the match she had found for him, she would have to abandon the hope of ever getting matters right. This match was with Julie Karagina, the daughter of excellent and virtuous parents, a girl the Rostovs had known from childhood, and who had now become a wealthy heiress through the death of the last of her brothers. |
| Графиня писала прямо к Карагиной в Москву, предлагая ей брак ее дочери с своим сыном, и получила от нее благоприятный ответ. Карагина отвечала, что она с своей стороны согласна, что все будет зависеть от склонности ее дочери. Карагина приглашала Николая приехать в Москву. | The countess had written direct to Julie’s mother in Moscow suggesting a marriage between their children and had received a favorable answer from her. Karagina had replied that for her part she was agreeable, and everything depend on her daughter’s inclination. She invited Nicholas to come to Moscow. |
| Несколько раз, со слезами на глазах, графиня говорила сыну, что теперь, когда обе дочери ее пристроены, — ее единственное желание состоит в том, чтобы видеть его женатым. Она говорила, что легла бы в гроб спокойно, ежели бы это было. Потом говорила, что у нее есть прекрасная девушка на примете, и выпытывала его мнение насчет женитьбы. | Several times the countess, with tears in her eyes, told her son that now both her daughters were settled, her only wish was to see him married. She said she could lie down in her grave peacefully if that were accomplished. Then she told him that she knew of a splendid girl and tried to discover what he thought about marriage. |
| В других разговорах она хвалила Жюли и советовала Николаю съездить в Москву на праздники повеселиться. Николай догадывался, к чему клонились разговоры его матери, и в один из таких разговоров вызвал ее на полную откровенность. Она высказала ему, что вся надежда поправления дела основана теперь на его женитьбе на Карагиной. | At other times she praised Julie to him and advised him to go to Moscow during the holidays to amuse himself. Nicholas guessed what his mother’s remarks were leading to and during one of these conversations induced her to speak quite frankly. She told him that her only hope of getting their affairs disentangled now lay in his marrying Julie Karagina. |
| — Что ж, ежели бы я любил девушку без состояния, неужели вы потребовали бы, maman, чтоб я пожертвовал чувством и честью для состояния? — спросил он у матери, не понимая жестокости своего вопроса и желая только выказать свое благородство. | “But, Mamma, suppose I loved a girl who has no fortune, would you expect me to sacrifice my feelings and my honor for the sake of money?” he asked his mother, not realizing the cruelty of his question and only wishing to show his noble-mindedness. |
| — Нет, ты меня не понял, — сказала мать, не зная, как оправдаться. — Ты меня не понял, Николенька. Я желаю твоего счастья, — прибавила она и почувствовала, что она говорит неправду, что она запуталась. Она заплакала. | “No, you have not understood me,” said his mother, not knowing how to justify herself. “You have not understood me, Nikolenka. It is your happiness I wish for,” she added, feeling that she was telling an untruth and was becoming entangled. She began to cry. |
| — Маменька, не плачьте, а только скажите мне, что вы этого хотите, и вы знаете, что я всю жизнь свою, все отдам для того, чтобы вы были спокойны, — сказал Николай. — Я всем пожертвую для вас, даже своим чувством. | “Mamma, don’t cry! Only tell me that you wish it, and you know I will give my life, anything, to put you at ease,” said Nicholas. “I would sacrifice anything for you – even my feelings.” |
| Но графиня не так хотела поставить вопрос: она не хотела жертвы от своего сына, она сама бы хотела жертвовать ему. | But the countess did not want the question put like that: she did not want a sacrifice from her son, she herself wished to make a sacrifice for him. |
| — Нет, ты меня не понял, не будем говорить, — сказала она, утирая слезы. | “No, you have not understood me, don’t let us talk about it,” she replied, wiping away her tears. |
| «Да, может быть, я и люблю бедную девушку, — говорил сам себе бедный Николай, — что ж, мне пожертвовать чувством и честью для состояния? Удивляюсь, как маменька могла сказать мне это. Оттого что Соня бедна, — думал он, — так я и не могу любить ее, не могу отвечать на ее верную, преданную любовь? А уж наверное я с нею буду счастливее, чем с какой-нибудь куклой Жюли. Я не могу приказывать своему чувству, — говорил он сам себе. — Ежели я люблю Соню, то чувство мое сильнее и выше всего для меня». | “Maybe I do love a poor girl,” said Nicholas to himself. “Am I to sacrifice my feelings and my honor for money? I wonder how Mamma could speak so to me. Because Sonya is poor I must not love her,” he thought, “must not respond to her faithful, devoted love? Yet I should certainly be happier with her than with some doll-like Julie. I can always sacrifice my feelings for my family’s welfare,” he said to himself, “but I can’t coerce my feelings. If I love Sonya, that feeling is for me stronger and higher than all else.” |
| Николай не поехал в Москву, графиня не возобновляла с ним разговора о женитьбе и с грустью, а иногда и с озлоблением видела признаки все большего и большего сближения между своим сыном и бесприданной Соней. Она упрекала себя за то, что не могла не ворчать, не придираться к Соне, часто без причины останавливая ее, ворча на нее и называя ее «вы, моя милая». Более всего добрая графиня за то и сердилась на Соню, что эта бедная черноглазая племянница была так кротка, так добра, так преданно-благодарна своим благодетелям и так верно, неизменно, с самоотвержением влюблена в Николая, что нельзя было ни в чем упрекнуть ее. | Nicholas did not go to Moscow, and the countess did not renew the conversation with him about marriage. She saw with sorrow, and sometimes with exasperation, symptoms of a growing attachment between her son and the portionless Sonya. Though she blamed herself for it, she could not refrain from grumbling at and worrying Sonya, often pulling her up without reason, addressing her stiffly as “my dear,” and using the formal “you” instead of the intimate “thou” in speaking to her. The kindhearted countess was the more vexed with Sonya because that poor, dark-eyed niece of hers was so meek, so kind, so devotedly grateful to her benefactors, and so faithfully, unchangingly, and unselfishly in love with Nicholas, that there were no grounds for finding fault with her. Akirill.com |
| Николай доживал у родных свой срок отпуска. От жениха князя Андрея получено было четвертое письмо, из Рима, в котором он писал, что он уже давно бы был на пути в Россию, ежели бы неожиданно в теплом климате не открылась его рана, что заставляет его отложить свой отъезд до начала будущего года. Наташа была так же влюблена в своего жениха, так же успокоена этою любовью и так же восприимчива ко всем радостям жизни; но в конце четвертого месяца разлуки с ним на нее начали находить минуты грусти, против которой она не могла бороться. Ей жалко было самое себя, жалко было, что она так даром, ни для кого, пропадала все это время, в продолжение которого она чувствовала себя столь способной любить и быть любимой. | Nicholas was spending the last of his leave at home. A fourth letter had come from Prince Andrew, from Rome, in which he wrote that he would have been on his way back to Russia long ago had not his wound unexpectedly reopened in the warm climate, which obliged him to defer his return till the beginning of the new year. Natasha was still as much in love with her betrothed, found the same comfort in that love, and was still as ready to throw herself into all the pleasures of life as before; but at the end of the fourth month of their separation she began to have fits of depression which she could not master. She felt sorry for herself: sorry that she was being wasted all this time and of no use to anyone – while she felt herself so capable of loving and being loved. |
| В доме Ростовых было невесело. | Things were not cheerful in the Rostovs’ home. |
| IX | IX |
| Пришли святки, и, кроме парадной обедни, кроме торжественных и скучных поздравлений соседей и дворовых, кроме надетых на всех новых платьев, не было ничего особенного, ознаменовывающего святки, а в безветренном двадцатиградусном морозе, в ярком, ослепляющем солнце днем и в звездном зимнем свете ночью чувствовалась потребность какого-нибудь ознаменования этого времени. | Christmas came and except for the ceremonial Mass, the solemn and wearisome Christmas congratulations from neighbors and servants, and the new dresses everyone put on, there were no special festivities, though the calm frost of twenty degrees Reaumur, the dazzling sunshine by day, and the starlight of the winter nights seemed to call for some special celebration of the season. |
| На третий день праздника, после обеда, все домашние разошлись по своим комнатам. Было самое скучное время дня. Николай, ездивший утром к соседям, заснул в диванной. Старый граф отдыхал в своем кабинете. В гостиной за круглым столом сидела Соня, срисовывая узор. Графиня раскладывала карты. Настасья Ивановна, шут, с печальным лицом сидел у окна с двумя старушками. Наташа вошла в комнату, подошла к Соне, посмотрела, что она делает, потом подошла к матери и молча остановилась. | On the third day of Christmas week, after the midday dinner, all the inmates of the house dispersed to various rooms. It was the dullest time of the day. Nicholas, who had been visiting some neighbors that morning, was asleep on the sitting-room sofa. The old count was resting in his study. Sonya sat in the drawing room at the round table, copying a design for embroidery. The countess wase playing patience. Nastasya Ivanovna the buffoon sat with a sad face at the window with two old ladies. Natasha came into the room, went up to Sonya, glanced at what she was doing, and then went up to her mother and stood without speaking. |
| — Что ты ходишь, как бесприютная? — сказала ей мать. — Что тебеe надо? | “Why are you wandering about like an outcast?” asked her mother. “What do you want?” |
| — Его мне надо… сейчас, сию минуту мне его надо, — сказала Наташа, блестя глазами и не улыбаясь. Графиня подняла голову и пристально посмотрела на дочь. | “Him… I want him… now, this minute! I want him!” said Natasha, with glittering eyes and no sign of a smile. The countess lifted her head and looked attentively at her daughter. |
| — Не смотрите на меня, мама, неe смотрите, я сейчас заплачу. | “Don’t look at me, Mamma! Don’t look; I shall cry directly.” |
| — Садись, посиди со мной, — сказала графиня. | “Sit down with me a little,” said the countess. |
| — Мама, мне его надо. За что я так пропадаю, мама?.. — Голос ее оборвался, слезы брызнули из глаз, и она, чтобы скрыть их, быстро повернулась и вышла из комнаты. Она вышла в диванную, постояла, подумала и пошла в девичью. Там старая горничная ворчала на молодую девушку, запыхавшуюся, с холода прибежавшую с дворни. | “Mamma, I want him. Why should I be wasted like this, Mamma?” Her voice broke, tears gushed from her eyes, and she turned quickly to hide them and left the room. She passed into the sitting room, stood there thinking awhile, and then went into the maids’ room. There an old maidservant was grumbling at a young girl who stood panting, having just run in through the cold from the serfs’ quarters. |
| — Будет играть-то, — говорила старуха, — на все время есть. | “Stop playing – there’s a time for everything,” said the old woman. |
| — Пусти ее, Кондратьевна, — сказала Наташа. — Иди, Мавруша, иди. | “Let her alone, Kondratevna,” said Natasha. “Go, Mavrushka, go.” |
| И, отпустив Маврушу, Наташа через залу пошла в переднюю. Старик и два молодые лакея играли в карты. Они прервали игру и встали при входе барышни. «Что бы мне с ними сделать?» — подумала Наташа. | Having released Mavrushka, Natasha crossed the dancing hall and went to the vestibule. There an old footman and two young ones were playing cards. They broke off and rose as she entered. “What can I do with them?” thought Natasha. |
| — Да, Никита, сходи, пожалуйста… — «куда бы мне его послать?» — Да, сходи на дворню и принеси, пожалуйста, петуха; да, а ты, Миша, принеси овса. | “Oh, Nikita, please go… where can I send him?… Yes, go to the yard and fetch a fowl, please, a cock, and you, Misha, bring me some oats.” |
| — Немного овса прикажете? — весело и охотно сказал Миша. | “Just a few oats?” said Misha, cheerfully and readily. |
| — Иди, иди скорее, — подтвердил старик. | “Go, go quickly,” the old man urged him. |
| — Федор, а ты мелу мне достань. | “And you, Theodore, get me a piece of chalk.” |
| Проходя мимо буфета, она велела подавать самовар, хотя это было вовсе не время. | On her way past the butler’s pantry she told them to set a samovar, though it was not at all the time for tea. |
| Буфетчик Фока был самый сердитый человек из всего дома. Наташа над ним любила пробовать свою власть. Он не поверил ей и пошел спросить, правда ли? | Foka, the butler, was the most ill-tempered person in the house. Natasha liked to test her power over him. He distrusted the order and asked whether the samovar was really wanted. |
| — Уж эта барышня! — сказал Фока, притворно хмурясь на Наташу. | “Oh dear, what a young lady!” said Foka, pretending to frown at Natasha. |
| Никто в доме не рассылал столько людей и не давал им столько работы, как Наташа. Она не могла равнодушно видеть людей, чтобы не послать их куда-нибудь. Она как будто пробовала, не рассердится ли, не надуется ли на нее кто из них, но ничьих приказаний люди не любили так исполнять, как Наташиных. «Что бы мне сделать? Куда бы мне пойти?» — думала Наташа, медленно идя по коридору. | No one in the house sent people about or gave them as much trouble as Natasha did. She could not see people unconcernedly, but had to send them on some errand. She seemed to be trying whether any of them would get angry or sulky with her; but the serfs fulfilled no one’s orders so readily as they did hers. “What can I do, where can I go?” thought she, as she went slowly along the passage. |
| — Настасья Ивановна, что от меня родится? — спросила она шута, который в своей куцавейке шел навстречу ей. | “Nastasya Ivanovna, what sort of children shall I have?” she asked the buffoon, who was coming toward her in a woman’s jacket. |
| — От тебя блохи, стрекозы, кузнецы, — отвечал шут. | “Why, fleas, crickets, grasshoppers,” answered the buffoon. |
| «Боже мой, Боже мой, все одно и то же! Ах, куда бы мне деваться? Что бы мне с собой сделать?» И она быстро, застучав ногами, побежала по лестнице к Иогелю, который с женой жил в верхнем этаже. У Иогеля сидели две гувернантки, на столе стояли тарелки с изюмом, грецкими и миндальными орехами. Гувернантки разговаривали о том, где дешевле жить, в Москве или в Одессе. Наташа присела, послушала их разговор с серьезным, задумчивым лицом и встала. | “O Lord, O Lord, it’s always the same! Oh, where am I to go? What am I to do with myself?” And tapping with her heels, she ran quickly upstairs to see Vogel and his wife who lived on the upper story. Two governesses were sitting with the Vogels at a table, on which were plates of raisins, walnuts, and almonds. The governesses were discussing whether it was cheaper to live in Moscow or Odessa. Natasha sat down, listened to their talk with a serious and thoughtful air, and then got up again. |
| — Остров Мадагаскар, — проговорила она. — Ма-да-гас-кар, — повторила она отчетливо каждый слог и, не отвечая на вопросы m-me Schoss о том, что она говорит, вышла из комнаты. | “The island of Madagascar,” she said, “Ma-da-gas-car,” she repeated, articulating each syllable distinctly, and, not replying to Madame Schoss who asked her what she was saying, she went out of the room. |
| Петя, брат ее, был тоже наверху: он с своим дядькой устраивал фейерверк, который намеревался пустить ночью. | Her brother Petya was upstairs too; with the man in attendance on him he was preparing fireworks to let off that night. |
| — Петя! Петька! — закричала она ему. — Вези меня вниз. — Петя подбежал к ней и подставил спину. Она вскочила на него, обхватив его шею руками, и он, подпрыгивая, побежал с ней. — Нет, не надо… остров Мадагаскар, — проговорила она и, соскочив с него, пошла вниз. | “Petya! Petya!” she called to him. “Carry me downstairs.” Petya ran up and offered her his back. She jumped on it, putting her arms round his neck, and he pranced along with her. “No, don’t… the island of Madagascar!” she said, and jumping off his back she went downstairs. |
| Как будто обойдя свое царство, испытав свою власть и убедившись, что все покорны, но что все-таки скучно, Наташа пошла в залу, взяла гитару, села в темный угол за шкапчик и стала в басу перебирать струны, выделывая фразу, которую она запомнила из одной оперы, слышанной в Петербурге вместе с князем Андреем. Для посторонних слушателей у нее на гитаре выходило что-то, не имевшее никакого смысла, но в ее воображении из-за этих звуков воскресал целый ряд воспоминаний. Она сидела за шкапчиком, устремив глаза на полосу света, падавшую из буфетной двери, слушала себя и вспоминала. Она находилась в состоянии воспоминания. | Having as it were reviewed her kingdom, tested her power, and made sure that everyone was submissive, but that all the same it was dull, Natasha betook herself to the ballroom, picked up her guitar, sat down in a dark corner behind a bookcase, and began to run her fingers over the strings in the bass, picking out a passage she recalled from an opera she had heard in Petersburg with Prince Andrew. What she drew from the guitar would have had no meaning for other listeners, but in her imagination a whole series of reminiscences arose from those sounds. She sat behind the bookcase with her eyes fixed on a streak of light escaping from the pantry door and listened to herself and pondered. She was in a mood for brooding on the past. |
| Соня прошла в буфет с рюмкой через залу. Наташа взглянула на нее, на щель в буфетной двери, и ей показалось, что она вспоминает то, что из буфетной двери в щель падал свет и что Соня прошла с рюмкой. «Да и это было точь-в-точь так же», — подумала Наташа. | Sonya passed to the pantry with a glass in her hand. Natasha glanced at her and at the crack in the pantry door, and it seemed to her that she remembered the light failing through that crack once before and Sonya passing with a glass in her hand. “Yes it was exactly the same,” thought Natasha. |
| — Соня, что это? — крикнула Наташа, перебирая пальцами на толстой струне. | “Sonya, what is this?” she cried, twanging a thick string. |
| — Ах, ты тут! — вздрогнув, сказала Соня, подошла и прислушалась. — Не знаю. Буря? — сказала она робко, боясь ошибиться. | “Oh, you are there!” said Sonya with a start, and came near and listened. “I don’t know. A storm?” she ventured timidly, afraid of being wrong. |
| «Ну, вот точно так же она вздрогнула, точно так же подошла и робко улыбнулась тогда, когда это уж было, — подумала Наташа, — и точно так же… я подумала, что в ней чего-то недостает». | “There! That’s just how she started and just how she came up smiling timidly when all this happened before,” thought Natasha, “and in just the same way I thought there was something lacking in her.” |
| — Нет, это хор из «Водоноса», слышишь? — И Наташа допела мотив хора, чтобы дать его понять Соне. | “No, it’s the chorus from The Water-Carrier, listen! ” and Natasha sang the air of the chorus so that Sonya should catch it. |
| — Ты куда ходила? — спросила Наташа. | “Where were you going?” she asked. |
| — Воду в рюмке переменить. Я сейчас дорисую узор. | “To change the water in this glass. I am just finishing the design.” |
| — Ты всегда занята, а я вот не умею, — сказала Наташа. — А Николенька где? | “You always find something to do, but I can’t,” said Natasha. “And where’s Nicholas?” |
| — Спит, кажется. | “Asleep, I think.” |
| — Соня, ты поди разбуди его, — сказала Наташа. — Скажи, что я его зову петь. — Она посидела, подумала о том, что это значит, что все это было, и, не разрешив этого вопроса и нисколько не сожалея о том, опять в воображении своем перенеслась к тому времени, когда она была с ним вместе и он влюбленными глазами смотрел на нее. | “Sonya, go and wake him,” said Natasha. “Tell him I want him to come and sing.” She sat awhile, wondering what the meaning of it all having happened before could be, and without solving this problem, or at all regretting not having done so, she again passed in fancy to the time when she was with him and he was looking at her with a lover’s eyes. |
| «Ах, поскорее бы он приехал. Я так боюсь, что этого не будет! А главное: я стареюсь, вот что! Уже не будет того, что теперь есть во мне. А может быть, он нынче приедет, сейчас приедет. Может быть, он приехал и сидит там в гостиной. Может быть, он вчера еще приехал и я забыла». Она встала, положила гитару и пошла в гостиную. Все домашние, учителя, гувернантки и гости сидели уж за чайным столом. Люди стояли вокруг стола, — а князя Андрея не было, и была все прежняя привычная жизнь. | “Oh, if only he would come quicker! I am so afraid it will never be! And, worst of all, I am growing old – that’s the thing! There won’t then be in me what there is now. But perhaps he’ll come today, will come immediately. Perhaps he has come and is sitting in the drawing room. Perhaps he came yesterday and I have forgotten it.” She rose, put down the guitar, and went to the drawing room. All the domestic circle, tutors, governesses, and guests, were already at the tea table. The servants stood round the table – but Prince Andrew was not there and life was going on as before. |
| — А, вот она, — сказал Илья Андреич, увидав вошедшую Наташу. — Ну, садись ко мне. — Но Наташа остановилась подле матери, оглядываясь кругом, как будто она искала чего-то. | “Ah, here she is!” said the old count, when he saw Natasha enter. “Well, sit down by me.” But Natasha stayed by her mother and glanced round as if looking for something. |
| — Мама! — проговорила она. — Дайте мне его, дайте, мама, скорее, скорее, — и опять она с трудом удержала рыдания. | “Mamma!” she muttered, “give him to me, give him, Mamma, quickly, quickly!” and she again had difficulty in repressing her sobs. |
| Она присела к столу и послушала разговоры старших и Николая, который тоже пришел к столу. «Боже мой, Боже мой, те же лица, те же разговоры, так же папа держит чашку и дует точно так же!» — подумала Наташа, с ужасом чувствуя отвращение, подымавшееся в ней против всех домашних за то, что они были все те же. | She sat down at the table and listened to the conversation between the elders and Nicholas, who had also come to the table. “My God, my God! The same faces, the same talk, Papa holding his cup and blowing in the same way!” thought Natasha, feeling with horror a sense of repulsion rising up in her for the whole household, because they were always the same. |
| После чаю Николай, Соня и Наташа пошли в диванную, в свой любимый угол, в котором всегда начинались их самые задушевные разговоры. | After tea, Nicholas, Sonya, and Natasha went to the sitting room, to their favorite corner where their most intimate talks always began. |
| X | X |
| — Бывает с тобой, — сказала Наташа брату, когда они уселись в диванной, — бывает с тобой, что тебе кажется, что ничего не будет — ничего; что все, что хорошее, то было? И не то что скучно, а грустно? | Does it ever happen to you,” said Natasha to her brother, when they settled down in the sitting room, “does it ever happen to you to feel as if there were nothing more to come – nothing; that everything good is past? And to feel not exactly dull, but sad?” |
| — Еще как! — сказал он. — У меня бывало, что все хорошо, все веселы, а мне придет в голову, что все это уж надоело и что умирать всем надо. Я раз в полку не пошел на гулянье, а там играла музыка… и так мне вдруг скучно стало… | “I should think so!” he replied. “I have felt like that when everything was all right and everyone was cheerful. The thought has come into my mind that I was already tired of it all, and that we must all die. Once in the regiment I had not gone to some merrymaking where there was music… and suddenly I felt so depressed…” |
| — Ах, я это знаю. Знаю, знаю, — подхватила Наташа. — Я еще маленькая была, так со мной это было. Помнишь, раз меня за сливы наказали, и вы все танцевали, а я сидела в классной и рыдала. Так рыдала, никогда не забуду. Мне и грустно было и жалко было всех, и себя, всех-всех жалко. И главное, я не виновата была, — сказала Наташа, — ты помнишь? | “Oh yes, I know, I know, I know!” Natasha interrupted him. “When I was quite little that used to be so with me. Do you remember when I was punished once about some plums? You were all dancing, and I sat sobbing in the schoolroom? I shall never forget it: I felt sad and sorry for everyone, for myself, and for everyone. And I was innocent – that was the chief thing,” said Natasha. “Do you remember?” |
| — Помню, — сказал Николай. — Я помню, что я к тебе пришел потом и мне хотелось тебя утешить, и, знаешь, совестно было. Ужасно мы смешные были. У меня тогда была игрушка-болванчик, и я его тебе отдать хотел. Ты помнишь? | “I remember,” answered Nicholas. “I remember that I came to you afterwards and wanted to comfort you, but do you know, I felt ashamed to. We were terribly absurd. I had a funny doll then and wanted to give it to you. Do you remember?” |
| — А помнишь ты, — сказала Наташа с задумчивой улыбкой, — как давно, давно, мы еще совсем маленькие были, дяденька нас позвал в кабинет, еще в старом доме, и темно было — мы пришли, и вдруг там стоит… | “And do you remember,” Natasha asked with a pensive smile, “how once, long, long ago, when we were quite little, Uncle called us into the study – that was in the old house – and it was dark – we went in and suddenly there stood…” |
| — Арап, — докончил Николай с радостной улыбкой, — как же не помнить. Я и теперь не знаю, что это был арап, или мы во сне видели, или нам рассказывали. | “A Negro,” chimed in Nicholas with a smile of delight. “Of course I remember. Even now I don’t know whether there really was a Negro, or if we only dreamed it or were told about him.” |
| — Он серый был, помнишь, и белые зубы — стоит и смотрит на нас… | “He was gray, you remember, and had white teeth, and stood and looked at us…” |
| — Вы помните, Соня? — спросил Николай. | “Sonya, do you remember?” asked Nicholas. |
| — Да, да, я тоже помню что-то, — робко отвечала Соня. | “Yes, yes, I do remember something too,” Sonya answered timidly. |
| — Я ведь спрашивала про этого арапа у папа́ и у мама́, — сказала Наташа. — Они говорят, что никакого арапа не было. А ведь вот ты помнишь! | “You know I have asked Papa and Mamma about that Negro,” said Natasha, “and they say there was no Negro at all. But you see, you remember!” |
| — Как же, как теперь помню его зубы. | “Of course I do, I remember his teeth as if I had just seen them.” |
| — Как это странно, точно во сне было. Я это люблю. | “How strange it is! It’s as if it were a dream! I like that.” |
| — А помнишь, как мы катали яйца в зале и вдруг — две старухи, и стали по ковру вертеться. Это было или нет? Помнишь, как хорошо было… | “And do you remember how we rolled hard-boiled eggs in the ballroom, and suddenly two old women began spinning round on the carpet? Was that real or not? Do you remember what fun it was?” |
| — Да. А помнишь, как папенька в синей шубе на крыльце выстрелил из ружья? — Они перебирали, улыбаясь, с наслаждением воспоминания, не грустного старческого, а поэтического юношеского воспоминания, те впечатления из самого дальнего прошедшего, где сновидение сливается с действительностью, и тихо смеялись, радуясь чему-то. | “Yes, and you remember how Papa in his blue overcoat fired a gun in the porch?” So they went through their memories, smiling with pleasure: not the sad memories of old age, but poetic, youthful ones – those impressions of one’s most distant past in which dreams and realities blend – and they laughed with quiet enjoyment. |
| Соня, как всегда, отстала от них, хотя воспоминания их были общие. | Sonya, as always, did not quite keep pace with them, though they shared the same reminiscences. |
| Соня не помнила многого из того, что они вспоминали, а и то, что она помнила, не возбуждало в ней того поэтического чувства, которое они испытывали. Она только наслаждалась их радостью, стараясь подделаться под нее. | Much that they remembered had slipped from her mind, and what she recalled did not arouse the same poetic feeling as they experienced. She simply enjoyed their pleasure and tried to fit in with it. |
| Она приняла участие только в том, когда они вспоминали первый приезд Сони. Соня рассказала, как она боялась Николая, потому что у него на курточке были снурки и ей няня сказала, что и ее в снурки зашьют. | She only really took part when they recalled Sonya’s first arrival. She told them how afraid she had been of Nicholas because he had on a corded jacket and her nurse had told her that she, too, would be sewn up with cords. |
| — А я помню: мне сказали, что ты под капустою родилась, — сказала Наташа, — и помню, что я тогда не смела не поверить, но знала, что это неправда, и так мне неловко было. | “And I remember their telling me that you had been born under a cabbage,” said Natasha, and I remember that I dared not disbelieve it then, but knew that it was not true, and I felt so uncomfortable.” |
| Во время этого разговора из задней двери диванной высунулась голова горничной. | While they were talking a maid thrust her head in at the other door of the sitting room. |
| — Барышня, петуха принесли, — шепотом сказала девушка. | “They have brought the cock, Miss,” she said in a whisper. |
| — Не надо, Поля, вели отнести, — сказала Наташа. | “It isn’t wanted, Petya. Tell them to take it away,” replied Natasha. |
| В середине разговоров, шедших в диванной, Диммлер вошел в комнату и подошел к арфе, стоявшей в углу. Он снял сукно, и арфа издала фальшивый звук. | In the middle of their talk in the sitting room, Dimmler came in and went up to the harp that stood there in a corner. He took off its cloth covering, and the harp gave out a jarring sound. |
| — Эдуард Карлыч, сыграйте, пожалуйста, мой любимый Nocturne мосье Фильда, | “Mr. Dimmler, please play my favorite nocturne by Field,” |
| — сказал голос старой графини из гостиной. | came the old countess’ voice from the drawing room. |
| Диммлер взял аккорд и, обратясь к Наташе, Николаю и Соне, сказал: | Dimmler struck a chord and, turning to Natasha, Nicholas, and Sonya, remarked: |
| — Молодежь как смирно сидит! | “How quiet you young people are!” |
| — Да мы философствуем, — сказала Наташа, на минуту оглянувшись, и продолжала разговор. Разговор шел теперь о сновидениях. | “Yes, we’re philosophizing,” said Natasha, glancing round for a moment and then continuing the conversation. They were now discussing dreams. |
| Диммлер начал играть. Наташа неслышно, на цыпочках, подошла к столу, взяла свечу, вынесла ее и, вернувшись, тихо села на свое место. В комнате, особенно на диване, на котором они сидели, было темно, но в большие окна падал на пол серебряный свет полного месяца. | Dimmler began to play; Natasha went on tiptoe noiselessly to the table, took up a candle, carried it out, and returned, seating herself quietly in her former place. It was dark in the room especially where they were sitting on the sofa, but through the big windows the silvery light of the full moon fell on the floor. |
| — Знаешь, я думаю, — сказала Наташа шепотом, придвигаясь к Николаю и Соне, когда уже Диммлер кончил и все сидел, слабо перебирая струны, видимо, в нерешительности оставить или начать что-нибудь новое, — что когда этак вспоминаешь, вспоминаешь, все вспоминаешь, до того довспоминаешься, что помнишь то, что было еще прежде, чем я была на свете. | Dimmler had finished the piece but still sat softly running his fingers over the strings, evidently uncertain whether to stop or to play something else. “Do you know,” said Natasha in a whisper, moving closer to Nicholas and Sonya, “that when one goes on and on recalling memories, one at last begins to remember what happened before one was in the world…” |
| — Это метампсикоза, — сказала Соня, которая всегда хорошо училась и все помнила. — Египтяне верили, что наши души были в животных и опять пойдут в животных. | “That is metempsychosis,” said Sonya, who had always learned well, and remembered everything. “The Egyptians believed that our souls have lived in animals, and will go back into animals again.” |
| — Нет, знаешь, я не верю этому, чтобы мы были в животных, — сказала Наташа тем же шепотом, хотя и музыка кончилась, — а я знаю наверное, что мы были ангелами там где-то и здесь были, и от этого всё помним… | “No, I don’t believe we ever were in animals,” said Natasha, still in a whisper though the music had ceased. “But I am certain that we were angels somewhere there, and have been here, and that is why we remember….” |
| — Можно мне присоединиться к вам? — сказал тихо подошедший Диммлер и подсел к ним. | “May I join you?” said Dimmler who had come up quietly, and he sat down by them. |
| — Ежели бы мы были ангелами, так за что же мы попали ниже? — сказал Николай. | “If we have been angels, why have we fallen lower?” said Nicholas. |
| — Нет, это не может быть! | “No, that can’t be!” |
| — Не ниже, кто ж тебе сказал, что ниже?.. Почему я знаю, чем я была прежде, — с убеждением возразила Наташа. — Ведь душа бессмертна… стало быть, ежели я буду жить всегда, так я и прежде жила, целую вечность жила. | “Not lower, who said we were lower?… How do I know what I was before?” Natasha rejoined with conviction. “The soul is immortal – well then, if I shall always live I must have lived before, lived for a whole eternity.” |
| — Да, но трудно нам представить вечность, — сказал Диммлер, который подошел к молодым людям с кроткой презрительной улыбкой, но теперь говорил так же тихо и серьезно, как и они. | “Yes, but it is hard for us to imagine eternity,” remarked Dimmler, who had joined the young folk with a mildly condescending smile but now spoke as quietly and seriously as they. |
| — Отчего же трудно представить вечность? — сказала Наташа. — Нынче будет, завтра будет, всегда будет, и вчера было и третьего дня было. | “Why is it hard to imagine eternity?” said Natasha. “It is now today, and it will be tomorrow, and always; and there was yesterday, and the day before…” |
| — Наташа! теперь твой черед. Спой мне что-нибудь, — послышался голос графини. | “Natasha! Now it’s your turn. Sing me something,” they heard the countess say. |
| — Что вы уселись, точно заговорщики. | “Why are you sitting there like conspirators?” |
| — Мама! мне так не хочется, — сказала Наташа, но вместе с тем встала. | “Mamma, I don’t at all want to,” replied Natasha, but all the same she rose. |
| Всем им, даже и немолодому Диммлеру, не хотелось прерывать разговор и уходить из диванной, но Наташа встала, и Николай сел за клавикорд. Как всегда, став на середину зады и выбрав выгоднейшее место для резонанса, Наташа начала петь любимую пьесу своей матери. | None of them, not even the middle-aged Dimmler, wanted to break off their conversation and quit that corner in the sitting room, but Natasha got up and Nicholas sat down at the clavichord. Standing as usual in the middle of the hall and choosing the place where the resonance was best, Natasha began to sing her mother’s favorite song. |
| Она сказала, что ей не хотелось петь, но она давно и прежде и долго после не пела так, как она пела в этот вечер. Граф Илья Андреич из кабинета, где он беседовал с Митенькой, слышал ее пенье и, как ученик, торопящийся идти играть, доканчивая урок, путался в словах, отдавая приказания управляющему, и, наконец, замолчал, и Митенька, тоже слушая молча с улыбкой, стоял перед графом. Николай не спускал глаз с сестры и вместе с нею переводил дыхание. Соня, слушая, думала о том, какая громадная разница была между ей и ее другом и как невозможно было ей хоть насколько-нибудь быть столь обворожительной, как ее кузина. Старая графиня сидела с счастливо-грустной улыбкой и слезами на глазах, изредка покачивая головой. Она думала и о Наташе, и о своей молодости, и о том, как что-то неестественное и страшное есть в этом предстоящем браке Наташи с князем Андреем. | She had said she did not want to sing, but it was long since she had sung, and long before she again sang, as she did that evening. The count, from his study where he was talking to Mitenka, heard her and, like a schoolboy in a hurry to run out to play, blundered in his talk while giving orders to the steward, and at last stopped, while Mitenka stood in front of him also listening and smiling. Nicholas did not take his eyes off his sister and drew breath in time with her. Sonya, as she listened, thought of the immense difference there was between herself and her friend, and how impossible it was for her to be anything like as bewitching as her cousin. The old countess sat with a blissful yet sad smile and with tears in her eyes, occasionally shaking her head. She thought of Natasha and of her own youth, and of how there was something unnatural and dreadful in this impending marriage of Natasha and Prince Andrew. |
| Диммлер, подсев к графине и закрыв глаза, слушал. | Dimmler, who had seated himself beside the countess, listened with closed eyes. |
| — Нет, графиня, — сказал он наконец, — это талант европейский, ей учиться нечего, этой мягкости, нежности, силы… | “Ah, Countess,” he said at last, “that’s a European talent, she has nothing to learn – what softness, tenderness, and strength….” |
| — Ах! как я боюсь за нее, как я боюсь, — сказала графиня, не помня, с кем она говорит. Ее материнское чутье говорило ей, что чего-то слишком много в Наташе и что от этого она не будет счастлива. Наташа не кончила еще петь, как в комнату вбежал восторженный четырнадцатилетний Петя с известием, что пришли ряженые.Наташа вдруг остановилась. | “Ah, how afraid I am for her, how afraid I am!” said the countess, not realizing to whom she was speaking. Her maternal instinct told her that Natasha had too much of something, and that because of this she would not be happy. Before Natasha had finished singing, fourteen-year-old Petya rushed in delightedly, to say that some mummers had arrived. Natasha stopped abruptly. |
| — Дурак! — закричала она на брата, подбежала к стулу, упала на него и зарыдала так, что долго потом не могла остановиться. — Ничего, маменька, право, ничего, так: Петя испугал меня, — говорила она, стараясь улыбаться, но слезы все текли и всхлипывания сдавливали горло. | “Idiot!” she screamed at her brother and, running to a chair, threw herself on it, sobbing so violently that she could not stop for a long time. “It’s nothing, Mamma, really it’s nothing; only Petya startled me,” she said, trying to smile, but her tears still flowed and sobs still choked her. |
| Наряженные дворовые: медведи, турки, трактирщики, барыни, страшные и смешные, принеся с собою холод и веселье, сначала робко жались в передней; потом, прячась один за другого, вытеснились в залу; и сначала застенчиво, а потом все веселее и дружнее начались песни, пляски, хороводы и святочные игры. Графиня, узнав лица и посмеявшись на наряженных, ушла в гостиную. Граф Илья Андреич с сияющей улыбкой сидел в зале, одобряя играющих. Молодежь исчезла куда-то. | The mummers (some of the house serfs) dressed up as bears, Turks, innkeepers, and ladies – frightening and funny – bringing in with them the cold from outside and a feeling of gaiety, crowded, at first timidly, into the anteroom, then hiding behind one another they pushed into the ballroom where, shyly at first and then more and more merrily and heartily, they started singing, dancing, and playing Christmas games. The countess, when she had identified them and laughed at their costumes, went into the drawing room. The count sat in the ballroom, smiling radiantly and applauding the players. The young people had disappeared. |
| Через полчаса в зале между другими ряжеными появилась еще старая барыня в фижмах — это был Николай. Турчанка был Петя. Паяс — это был Диммлер, гусар — Наташа и черкес — Соня, с нарисованными пробочными усами и бровями. | Half an hour later there appeared among the other mummers in the ballroom an old lady in a hooped skirt – this was Nicholas. A Turkish girl was Petya. A clown was Dimmler. An hussar was Natasha, and a Circassian was Sonya with burnt-cork mustache and eyebrows. |
| После снисходительного удивления, неузнавания и похвал со стороны ненаряженных молодые люди нашли, что костюмы так хороши, что надо было их показать еще кому-нибудь. | After the condescending surprise, nonrecognition, and praise, from those who were not themselves dressed up, the young people decided that their costumes were so good that they ought to be shown elsewhere. |
| Николай, которому хотелось по отличной дороге прокатить всех на своей тройке, предложил, взяв с собой из дворовых человек десять наряженных, ехать к дядюшке. | Nicholas, who, as the roads were in splendid condition, wanted to take them all for a drive in his troyka, proposed to take with them about a dozen of the serf mummers and drive to “Uncle’s.” |
| — Нет, ну что вы его, старика, расстроите! — сказала графиня. — Да и негде повернуться у него. Уж ехать, так к Мелюковым. | “No, why disturb the old fellow?” said the countess. “Besides, you wouldn’t have room to turn round there. If you must go, go to the Melyukovs’” |
| Мелюкова была вдова с детьми разнообразного возраста, также с гувернантками и гувернерами, жившая в четырех верстах от Ростовых. | Melyukova was a widow, who, with her family and their tutors and governesses, lived three miles from the Rostovs. |
| — Вот, ma chère, умно, — подхватил расшевелившийся старый граф — Давай сейчас наряжусь и поеду с вами. Уж я Пашету расшевелю. | “That’s right, my dear,” chimed in the old count, thoroughly aroused. “I’ll dress up at once and go with them. I’ll make Pashette open her eyes.” |
| Но графиня не согласилась отпустить графа у него все эти дни болела нога. Решили, что Илье Андреевичу ехать нельзя, а что ежели Луиза Ивановна (m-me Schoss) поедет, то барышням можно ехать к Мелюковой. Соня, всегда робкая и застенчивая, настоятельнее всех стала упрашивать Луизу Ивановну не отказать им.Наряд Сони был лучше всех. Ее усы и брови необыкновенно шли к ней. Все говорили ей, что она очень хороша, и она находилась в несвойственном ей оживленно-энергическом настроении. Какой-то внутренний голос говорил ей, что нынче или никогда решится ее судьба, и она в своем мужском платье казалась совсем другим человеком. Луиза Ивановна согласилась, и через полчаса четыре тройки с колокольчиками и бубенчиками, визжа и свистя подрезами по морозному снегу, подъехали к крыльцу. | But the countess would not agree to his going; he had had a bad leg all these last days. It was decided that the count must not go, but that if Louisa Ivanovna (Madame Schoss) would go with them, the young ladies might go to the Melyukovs’, Sonya, generally so timid and shy, more urgently than anyone begging Louisa Ivanovna not to refuse. Sonya’s costume was the best of all. Her mustache and eyebrows were extraordinarily becoming. Everyone told her she looked very handsome, and she was in a spirited and energetic mood unusual with her. Some inner voice told her that now or never her fate would be decided, and in her male attire she seemed quite a different person. Louisa Ivanovna consented to go, and in half an hour four troyka sleighs with large and small bells, their runners squeaking and whistling over the frozen snow, drove up to the porch. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 