Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| Наташа первая дала тон святочного веселья, и это веселье, отражаясь от одного к другому, все более и более усиливалось и дошло до высшей степени в то время, когда все вышли на мороз и, переговариваясь, перекликаясь, смеясь иe крича, расселись в сани. | Natasha was foremost in setting a merry holiday tone, which, passing from one to another, grew stronger and stronger and reached its climax when they all came out into the frost and got into the sleighs, talking, calling to one another, laughing, and shouting. |
| Две тройки были разгонные, третья тройка старого графа, с орловским рысаком в корню; четвертая — собственная Николая, с его низеньким вороным косматым коренником. Николай в своем старушечьем наряде, на который он надел гусарский подпоясанный плащ, стоял в середине своих саней, подобрав вожжи. | Two of the troykas were the usual household sleighs, the third was the old count’s with a trotter from the Orlov stud as shaft horse, the fourth was Nicholas’ own with a short shaggy black shaft horse. Nicholas, in his old lady’s dress over which he had belted his hussar overcoat, stood in the middle of the sleigh, reins in hand. |
| Было так светло, что он видел отблескивающие на месячном свете бляхи и глаза лошадей, испуганно оглядывавшихся на седоков, шумевших под темным навесом подъезда. | It was so light that he could see the moonlight reflected from the metal harness disks and from the eyes of the horses, who looked round in alarm at the noisy party under the shadow of the porch roof. |
| В сани Николая сели Наташа, Соня, m-me Schoss и две девушки. В сани старого графа сели Диммлер с женой и Петя; в остальные расселись наряженные дворовые. | Natasha, Sonya, Madame Schoss, and two maids got into Nicholas’ sleigh; Dimmler, his wife, and Petya, into the old count’s, and the rest of the mummers seated themselves in the other two sleighs. |
| — Пошел вперед, Захар! — крикнул Николай кучеру отца, чтоб иметь случай перегнать его на дороге. | “You go ahead, Zakhar!” shouted Nicholas to his father’s coachman, wishing for a chance to race past him. |
| Тройка старого графа, в которую сел Диммлер и другие ряженые, визжа полозьями, как будто примерзая к снегу, и побрякивая густым колокольцом, тронулась вперед. Пристяжные жались на оглобли и увязали, выворачивая как сахар крепкий и блестящий снег. | The old count’s troyka, with Dimmler and his party, started forward, squeaking on its runners as though freezing to the snow, its deep-toned bell clanging. The side horses, pressing against the shafts of the middle horse, sank in the snow, which was dry and glittered like sugar, and threw it up. |
| Николай тронулся за первой тройкой; сзади зашумели и завизжали остальные. Сначала ехали маленькой рысью по узкой дороге. Пока ехали мимо сада, тени от оголенных деревьев ложились часто поперек дороги и скрывали яркий свет луны, но как только выехали за ограду, алмазно-блестящая, с сизым отблеском снежная равнина, вся облитая месячным сиянием и неподвижная, открылась со всех сторон. Раз, раз толкнул ухаб в передних санях; точно так же толкнуло следующие сани и следующие, и, дерзко нарушая закованную тишину, одни за другими стали растягиваться сани. | Nicholas set off, following the first sleigh; behind him the others moved noisily, their runners squeaking. At first they drove at a steady trot along the narrow road. While they drove past the garden the shadows of the bare trees often fell across the road and hid the brilliant moonlight, but as soon as they were past the fence, the snowy plain bathed in moonlight and motionless spread out before them glittering like diamonds and dappled with bluish shadows. Bang, bang! went the first sleigh over a cradle hole in the snow of the road, and each of the other sleighs jolted in the same way, and rudely breaking the frost-bound stillness, the troykas began to speed along the road, one after the other. |
| — След заячий, много следов! — прозвучал в морозном скованном воздухе голос Наташи. | “A hare’s track, a lot of tracks!” rang out Natasha’s voice through the frost-bound air. |
| — Как видно, Nicolas! — сказал голос Сони. Николай оглянулся на Соню и пригнулся, чтобы ближе рассмотреть ее лицо. Какое-то совсем новое, милое лицо, с черными бровями и усами, в лунном свете близко и далеко, выглядывало из соболей. | “How light it is, Nicholas!” came Sonya’s voice. Nicholas glanced round at Sonya, and bent down to see her face closer. Quite a new, sweet face with black eyebrows and mustaches peeped up at him from her sable furs – so close and yet so distant – in the moonlight. |
| «Это прежде была Соня», — подумал Николай. Он ближе вгляделся в нее и улыбнулся. | “That used to be Sonya,” thought he, and looked at her closer and smiled. |
| — Вы что, Nicolas? | “What is it, Nicholas?” |
| — Ничего, — сказал он и повернулся опять к лошадям. | “Nothing,” said he and turned again to the horses. |
| Выехав на торную большую дорогу, примасленную полозьями и всю иссеченную следами шипов, видными в свете месяца, лошади сами собой стали натягивать вожжи и прибавлять ходу. Левая пристяжная, загнув голову, прыжками подергивала свои постромки. Коренной раскачивался, поводя ушами, как будто спрашивая: «Начинать? Или рано еще?» Впереди, уже далеко отделившись и звеня удаляющимся густым колокольцом, ясно виднелась на белом снегу черная тройка Захара. Слышны были из его саней покрикиванье, и хохот, и голоса наряженных. | When they came out onto the beaten highroad – polished by sleigh runners and cut up by rough-shod hoofs, the marks of which were visible in the moonlight – the horses began to tug at the reins of their own accord and increased their pace. The near side horse, arching his head and breaking into a short canter, tugged at his traces. The shaft horse swayed from side to side, moving his ears as if asking: “Isn’t it time to begin now?” In front, already far ahead the deep bell of the sleigh ringing farther and farther off, the black horses driven by Zakhar could be clearly seen against the white snow. From that sleigh one could hear the shouts, laughter, and voices of the mummers. |
| — Ну ли вы, разлюбезные! — крикнул Николай, с одной стороны поддергивая вожжу и отводя с кнутом руку. И только по усилившемуся как будто навстречу ветру и по подергиванью натягивающих и все прибавляющих скоку пристяжных заметно было, как шибко полетела тройка. Николай оглянулся назад. С криком и визгом, махая кнутами и заставляя скакать коренных, поспевали другие тройки. Коренной стойко поколыхивался под дугой, не думая сбивать и обещая еще и еще наддать, когда понадобится. | “Gee up, my darlings!” shouted Nicholas, pulling the reins to one side and flourishing the whip. It was only by the keener wind that met them and the jerks given by the side horses who pulled harder – ever increasing their gallop – that one noticed how fast the troyka was flying. Nicholas looked back. With screams squeals, and waving of whips that caused even the shaft horses to gallop – the other sleighs followed. The shaft horse swung steadily beneath the bow over its head, with no thought of slackening pace and ready to put on speed when required. |
| Николай догнал первую тройку. Они съехали с какой-то горы, въехали на широко разъезженную дорогу по лугу около реки. | Nicholas overtook the first sleigh. They were driving downhill and coming out upon a broad trodden track across a meadow, near a river. |
| «Где это мы едем? — подумал Николай. — По Косому лугу, должно быть. Но нет, это что-то новое, чего я никогда не видал. Это не Косой луг и не Дёмкина гора, а это Бог знает что такое! Это что-то новое и волшебное. Ну, что бы там ни было!» — И он, крикнув на лошадей, стал объезжать первую тройку. | “Where are we?” thought he. “It’s the Kosoy meadow, I suppose. But no – this is something new I’ve never seen before. This isn’t the Kosoy meadow nor the Demkin hill, and heaven only knows what it is! It is something new and enchanted. Well, whatever it may be…” And shouting to his horses, he began to pass the first sleigh. |
| Захар сдержал лошадей и обернул свое уже обындевевшее до бровей лицо. Николай пустил своих лошадей; Захар, вытянув вперед руки, чмокнул и пустил своих. | Zakhar held back his horses and turned his face, which was already covered with hoarfrost to his eyebrows. Nicholas gave the horses the rein, and Zakhar, stretching out his arms, clucked his tongue and let his horses go. |
| — Ну, держись, барин, — проговорил он. Еще быстрее рядом полетели тройки, и быстро переменялись ноги скачущих лошадей. Николай стал забирать вперед. Захар, не переменяя положения вытянутых рук, приподнял одну руку с вожжами. | “Now, look out, master!” he cried. Faster still the two troykas flew side by side, and faster moved the feet of the galloping side horses. Nicholas began to draw ahead. Zakhar, while still keeping his arms extended, raised one hand with the reins. |
| — Врешь, барин, — прокричал он Николаю. Николай в скок пустил всех лошадей и перегнал Захара. Лошади засыпа́ли мелким, сухим снегом лица седоков, рядом с ними звучали частые переборы и путались быстро движущиеся ноги и тени перегоняемой тройки. Свист полозьев по снегу и женские взвизги слышались с разных сторон. | “No you won’t, master!” he shouted. Nicholas put all his horses to a gallop and passed Zakhar. The horses showered the fine dry snow on the faces of those in the sleigh – beside them sounded quick ringing bells and they caught confused glimpses of swiftly moving legs and the shadows of the troyka they were passing. The whistling sound of the runners on the snow and the voices of girls shrieking were heard from different sides. |
| Опять остановив лошадей, Николай оглянулся кругом себя. Кругом была все та же пропитанная насквозь лунным светом волшебная равнина с рассыпанными по ней звездами. | Again checking his horses, Nicholas looked around him. They were still surrounded by the magic plain bathed in moonlight and spangled with stars. |
| «Захар кричит, чтобы я взял налево; а зачем налево? — думал Николай. — Разве мы к Мелюковым едем, разве это Мелюковка? Мы Бог знает где едем, и Бог знает что́ с нами делается — и очень странно и хорошо то, что́ с нами делается». — Он оглянулся в сани. | “Zakhar is shouting that I should turn to the left, but why to the left?” thought Nicholas. “Are we getting to the Melyukovs’? Is this Melyukovka? Heaven only knows where we are going, and heaven knows what is happening to us – but it is very strange and pleasant whatever it is.” And he looked round in the sleigh. |
| — Посмотри, у него и усы и ресницы — все белое, — сказал один из сидевших странных, хорошеньких и чужих людей с тонкими усами и бровями. | “Look, his mustache and eyelashes are all white!” said one of the strange, pretty, unfamiliar people – the one with fine eyebrows and mustache. |
| «Этот, кажется, была Наташа, — подумал Николай, — а эта m-me Schoss; а может быть, и нет, а этот черкес с усами — не знаю кто, но я люблю ее». | “I think this used to be Natasha,” thought Nicholas, “and that was Madame Schoss, but perhaps it’s not, and this Circassian with the mustache I don’t know, but I love her.” |
| — Не холодно ли вам? — спросил он. Они не отвечали и засмеялись. Диммлер из задних саней что-то кричал, вероятно смешное, но нельзя было расслышать, что он кричал. | “Aren’t you cold?” he asked. They did not answer but began to laugh. Dimmler from the sleigh behind shouted something – probably something funny – but they could not make out what he said. |
| — Да, да, — смеясь, отвечали голоса. | “Yes, yes!” some voices answered, laughing. |
| Однако вот какой-то волшебный лес с переливающимися черными тенями и блестками алмазов и с какой-то анфиладой мраморных ступеней, и какие-то серебряные крыши волшебных зданий, и пронзительный визг каких-то зверей. «А ежели и в самом деле это Мелюковка, то еще страннее то, что мы ехали бог знает где и приехали в Мелюковку», — думал Николай. | “But here was a fairy forest with black moving shadows, and a glitter of diamonds and a flight of marble steps and the silver roofs of fairy buildings and the shrill yells of some animals. And if this is really Melyukovka, it is still stranger that we drove heaven knows where and have come to Melyukovka,” thought Nicholas. |
| Действительно, это была Мелюковка, и на подъезд выбежали девки и лакеи со свечами и радостными лицами. | It really was Melyukovka, and maids and footmen with merry faces came running, out to the porch carrying candles. |
| — Кто такой? — спрашивали с подъезда. | “Who is it?” asked someone in the porch. |
| — Графские наряженные, по лошадям вижу, — отвечали голоса. | “The mummers from the count’s. I know by the horses,” replied some voices. |
| XI | XI |
| Пелагея Даниловна Мелюкова, широкая, энергическая женщина, в очках и распашном капоте, сидела в гостиной, окруженная дочерьми, которым она старалась не дать скучать. Они тихо лили воск и смотрели на тени выходивших фигур, когда зашумели в передней шаги и голоса приезжих. Akirill.com | Pelageya Danilovna Melyukova, a broadly built, energetic woman wearing spectacles, sat in the drawing room in a loose dress, surrounded by her daughters whom she was trying to keep from feeling dull. They were quietly dropping melted wax into snow and looking at the shadows the wax figures would throw on the wall, when they heard the steps and voices of new arrivals in the vestibule. |
| Гусары, барыни, ведьмы, паясы, медведи, прокашливаясь и обтирая заиндевевшие от мороза лица в передней, вошли в залу, где поспешно зажигали свечи. Паяс Диммлер с барыней Николаем открыли пляску. Окруженные кричавшими детьми, ряженые, закрывая лицо и меняя голоса, раскланивались перед хозяйкой и расстанавливались по комнате. | Hussars, ladies, witches, clowns, and bears, after clearing their throats and wiping the hoarfrost from their faces in the vestibule, came into the ballroom where candles were hurriedly lighted. The clown – Dimmler – and the lady – Nicholas – started a dance. Surrounded by the screaming children the mummers, covering their faces and disguising their voices, bowed to their hostess and arranged themselves about the room. |
| — Ах, узнать нельзя! А Наташа-то! Посмотрите, на кого она похожа! Право, напоминает кого-то. Эдуард-то Карлыч как хорош! Я не узнала. Да как танцует! Ах, батюшки, и черкес какой-то; право, как идет Сонюшке. Это еще кто! Ну, утешили! Столы-то примите, Никита, Ваня. А мы так тихо сидели! | “Dear me! there’s no recognizing them! And Natasha! See whom she looks like! She really reminds me of somebody. But Herr Dimmler – isn’t he good! I didn’t know him! And how he dances. Dear me, there’s a Circassian. Really, how becoming it is to dear Sonya. And who is that? Well, you have cheered us up! Nikita and Vanya – clear away the tables! And we were sitting so quietly. |
| — Ха-ха-ха!.. Гусар-то, гусар-то! Точно мальчик, и ноги!.. Я видеть не могу… — слышались голоса. | Ha, ha, ha!… The hussar, the hussar! Just like a boy! And the legs!… I can’t look at him…” different voices were saying. |
| Наташа, любимица молодых Мелюковых, с ними вместе исчезла в задние комнаты, куда была потребована пробка и разные халаты и мужские платья, которые в растворенную дверь принимали от лакея оголенные девичьи руки. Через десять минут вся молодежь семейства Мелюковых присоединилась к ряженым. | Natasha, the young Melyukovs’ favorite, disappeared with them into the back rooms where a cork and various dressing gowns and male garments were called for and received from the footman by bare girlish arms from behind the door. Ten minutes later, all the young Melyukovs joined the mummers. |
| Пелагея Даниловна, распорядившись очисткой места для гостей и угощениями для господ и дворовых, не снимая очков, с сдерживаемой улыбкой, ходила между ряжеными, близко глядя им в лица и никого не узнавая. Она не узнавала не только Ростовых и Диммлера, но и никак не могла узнать ни своих дочерей, ни тех мужниных халатов и мундиров, которые были на них. | Pelageya Danilovna, having given orders to clear the rooms for the visitors and arranged about refreshments for the gentry and the serfs, went about among the mummers without removing her spectacles, peering into their faces with a suppressed smile and failing to recognize any of them. It was not merely Dimmler and the Rostovs she failed to recognize, she did not even recognize her own daughters, or her late husband’s, dressing gowns and uniforms, which they had put on. |
| — А это чья такая? — говорила она, обращаясь к своей гувернантке и глядя в лицо своей дочери, представлявшей казанского татарина. — Кажется, из Ростовых кто-то. Ну, а вы, господин гусар, в каком полку служите? — спрашивала она Наташу. — Турке-то, турке пастилы подай, — говорила она обносившему буфетчику, — это их законом не запрещено. | “And who is is this?” she asked her governess, peering into the face of her own daughter dressed up as a Kazan-Tartar. “Ie suppose it is one of the Rostovs! Well, Mr. Hussar, and what regiment do you serve in?” she asked Natasha. “Here, hand some fruit jelly to the Turk!” she ordered the butler who was handing things round. “That’s not forbidden by his law.” |
| Иногда, глядя на странные, но смешные па, которые выделывали танцующие, решившие раз навсегда, что они наряженные, что никто их не узнает, и потому не конфузившиеся, — Пелагея Даниловна закрывалась платком, и все тучное тело ее тряслось от неудержимого доброгоe старушечьего смеха. | Sometimes, as she looked at the strange but amusing capers cut by the dancers, who – having decided once for all that being disguised, no one would recognize them – were not at all shy, Pelageya Danilovna hid her face in her handkerchief, and her whole stout body shook with irrepressible, kindly, elderly laughter. |
| — Сашинет-то моя, Сашинет-то! — говорила она. | “My little Sasha! Look at Sasha!” she said. |
| После русских плясок и хороводов Пелагея Даниловна соединила всех дворовых и господ вместе, в один большой круг; принесли кольцо, веревочку и рублик, и устроились общие игры. | After Russian country dances and chorus dances, Pelageya Danilovna made the serfs and gentry join in one large circle: a ring, a string, and a silver ruble were fetched and they all played games together. |
| Через час все костюмы измялись и расстроились. Пробочные усы и брови размазались по вспотевшим, разгоревшимся и веселым лицам. Пелагея Даниловна стала узнавать ряженых, восхищалась тем, как хорошо были сделаны костюмы, как шли они особенно к барышням, и благодарила всех за то, что так повеселили ее. Гостей позвали ужинать в гостиную, а в зале распорядились угощением дворовых. | In an hour, all the costumes were crumpled and disordered. The corked eyebrows and mustaches were smeared over the perspiring, flushed, and merry faces. Pelageya Danilovna began to recognize the mummers, admired their cleverly contrived costumes, and particularly how they suited the young ladies, and she thanked them all for having entertained her so well. The visitors were invited to supper in the drawing room, and the serfs had something served to them in the ballroom. |
| — Нет, в бане гадать, вот это страшно! — говорила за ужином старая девушка, жившая у Мелюковых. | “Now to tell one’s fortune in the empty bathhouse is frightening!” said an old maid who lived with the Melyukovs, during supper. |
| — Отчего же? — спросила старшая дочь Мелюковых. | “Why?” said the eldest Melyukov girl. |
| — Да не пойдете, тут надо храбрость… | “You wouldn’t go, it takes courage…” |
| — Я пойду, — сказала Соня. | “I’ll go,” said Sonya. |
| — Расскажите, как это было с барышней? — сказала вторая Мелюкова. | “Tell what happened to the young lady!” said the second Melyukov girl. |
| — Да вот так-то, пошла одна барышня, — сказала старая девушка, — взяла петуха, два прибора — как следует, села. Посидела, только слышит, вдруг едет… с колокольцами, с бубенцами, подъехали сани; слышит, идет. Входит совсем в образе человеческом, как есть офицер, пришел и сел с ней за прибор. | “Well,” began the old maid, “a young lady once went out, took a cock, laid the table for two, all properly, and sat down. After sitting a while, she suddenly hears someone coming… a sleigh drives up with harness bells; she hears him coming! He comes in, just in the shape of a man, like an officer – comes in and sits down to table with her.” |
| — А! А!.. — закричала Наташа, с ужасом выкатывая глаза. | “Ah! ah!” screamed Natasha, rolling her eyes with horror. |
| — Да как же он, так и говорит? | “Yes? And how… did he speak?” |
| — Да, как человек, все как должно быть, и стал, и стал уговаривать, а ей бы надо занять его разговором до петухов; а она заробела; только заробела и закрылась руками. Он ее и подхватил. Хорошо, что тут девушки прибежали… | “Yes, like a man. Everything quite all right, and he began persuading her; and she should have kept him talking till cockcrow, but she got frightened, just got frightened and hid her face in her hands. Then he caught her up. It was lucky the maids ran in just then…” |
| — Ну, что пугать их! — сказала Пелагея Даниловна. | “Now, why frighten them?” said Pelageya Danilovna. |
| — Мамаша, ведь вы сами гадали… — сказала дочь. | “Mamma, you used to try your fate yourself…” said her daughter. |
| — А как это в амбаре гадают? — спросила Соня. | “And how does one do it in a barn?” inquired Sonya. |
| — Да вот хоть бы теперь, пойдут к амбару, да и слушают. Что услышите: заколачивает, стучит — дурно, а пересыпает хлеб — это к добру; а то бывает… | “Well, say you went to the barn now, and listened. It depends on what you hear; hammering and knocking – that’s bad; but a sound of shifting grain is good and one sometimes hears that, too.” |
| — Мама, расскажите, что с вами было в амбаре? | “Mamma, tell us what happened to you in the barn.” |
| Пелагея Даниловна улыбнулась. | Pelageya Danilovna smiled. |
| — Да что, я уж забыла… — сказала она. — Ведь вы никто не пойдете? | “Oh, I’ve forgotten…” she replied. “But none of you would go?” |
| — Нет, я пойду; Пелагея Даниловна, пустите меня, я пойду, — сказала Соня. | “Yes, I will; Pelageya Danilovna, let me! I’ll go,” said Sonya. |
| — Ну, что ж, коли не боишься. | “Well, why not, if you’re not afraid?” |
| — Луиза Ивановна, можно мне? — спросила Соня. | “Louisa Ivanovna, may I?” asked Sonya. |
| Играли ли в колечко, в веревочку или рублик, разговаривали ли, как теперь, Николай не отходил от Сони и совсем новыми глазами смотрел на нее. Ему казалось, что он нынче только в первый раз, благодаря этим пробочным усам, вполне узнал ее. Соня действительно этот вечер была весела, оживлена и хороша, какой никогда еще не видал ее Николай. | Whether they were playing the ring and string game or the ruble game or talking as now, Nicholas did not leave Sonya’s side, and gazed at her with quite new eyes. It seemed to him that it was only today, thanks to that burnt-cork mustache, that he had fully learned to know her. And really, that evening, Sonya was brighter, more animated, and prettier than Nicholas had ever seen her before. |
| «Так вот она какая, а я-то дурак!» — думал он, глядя на ее блестящие глаза и счастливую, восторженную, из-под усов делающую ямочки на щеках, улыбку, которой он не видел прежде. | “So that’s what she is like; what a fool I have been!” he thought gazing at her sparkling eyes, and under the mustache a happy rapturous smile dimpled her cheeks, a smile he had never seen before. |
| — Я ничего не боюсь, — сказала Соня. — Можно сейчас? — Она встала. Соне рассказали, где амбар, как ей молча стоять и слушать, и подали ей шубку. Она накинула ее себе на голову и взглянула на Николая. | “I’m not afraid of anything,” said Sonya. “May I go at once?” She got up. They told her where the barn was and how she should stand and listen, and they handed her a fur cloak. She threw this over her head and shoulders and glanced at Nicholas. |
| «Что за прелесть эта девочка! — подумал он. — И о чем я думал до сих пор!» | “What a darling that girl is!” thought he. “And what have I been thinking of till now?” |
| Соня вышла в коридор, чтоб идти в амбар. Николай поспешно пошел на парадное крыльцо, говоря, что ему жарко. Действительно, в доме было душно от столпившегося народа. | Sonya went out into the passage to go to the barn. Nicholas went hastily to the front porch, saying he felt too hot. The crowd of people really had made the house stuffy. |
| На дворе был тот же неподвижный холод, тот же месяц, только было еще светлее. Свет был так силен и звезд на снеге было так много, что на него не хотелось смотреть, и настоящих звезд было незаметно. На небе было черно и скучно, на земле было весело. | Outside, there was the same cold stillness and the same moon, but even brighter than before. The light was so strong and the snow sparkled with so many stars that one did not wish to look up at the sky and the real stars were unnoticed. The sky was black and dreary, while the earth was gay. |
| «Дурак я, дурак! Чего я ждал до сих пор?» — подумал Николай, и, сбежав на крыльцо, он обошел угол дома по той тропинке, которая вела к заднему крыльцу. Он знал, что здесь пойдет Соня. На половине дороги стояли сложенные сажнями дрова, на них был снег, от них падала тень; через них и сбоку их, переплетаясь, падали тени старых голых лип на снег и дорожку. Дорожка вела к амбару. Рубленая стена амбара и крыша, покрытая снегом, как высеченные из какого-то драгоценного камня, блестели в месячном свете. В саду треснуло дерево, и опять все совершенно затихло. Грудь, казалось, дышала не воздухом, а какой-то вечно молодой силой и радостью. | “I am a fool, a fool! what have I been waiting for?” thought Nicholas. and running out from the porch he went round the corner of the house and along the path that led to the back porch. He knew Sonya would pass that way. Halfway lay some snow-covered piles of firewood and across and along them a network of shadows from the bare old lime trees fell on the snow and on the path. This path led to the barn. The log walls of the barn and its snow-covered roof, that looked as if hewn out of some precious stone, sparkled in the moonlight. A tree in the garden snapped with the frost, and then all was again perfectly silent. His bosom seemed to inhale not air but the strength of eternal youth and gladness. |
| С девичьего крыльца застучали ноги по ступенькам, скрипнуло звонко на последней, на которую был нанесен снег, и голос старой девушки сказал: | From the back porch came the sound of feet descending the steps, the bottom step upon which snow had fallen gave a ringing creak and he heard the voice of an old maidservant saying, |
| — Прямо, прямо вот по дорожке, барышня. Только не оглядываться! | “Straight, straight, along the path, Miss. Only, don’t look back.” |
| — Я не боюсь, — отвечал голос Сони, и по дорожке, по направлению к Николаю, завизжали, засвистели в тоненьких башмачках ножки Сони. | “I am not afraid,” answered Sonya’s voice, and along the path toward Nicholas came the crunching, whistling sound of Sonya’s feet in her thin shoes. |
| Соня шла, закутавшись в шубку. Она была уже в двух шагах, когда увидала его; она увидала его тоже не таким, каким она знала и какого всегда немножко боялась. Он был в женском платье, с спутанными волосами и с счастливой и новой для Сони улыбкой. Соня быстро подбежала к нему. | Sonya came along, wrapped in her cloak. She was only a couple of paces away when she saw him, and to her too he was not the Nicholas she had known and always slightly feared. He was in a woman’s dress, with tousled hair and a happy smile new to Sonya. She ran rapidly toward him. |
| «Совсем другая и все та же», — думал Николай, глядя на ее лицо, все освещенное лунным светом. Он продел руки под шубку, прикрывавшую ее голову, обнял, прижал к себе и поцеловал в губы, над которыми были усы и от которых пахло жженой пробкой. Соня в самую середину губ поцеловала его и, выпростав маленькие руки, с обеих сторон взяла его за щеки. | “Quite different and yet the same,” thought Nicholas, looking at her face all lit up by the moonlight. He slipped his arms under the cloak that covered her head, embraced her, pressed her to him, and kissed her on the lips that wore a mustache and had a smell of burnt cork. Sonya kissed him full on the lips, and disengaging her little hands pressed them to his cheeks. |
| — Соня!.. Nicolas!.. — только сказали они. Они подбежали к амбару и вернулись назад каждый с своего крыльца. | “Sonya!… Nicholas!”… was all they said. They ran to the barn and then back again, re-entering, he by the front and she by the back porch. |
| XII | XII |
| Когда все поехали назад от Пелагеи Даниловны, Наташа, всегда все видевшая и замечавшая, устроила так размещение, что Луиза Ивановна и она сели в сани с Диммлером, а Соня села с Николаем и девушками. | When they all drove back from Pelageya Danilovna’s, Natasha, who always saw and noticed everything, arranged that she and Madame Schoss should go back in the sleigh with Dimmler, and Sonya with Nicholas and the maids. |
| Николай, уже не перегоняясь, ровно ехал в обратный путь и, все вглядываясь в этом странном лунном свете в Соню, отыскивал при этом все переменяющем свете из-под бровей и усов свою ту прежнюю и теперешнюю Соню, с которой он решил уже никогда не разлучаться. Он вглядывался, и, когда узнавал все ту же и другую и вспоминал этот запах пробки, смешанный с чувством поцелуя, он полной грудью вдыхал в себя морозный воздух, и, глядя на уходящую землю и блестящее небо, он чувствовал себя опять в волшебном царстве. | On the way back Nicholas drove at a steady pace instead of racing and kept peering by that fantastic all-transforming light into Sonya’s face and searching beneath the eyebrows and mustache for his former and his present Sonya from whom he had resolved never to be parted again. He looked and recognizing in her both the old and the new Sonya, and being reminded by the smell of burnt cork of the sensation of her kiss, inhaled the frosty air with a full breast and, looking at the ground flying beneath him and at the sparkling sky, felt himself again in fairyland. |
| — Соня, тебе хорошо? — изредка спрашивал он. | “Sonya, is it well with thee?” he asked from time to time. |
| — Да, — отвечала Соня. — А тебе? | “Yes!” she replied. “And with thee?” |
| На середине дороги Николай дал подержать лошадей кучеру, на минутку подбежал к саням Наташи и стал на отвод. | When halfway home Nicholas handed the reins to the coachman and ran for a moment to Natasha’s sleigh and stood on its wing. |
| — Наташа, — сказал он ей шепотом по-французски, — знаешь, я решился насчет Сони. | “Natasha!” he whispered in French, “do you know I have made up my mind about Sonya?” |
| — Ты ей сказал? — спросила Наташа, вся вдруг просияв от радости. | “Have you told her?” asked Natasha, suddenly beaming all over with joy. |
| — Ах, какая ты странная с этими усами и бровями, Наташа! Ты рада? | “Oh, how strange you are with that mustache and those eyebrows!… Natasha – are you glad?” |
| — Я так рада, так рада! Я уж сердилась на тебя. Я тебе не говорила, но ты дурно с ней поступал. Это такое сердце, Nicolas, как я рада! Я бываю гадкая, но мне совестно быть одной счастливой, без Сони, — продолжала Наташа. — Теперь я так рада, ну, беги к ней. | “I am so glad, so glad! I was beginning to be vexed with you. I did not tell you, but you have been treating her badly. What a heart she has, Nicholas! I am horrid sometimes, but I was ashamed to be happy while Sonya was not,” continued Natasha. “Now I am so glad! Well, run back to her.” |
| — Нет, постой, ах, какая ты смешная! — сказал Николай, все всматриваясь в нее и в сестре тоже находя что-то новое, необыкновенное и обворожительно-нежное, чего он прежде не видал в ней. — Наташа, что-то волшебное. А? | “No, wait a bit…. Oh, how funny you look!” cried Nicholas, peering into her face and finding in his sister too something new, unusual, and bewitchingly tender that he had not seen in her before. “Natasha, it’s magical, isn’t it?” |
| — Да, — отвечала она, — ты прекрасно сделал. | “Yes,” she replied. “You have done splendidly.” |
| «Если бы я прежде видел ее такою, какою она теперь, — думал Николай, — я бы давно спросил, что сделать, и сделал бы все, что бы она ни велела, и все бы было хорошо». | “Had I seen her before as she is now,” thought Nicholas, “I should long ago have asked her what to do and have done whatever she told me, and all would have been well.” |
| — Так ты рада, и я хорошо сделал? | “So you are glad and I have done right?” |
| — Ах, так хорошо! Я недавно с мамашей поссорилась за это. Мама сказала, что она тебя ловит. Как это можно говорить! Я с мама́ чуть не побранилась. И никому никогда не позволю ничего дурного про нее сказать и подумать, потому что в ней одно хорошее. | “Oh, quite right! I had a quarrel with Mamma some time ago about it. Mamma said she was angling for you. How could she say such a thing! I nearly stormed at Mamma. I will never let anyone say anything bad of Sonya, for there is nothing but good in her.” |
| — Так хорошо? — сказал Николай, еще раз высматривая выражение лица сестры, чтобы узнать, правда ли это, и, скрипя сапогами, он соскочил с отвода и побежал к своим саням. Все тот же счастливый, улыбающийся черкес, с усиками и блестящими глазами, смотревший из-под собольего капора, сидел там, и этот черкес былe Соня, и эта Соня была наверное его будущая, счастливая и любящая жена. | “Then it’s all right?” said Nicholas, again scrutinizing the expression of his sister’s face to see if she was in earnest. Then he jumped down and, his boots scrunching the snow, ran back to his sleigh. The same happy, smiling Circassian, with mustache and beaming eyes looking up from under a sable hood, was still sitting there, and that Circassian was Sonya, and that Sonya was certainly his future happy and loving wife. |
| Приехав домой и рассказав матери о том, как они провели время у Мелюковых, барышни ушли к себе. Раздевшись, но не стирая пробочныхe усов, они долго сидели, разговаривая о своем счастье. Они говорили о том, как они будут жить замужем, как их мужья будут дружны и как они будут счастливы. На Наташином столе стояли еще с вечера приготовленные Дуняшей зеркала. | When they reached home and had told their mother how they had spent the evening at the Melyukovs’, the girls went to their bedroom. When they had undressed, but without washing off the cork mustaches, they sat a long time talking of their happiness. They talked of how they would live when they were married, how their husbands would be friends, and how happy they would be. On Natasha’s table stood two looking glasses which Dunyasha had prepared beforehand. |
| — Только когда все это будет? Я боюсь, что никогда… Это было бы слишком хорошо! — сказала Наташа, вставая и подходя к зеркалам. | “Only when will all that be? I am afraid never…. It would be too good!” said Natasha, rising and going to the looking glasses. |
| — Садись, Наташа, может быть, ты увидишь его, — сказала Соня. Наташа зажгла свечи и села. | “Sit down, Natasha; perhaps you’ll see him,” said Sonya. Natasha lit the candles, one on each side of one of the looking glasses, and sat down. |
| — Какого-то с усами вижу, — сказала Наташа, видевшая свое лицо. | “I see someone with a mustache,” said Natasha, seeing her own face. |
| — Не надо смеяться, барышня, — сказала Дуняша. | “You mustn’t laugh, Miss,” said Dunyasha. |
| Наташа нашла с помощью Сони и горничной положение зеркалу; лицо ее приняло серьезное выражение, и она замолкла. Долго она сидела, глядя на ряд уходящих свечей в зеркалах, предполагая (соображаясь с слышанными рассказами) то, что она увидит гроб, то, что увидит его, князя Андрея, в этом последнем, сливающемся, смутном квадрате. Но как ни готова она была принять малейшее пятно за образ человека или гроба, она ничего не видала. Она часто стала мигать и отошла от зеркала. | With Sonya’s help and the maid’s, Natasha got the glass she held into the right position opposite the other; her face assumed a serious expression and she sat silent. She sat a long time looking at the receding line of candles reflected in the glasses and expecting (from tales she had heard) to see a coffin, or him, Prince Andrew, in that last dim, indistinctly outlined square. But ready as she was to take the smallest speck for the image of a man or of a coffin, she saw nothing. She began blinking rapidly and moved away from the looking glasses. |
| — Отчего другие видят, а я ничего не вижу? — сказала она. — Ну, садись ты, Соня; нынче непременно тебе надо, — сказала она. — Только за меня… Мне так страшно нынче! | “Why is it others see things and I don’t?” she said. “You sit down now, Sonya. You absolutely must, tonight! Do it for me…. Today I feel so frightened!” |
| Соня села за зеркало, устроила положение и стала смотреть. | Sonya sat down before the glasses, got the right position, and began looking. |
| — Вот Софья Александровна непременно увидят, — шепотом сказала Дуняша, — а вы все смеетесь. | “Now, Miss Sonya is sure to see something,” whispered Dunyasha; “while you do nothing but laugh.” |
| Соня слышала эти слова, и слышала, как Наташа шепотом сказала: | Sonya heard this and Natasha’s whisper: |
| — И я знаю, что увидит; она и прошлого года видела. | “I know she will. She saw something last year.” |
| Минуты три все молчали. «Непременно!» — прошептала Наташа и не докончила… | For about three minutes all were silent. “Of course she will!” whispered Natasha, but did not finish… |
| Вдруг Соня отстранила то зеркало, которое она держала, и закрыла глаза рукой. | suddenly Sonya pushed away the glass she was holding and covered her eyes with her hand. |
| — Ах, Наташа! — сказала она. | “Oh, Natasha!” she cried. |
| — Видела? Видела? Что видела? — крикнула Наташа. | “Did you see? Did you? What was it?” exclaimed Natasha, holding up the looking glass. |
| — Вот я говорила, — сказала Дуняша, поддерживая зеркало. | |
| Соня ничего не видала, она только что хотела замигать глазами и встать, когда услыхала голос Наташи, сказавшей «непременно»… Ей не хотелось обмануть ни Дуняшу, ни Наташу, и тяжело было сидеть. Она сама не знала, как и вследствие чего у ней вырвался крик, когда она закрыла глаза рукой. | Sonya had not seen anything, she was just wanting to blink and to get up when she heard Natasha say, “Of course she will!” She did not wish to disappoint either Dunyasha or Natasha, but it was hard to sit still. She did not herself know how or why the exclamation escaped her when she covered her eyes. |
| — Его видела? — спросила Наташа, хватая ее за руку. | “You saw him?” urged Natasha, seizing her hand. |
| — Да. Постой… я… видела его, — невольно сказала Соня, еще не зная, кого разумела Наташа под словом его: его — Николая или его — Андрея. | “Yes. Wait a bit… I… saw him,” Sonya could not help saying, not yet knowing whom Natasha meant by him, Nicholas or Prince Andrew. |
| «Но отчего же мне не сказать, что я видела? Ведь видят же другие! И кто же может уличить меня в том, что я видела или не видала?» — мелькнуло в голове Сони. | “But why shouldn’t I say I saw something? Others do see! Besides who can tell whether I saw anything or not?” flashed through Sonya’s mind. |
| — Да, я его видела, — сказала она. | “Yes, I saw him,” she said. |
| — Как же? Как же? Стоит или лежит? | “How? Standing or lying?” |
| — Нет, я видела… То ничего не было, вдруг вижу, что он лежит. | “No, I saw… At first there was nothing, then I saw him lying down.” |
| — Андрей лежит? Он болен? — испуганно остановившимися глазами глядя на подругу, спрашивала Наташа. | “Andrew lying? Is he ill?” asked Natasha, her frightened eyes fixed on her friend. |
| — Нет, напротив, напротив — веселое лицо, и он обернулся ко мне, — и в ту минуту, как она говорила, ей самой казалось, что она видела то, что говорила. | “No, on the contrary, on the contrary! His face was cheerful, and he turned to me.” And when saying this she herself fancied she had really seen what she described. |
| — Ну, а потом, Соня? | “Well, and then, Sonya?…” |
| — Тут я не рассмотрела, что-то синее и красное… | “After that, I could not make out what there was; something blue and red…” |
| — Соня! когда он вернется? Когда я увижу его! Боже мой! как я боюсь за него и за себя, и за все мне страшно… — заговорила Наташа и, не отвечая ни слова на утешения Сони, легла в постель и долго после того, как потушила свечу, с открытыми глазами, неподвижно лежала на постели и смотрела на морозный лунный свет сквозь замерзшие окна. | “Sonya! When will he come back? When shall I see him! O, God, how afraid I am for him and for myself and about everything!…” Natasha began, and without replying to Sonya’s words of comfort she got into bed, and long after her candle was out lay open-eyed and motionless, gazing at the moonlight through the frosty windowpanes. |
| XIII | XIII |
| Вскоре после святок Николай объявил матери о своей любви к Соне и о твердом решении жениться на ней. Графиня, давно замечавшая то, что происходило между Соней и Николаем, и ожидавшая этого объяснения, молча выслушала его слова и сказала сыну, что он может жениться на ком хочет; но что ни она, ни отец не дадут ему благословения на такой брак. В первый раз Николай почувствовал, что мать недовольна им, что, несмотря на всю свою любовь к нему, она не уступит ему. Она, холодно и не глядя на сына, послала за мужем; и, когда он пришел, графиня хотела коротко и холодно в присутствии Николая сообщить ему, в чем дело, но не выдержала: заплакала слезами досады и вышла из комнаты. Старый граф стал нерешительно усовещивать Николая и просить его отказаться от своего намерения. Николай отвечал, что он не может изменить своему слову, и отец, вздохнув и, очевидно, смущенный, весьма скоро перервал свою речь и пошел к графине. При всех столкновениях с сыном графа не оставляло сознание своей виноватости перед ним за расстройство дел, и потому он не мог сердиться на сына за отказ жениться на богатой невесте и за выбор бесприданной Сони, — он только при этом случае живее вспоминал то, что, ежели бы дела не были расстроены, нельзя было для Николая желать лучшей жены, чем Соня; и что виновен в расстройстве дел только один он с своим Митенькой и с своими непреодолимыми привычками. | Soon after the Christmas holidays Nicholas told his mother of his love for Sonya and of his firm resolve to marry her. The countess, who had long noticed what was going on between them and was expecting this declaration, listened to him in silence and then told her son that he might marry whom he pleased, but that neither she nor his father would give their blessing to such a marriage. Nicholas, for the first time, felt that his mother was displeased with him and that, despite her love for him, she would not give way. Coldly, without looking at her son, she sent for her husband and, when he came, tried briefly and coldly to inform him of the facts, in her son’s presence, but unable to restrain herself she burst into tears of vexation and left the room. The old count began irresolutely to admonish Nicholas and beg him to abandon his purpose. Nicholas replied that he could not go back on his word, and his father, sighing and evidently disconcerted, very soon became silent and went in to the countess. In all his encounters with his son, the count was always conscious of his own guilt toward him for having wasted the family fortune, and so he could not be angry with him for refusing to marry an heiress and choosing the dowerless Sonya. On this occasion, he was only more vividly conscious of the fact that if his affairs had not been in disorder, no better wife for Nicholas than Sonya could have been wished for, and that no one but himself with his Mitenka and his uncomfortable habits was to blame for the condition of the family finances. |
| Отец с матерью больше не говорили об этом деле с сыном; но несколько дней после этого графиня позвала к себе Соню и с жестокостью, которой не ожидали ни та, ни другая, графиня упрекала племянницу в заманиванье сына и в неблагодарности, Соня молча, с опущенными глазами, слушала жестокие слова графини и не понимала, чего от нее требуют. Она всем готова была пожертвовать для своих благодетелей. Мысль о самопожертвовании была любимой ее мыслью; но в этом случае она не могла понять, кому и чем ей надо пожертвовать. Она не могла не любить графиню и всю семью Ростовых, но и не могла не любить Николая и не знать, что его счастие зависело от этой любви. Она была молчалива и грустна и не отвечала. Николай не мог, как ему казалось, перенести долее этого положения и пошел объясниться с матерью. Николай то умолял мать простить его и Соню и согласиться на их брак, то угрожал матери тем, что, ежели Соню будут преследовать, то он сейчас же женится на ней тайно. | The father and mother did not speak of the matter to their son again, but a few days later the countess sent for Sonya and, with a cruelty neither of them expected, reproached her niece for trying to catch Nicholas and for ingratitude. Sonya listened silently with downcast eyes to the countess’ cruel words, without understanding what was required of her. She was ready to sacrifice everything for her benefactors. Self-sacrifice was her most cherished idea but in this case she could not see what she ought to sacrifice, or for whom. She could not help loving the countess and the whole Rostov family, but neither could she help loving Nicholas and knowing that his happiness depended on that love. She was silent and sad and did not reply. Nicholas felt the situation to be intolerable and went to have an explanation with his mother. He first implored her to forgive him and Sonya and consent to their marriage, then he threatened that if she molested Sonya he would at once marry her secretly. |
| Графиня с холодностью, которой никогда не видал сын, отвечала ему, что он совершеннолетний, что князь Андрей женится без согласия отца и что он может то же сделать, но что никогда она не признает эту интриганку своей дочерью. | The countess, with a coldness her son had never seen in her before, replied that he was of age, that Prince Andrew was marrying without his father’s consent, and he could do the same, but that she would never receive that intriguer as her daughter. |
| Взорванный словом интриганка, Николай, возвысив голос, сказал матери, что он никогда не думал, чтоб она заставляла его продавать свои чувства, и что ежели это так, то он последний раз говорит… Но он не успел сказать того решительного слова, которого, судя по выражению его лица, с ужасом ждала мать и которое, может быть, навсегда бы осталось жестоким воспоминанием между ними. Он не успел договорить, потому что Наташа с бледным и серьезным лицом вошла в комнату от двери, у которой она подслушивала. | Exploding at the word intriguer, Nicholas, raising his voice, told his mother he had never expected her to try to force him to sell his feelings, but if that were so, he would say for the last time…. But he had no time to utter the decisive word which the expression of his face caused his mother to await with terror, and which would perhaps have forever remained a cruel memory to them both. He had not time to say it, for Natasha, with a pale and set face, entered the room from the door at which she had been listening. |
| — Николенька, ты говоришь пустяки, замолчи, замолчи! Я тебе говорю, замолчи!.. | “Nicholas, you are talking nonsense! Be quiet, be quiet, be quiet, I tell you!…” |
| — почти кричала она, чтобы заглушить его голос. | she almost screamed, so as to drown his voice. |
| — Мама, голубчик, это совсем не оттого… душечка моя, бедная, — обращалась она к матери, которая, чувствуя себя на краю разрыва, с ужасом смотрела на сына, но, вследствие упрямства и увлечения борьбы, не хотела и не могла сдаться. | “Mamma darling, it’s not at all so… my poor, sweet darling,” she said to her mother, who conscious that they had been on the brink of a rupture gazed at her son with terror, but in the obstinacy and excitement of the conflict could not and would not give way. |
| — Николенька, я тебе растолкую, ты уйди… Вы послушайте, мама-голубушка, — говорила она матери. | “Nicholas, I’ll explain to you. Go away! Listen, Mamma darling,” said Natasha. |
| Слова ее были бессмысленны; но они достигли того результата, к которому она стремилась. | Her words were incoherent, but they attained the purpose at which she was aiming. |
| Графиня, тяжело захлипав, спрятала лицо на груди дочери, а Николай встал, схватился за голову и вышел из комнаты. | The countess, sobbing heavily, hid her face on her daughter’s breast, while Nicholas rose, clutching his head, and left the room. |
| Наташа взялась за дело примирения и довела его до того, что Николай получил обещание от матери в том, что Соню не будут притеснять, и сам дал обещание, что он ничего не предпримет тайно от родителей. | Natasha set to work to effect a reconciliation, and so far succeeded that Nicholas received a promise from his mother that Sonya should not be troubled, while he on his side promised not to undertake anything without his parents’ knowledge. |
| С твердым намерением, устроив в полку свои дела, выйти в отставку, приехать и жениться на Соне, Николай, грустный и серьезный, в разладе с родными, но, как ему казалось, страстно влюбленный, в начале января уехал в полк. | Firmly resolved, after putting his affairs in order in the regiment, to retire from the army and return and marry Sonya, Nicholas, serious, sorrowful, and at variance with his parents, but, as it seemed to him, passionately in love, left at the beginning of January to rejoin his regiment. |
| После отъезда Николая в доме Ростовых стало грустнее, чем когда-нибудь. Графиня от душевного расстройства сделалась больна. | After Nicholas had gone things in the Rostov household were more depressing than ever, and the countess fell ill from mental agitation. |
| Соня была печальна и от разлуки с Николаем, и еще более от того враждебного тона, с которым не могла не обращаться с ней графиня. Граф более чем когда-нибудь был озабочен дурным положением дел, требовавших каких-нибудь решительных мер. Необходимо было продать московский дом и подмосковную, а для продажи дома нужно было ехать в Москву. Но здоровье графини заставляло со дня на день откладывать отъезд. | Sonya was unhappy at the separation from Nicholas and still more so on account of the hostile tone the countess could not help adopting toward her. The count was more perturbed than ever by the condition of his affairs, which called for some decisive action. Their town house and estate near Moscow had inevitably to be sold, and for this they had to go to Moscow. But the countess’ health obliged them to delay their departure from day to day. |
| Наташа, легко и даже весело переносившая первое время разлуки с своим женихом, теперь с каждым днем становилась взволнованнее и нетерпеливее. Мысль о том, что так, даром, ни для кого пропадает ее лучшее время, которое бы она употребила на любовь к нему, неотступно мучила ее. Письма его большей частью сердили ее. Ей оскорбительно было думать, что тогда, как она живет только мыслью о нем, он живет настоящею жизнью, видит новые места, новых людей, которые для него интересны. Чем занимательнее были его письма, тем ей было досаднее. Ее же письма к нему не только не доставляли ей утешения, но представлялись скучной и фальшивой обязанностью. Она не умела писать, потому что не могла постигнуть возможности выразить в письме правдиво хоть одну тысячную долю того, что она привыкла выражать голосом, улыбкой и взглядом. Она писала ему классически-однообразные, сухие письма, которым сама не приписывала никакого значения и в которых, по брульонам, графиня поправляла ей орфографические ошибки. | Natasha, who had borne the first period of separation from her betrothed lightly and even cheerfully, now grew more agitated and impatient every day. The thought that her best days, which she would have employed in loving him, were being vainly wasted, with no advantage to anyone, tormented her incessantly. His letters for the most part irritated her. It hurt her to think that while she lived only in the thought of him, he was living a real life, seeing new places and new people that interested him. The more interesting his letters were the more vexed she felt. Her letters to him, far from giving her any comfort, seemed to her a wearisome and artificial obligation. She could not write, because she could not conceive the possibility of expressing sincerely in a letter even a thousandth part of what she expressed by voice, smile, and glance. She wrote to him formal, monotonous, and dry letters, to which she attached no importance herself, and in the rough copies of which the countess corrected her mistakes in spelling. |
| Здоровье графини все не поправлялось; но откладывать поездку в Москву уже не было возможности. Нужно было делать приданое, нужно было продать дом, и притом князя Андрея ждали сперва в Москву, где в эту зиму жил князь Николай Андреич, и Наташа была уверена, что он уже приехал. | There was still no improvement in the countess’ health, but it was impossible to defer the journey to Moscow any longer. Natasha’s trousseau had to be ordered and the house sold. Moreover, Prince Andrew was expected in Moscow, where old Prince Bolkonski was spending the winter, and Natasha felt sure he had already arrived. |
| Графиня осталась в деревне, а граф, взяв с собой Соню и Наташу, в конце января поехал в Москву. | So the countess remained in the country, and the count, taking Sonya and Natasha with him, went to Moscow at the end of January. |
| ЧАСТЬ ПЯТАЯ | BOOK EIGHT: 1811 – 12 |
| I | I |
| Пьер после сватовства князя Андрея и Наташи, без всякой очевидной причины, вдруг почувствовал невозможность продолжать прежнюю жизнь. Как ни твердо он был убежден в истинах, открытых ему его благодетелем, как ни радостно было ему то первое время увлечения внутренней работой самосовершенствования, которой он предался с таким жаром, — после помолвки князя Андрея с Наташей и после смерти Иосифа Алексеевича, о которой он получил известие почти в то же время, вся прелесть этой прежней жизни вдруг пропала для него. Остался один остов жизни: его дом с блестящею женою, пользовавшеюся теперь милостями одного важного лица, знакомство со всем Петербургом и служба с скучными формальностями. И эта прежняя жизнь вдруг с неожиданной мерзостью представилась Пьеру. Он перестал писать свой дневник, избегал общества братьев, стал опять ездить в клуб, стал опять много пить, опять сблизился с холостыми компаниями и начал вести такую жизнь, что графиня Елена Васильевна сочла нужным сделать ему строгое замечание. Пьер, почувствовав, что она была права, и чтобы не компрометировать свою жену, уехал в Москву. | After Prince Andrews engagement to Natasha, Pierre without any apparent cause suddenly felt it impossible to go on living as before. Firmly convinced as he was of the truths revealed to him by his benefactor, and happy as he had been in perfecting his inner man, to which he had devoted himself with such ardor – all the zest of such a life vanished after the engagement of Andrew and Natasha and the death of Joseph Alexeevich, the news of which reached him almost at the same time. Only the skeleton of life remained: his house, a brilliant wife who now enjoyed the favors of a very important personage, acquaintance with all Petersburg, and his court service with its dull formalities. And this life suddenly seemed to Pierre unexpectedly loathsome. He ceased keeping a diary, avoided the company of the Brothers, began going to the Club again, drank a great deal, and came once more in touch with the bachelor sets, leading such a life that the Countess Helene thought it necessary to speak severely to him about it. Pierre felt that she right, and to avoid compromising her went away to Moscow. |
| В Москве, как только он въехал в свой огромный дом с засохшими и засыхающими княжнами, с громадной дворней, как только он увидал — проехал по городу — эту Иверскую часовню с бесчисленными огнями свеч перед золотыми ризами, увидал эту площадь Кремлевскую с незаезженным снегом, этих извозчиков, эти лачужки Сивцева Вражка, увидал стариков московских, ничего не желающих и никуда не спеша доживающих свой век, увидал старушек, московских барынь, московские балы и московский Английский клуб, — он почувствовал себя дома, в тихом пристанище. Ему стало в Москве покойно, тепло, привычно и грязно, как в старом халате. | In Moscow as soon as he entered his huge house in which the faded and fading princesses still lived, with its enormous retinue; as soon as, driving through the town, he saw the Iberian shrine with innumerable tapers burning before the golden covers of the icons, the Kremlin Square with its snow undisturbed by vehicles, the sleigh drivers and hovels of the Sivtsev Vrazhok, those old Moscovites who desired nothing, hurried nowhere, and were ending their days leisurely; when he saw those old Moscow ladies, the Moscow balls, and the English Club, he felt himself at home in a quiet haven. In Moscow he felt at peace, at home, warm and dirty as in an old dressing gown. |
| Московское общество, все, начиная от старух до детей, как своего давно жданного гостя, которого место всегда было готово и не занято, приняло Пьера. Для московского света Пьер был самым милым, добрым, умным, веселым, великодушным чудаком, рассеянным и душевным, русским, старого покроя, барином. Кошелек его всегда был пуст, потому что открыт для всех. | Moscow society, from the old women down to the children, received Pierre like a long-expected guest whose place was always ready awaiting him. For Moscow society Pierre was the nicest, kindest, most intellectual, merriest, and most magnanimous of cranks, a heedless, genial nobleman of the old Russian type. His purse was always empty because it was open to everyone. |
| Бенефисы, дурные картины, статуи, благотворительные общества, цыгане, школы, подписные обеды, кутежи, масоны, церкви, книги — никто и ничто не получало отказа, и ежели бы не два его друга, занявшие у него много денег и взявшие его под свою опеку, он бы все роздал. В клубе не было ни обеда, ни вечера без него. Как только он приваливался на свое место на диване после двух бутылок Марго, его окружали, и завязывались толки, споры, шутки. Где ссорились он — одной своей доброй улыбкой и кстати сказанной шуткой — мирил. Масонские столовые ложи были скучны и вялы, ежели его не было. | Benefit performances, poor pictures, statues, benevolent societies, gypsy choirs, schools, subscription dinners, sprees, Freemasons, churches, and books – no one and nothing met with a refusal from him, and had it not been for two friends who had borrowed large sums from him and taken him under their protection, he would have given everything away. There was never a dinner or soiree at the Club without him. As soon as he sank into his place on the sofa after two bottles of Margaux he was surrounded, and talking, disputing, and joking began. When there were quarrels, his kindly smile and well-timed jests reconciled the antagonists. The Masonic dinners were dull and dreary when he was not there. |
| Когда после холостого ужина он с доброй и сладкой улыбкой, сдаваясь на просьбы веселой компании, поднимался, чтобы ехать с ними, между молодежью раздавались радостные, торжественные крики. На балах он танцевал, если недоставало кавалера. Молодые дамы и барышни любили его за то, что он, не ухаживая ни за кем, был со всеми одинаково любезен, особенно после ужина. «Il est charmant, il n’a pas de sexe» 1, — говорили про него. | When after a bachelor supper he rose with his amiable and kindly smile, yielding to the entreaties of the festive company to drive off somewhere with them, shouts of delight and triumph arose among the young men. At balls he danced if a partner was needed. Young ladies, married and unmarried, liked him because without making love to any of them, he was equally amiable to all, especially after supper. “Il est charmant; il n’a pas de sexe,”* they said of him. |
| *”He is charming; he has no sex.” | |
| Пьер был тем отставным, добродушно доживающим своей век в Москве камергером, каких были сотни. | Pierre was one of those retired gentlemen-in-waiting of whom there were hundreds good-humoredly ending their days in Moscow. |
| Как бы он ужаснулся, ежели бы семь лет тому назад, когда он только приехал из-за границы, кто-нибудь сказал бы ему, что ему ничего не нужно искать и выдумывать, что его колея давно пробита и определена предвечно и что, как он ни вертись, он будет тем, чем были все в его положении. Он не мог бы поверить этому. Разве не он всей душой желал то произвести республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона? Разве не он видел возможность и страстно желал переродить порочный род человеческий и самого себя довести до высшей степени совершенства? Разве не он учреждал школы, больницы и отпускал крестьян на волю? | How horrified he would have been seven years before, when he first arrived from abroad, had he been told that there was no need for him to seek or plan anything, that his rut had long been shaped, eternally predetermined, and that wriggle as he might, he would be what all in his position were. He could not have believed it! Had he not at one time longed with all his heart to establish a republic in Russia; then himself to be a Napoleon; then to be a philosopher; and then a strategist and the conqueror of Napoleon? Had he not seen the possibility of, and passionately desired, the regeneration of the sinful human race, and his own progress to the highest degree of perfection? Had he not established schools and hospitals and liberated his serfs? |
| А вместо всего этого — вот он, богатый муж неверной жены, камергер в отставке, любящий покушать, выпить и, расстегнувшись, побранить слегка правительство, член московского Английского клуба и всеми любимый член московского общества. Он долго не мог помириться с той мыслью, что он есть тот самый отставной московский камергер, тип которого он так глубоко презирал семь лет тому назад. | But instead of all that – here he was, the wealthy husband of an unfaithful wife, a retired gentleman-in-waiting, fond of eating and drinking and, as he unbuttoned his waistcoat, of abusing the government a bit, a member of the Moscow English Club, and a universal favorite in Moscow society. For a long time he could not reconcile himself to the idea that he was one of those same retired Moscow gentlemen-in-waiting he had so despised seven years before. |
| Иногда он утешал себя мыслью, что это только так, покамест он ведет эту жизнь; но потом его ужасала другая мысль, что так, покамест, уже сколько людей входили, как он, со всеми зубами и волосами в эту жизнь и в этот клуб и выходили из нее без одного зуба и волоса. | Sometimes he consoled himself with the thought that he was only living this life temporarily; but then he was shocked by the thought of how many, like himself, had entered that life and that Club temporarily, with all their teeth and hair, and had only left it when not a single tooth or hair remained. |
| В минуты гордости, когда он думал о своем положении, ему казалось, что он совсем другой, особенный от тех отставных камергеров, которых он презирал прежде, что те были пошлые и глупые, довольные и успокоенные своим положением, «а я и теперь все не доволен, все мне хочется сделать что-то для человечества, — говорил он себе в минуты гордости. — А может быть, и все те мои товарищи, точно так же как и я, бились, искали какой-то новой, своей дороги в жизни и, так же как и я, силой обстановки, общества, породы, той стихийной силой, против которой не властен человек, были приведены туда же, куда и я», — говорил он себе в минуты скромности, и, поживши в Москве несколько времени, он не презирал уже, а начинал любить, уважать и жалеть, так же как и себя, своих по судьбе товарищей. | In moments of pride, when he thought of his position it seemed to him that he was quite different and distinct from those other retired gentlemen-in-waiting he had formerly despised: they were empty, stupid, contented fellows, satisfied with their position, “while I am still discontented and want to do something for mankind. But perhaps all these comrades of mine struggled just like me and sought something new, a path in life of their own, and like me were brought by force of circumstances, society, and race – by that elemental force against which man is powerless – to the condition I am in,” said he to himself in moments of humility; and after living some time in Moscow he no longer despised, but began to grow fonde of, to respect, and to pity his comrades in destiny, as he pitied himself. |
| На Пьера не находили, как прежде, минуты отчаяния, хандры и отвращения к жизни; но та же болезнь, выражавшаяся прежде резкими припадками, была вогнана внутрь и ни на мгновенье не покидалаe его. «К чему? Зачем? Что такое творится на свете?» — спрашивал он себя с недоумением по нескольку раз в день, невольно начиная вдумываться в смысл явлений жизни; но опытом зная, что на вопросы эти не было ответов, он поспешно старался отвернуться от них, брался за книгу, или спешил в клуб, или к Аполлону Николаевичу болтать о городских сплетнях. | Pierre longer suffered moments of despair, hypochondria, and disgust with life, but the maladye that had formerly found expression in such acute attacks was driven inwards and never left him for a moment. “What for? Why? What is going on in the world?” he would ask himself in perplexity several times a day, involuntarily beginning to reflect anew on the meaning of the phenomena of life; but knowing by experience that there were no answers to these questions he made haste to turn away from them, and took up a book, or hurried of to the Club or to Apollon Nikolaevich’s, to exchange the gossip of the town. |
| «Елена Васильевна, никогда ничего не любившая, кроме своего тела, и одна из самых глупых женщин в мире, — думал Пьер, — представляется людям верхом ума и утонченности, и перед ней преклоняются. Наполеон Бонапарт был презираем всеми до тех пор, пока он был велик, и с тех пор как он стал жалким комедиантом — император Франц добивается предложить ему свою дочь в незаконные супруги. Испанцы воссылают мольбы Богу через католическое духовенство в благодарность за то, что они победили 14-го июня французов, а французы воссылают мольбы через то же католическое духовенство о том, что они 14-го июня победили испанцев. Братья мои масоны клянутся кровью в том, что они всем готовы жертвовать для ближнего, а не платят по одному рублю на сборы для бедных и интригуют Астрея против Ищущих Манны и хлопочут о настоящем шотландском ковре и об акте, смысла которого не знает и тот, кто писал его, и которого никому не нужно. Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему — закон, вследствие которого мы воздвигали в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью». Так думал Пьер, и эта вся общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то новое, всякий раз изумляла его. «Я понимаю эту ложь и путаницу, — думал он, — но как мне рассказать им все, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только видеть ее. Стало быть, так надо! Но мне-то, мне куда деваться?» — думал Пьер. Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, — способность видеть и верить в возможность добра и правды и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая область труда, в глазах его, соединялась со злом и обманом. Чем он ни пробовал быть, за что он ни брался — зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности. А между тем надо было жить, надо было быть заняту. Слишком страшно было быть под гнетом этих неразрешимых вопросов жизни, и он отдавался первым увлечениям, чтобы только забыть их. Он ездил во всевозможные общества, много пил, покупал картины и строил, а главное, читал. | “Helene, who has never cared for anything but her own body and is one of the stupidest women in the world,” thought Pierre, “is regarded by people as the acme of intelligence and refinement, and they pay homage to her. Napoleon Bonaparte was despised by all as long as he was great, but now that he has become a wretched comedian the Emperor Francis wants to offer him his daughter in an illegal marriage. The Spaniards, through the Catholic clergy, offer praise to God for their victory over the French on the fourteenth of June, and the French, also through the Catholic clergy, offer praise because on that same fourteenth of June they defeated the Spaniards. My brother Masons swear by the blood that they are ready to sacrifice everything for their neighbor, but they do not give a ruble each to the collections for the poor, and they intrigue, the Astraea Lodge against the Manna Seekers, and fuss about an authentic Scotch carpet and a charter that nobody needs, and the meaning of which the very man who wrote it does not understand. We all profess the Christian law of forgiveness of injuries and love of our neighbors, the law in honor of which we have built in Moscow forty times forty churches – but yesterday a deserter was knouted to death and a minister of that same law of love and forgiveness, a priest, gave the soldier a cross to kiss before his execution.” So thought Pierre, and the whole of this general deception which everyone accepts, accustomed as he was to it, astonished him each time as if it were something new. “I understand the deception and confusion,” he thought, “but how am I to tell them all that I see? I have tried, and have always found that they too in the depths of their souls understand it as I do, and only try not to see it. So it appears that it must be so! But I – what is to become of me?” thought he. He had the unfortunate capacity many men, especially Russians, have of seeing and believing in the possibility of goodness and truth, but of seeing the evil and falsehood of life too clearly to be able to take a serious part in it. Every sphere of work was connected, in his eyes, with evil and deception. Whatever he tried to be, whatever he engaged in, the evil and falsehood of it repulsed him and blocked every path of activity. Yet he had to live and to find occupation. It was too dreadful to be under the burden of these insoluble problems, so he abandoned himself to any distraction in order to forget them. He frequented every kind of society, drank much, bought pictures, engaged in building, and above all – read. |
| Он читал и читал все, что попадалось под руку, и читал так, что, приехав домой, когда лакеи еще раздевали его, он, уже взяв книгу, читал — и от чтения переходил ко сну, и от сна к болтовне в гостиных и клубе, от болтовни к кутежу и женщинам, от кутежа опять к болтовне, чтению и вину. Пить вино для него становилось все больше и больше физической и вместе нравственной потребностью. Несмотря на то, что доктора говорили ему, что с его корпуленцией вино для него опасно, он очень много пил. Ему становилось вполне хорошо только тогда, когда он, сам не замечая как, опрокинув в свой большой рот несколько стаканов вина, испытывал приятную теплоту в теле, нежность ко всем своим ближним и готовность ума поверхностно отзываться на всякую мысль, не углубляясь в сущность ее. Только выпив бутылку и две вина, он смутно сознавал, что тот запутанный, страшный узел жизни, который ужасал его прежде, не так страшен, как ему казалось. С шумом в голове, болтая, слушая разговоры или читая после обеда и ужина, он беспрестанно видел этот узел, какой-нибудь стороной его. Но только под влиянием вина он говорил себе: «Это ничего. Это я распутаю — вот у меня и готово объяснение. Но теперь некогда, — я после обдумаю все это!» Но это после никогда не приходило. | He read, and read everything that came to hand. On coming home, while his valets were still taking off his things, he picked up a book and began to read. From reading he passed to sleeping, from sleeping to gossip in drawing rooms of the Club, from gossip to carousals and women; from carousals back to gossip, reading, and wine. Drinking became more and more a physical and also a moral necessity. Though the doctors warned him that with his corpulence wine was dangerous for him, he drank a great deal. He was only quite at ease when having poured several glasses of wine mechanically into his large mouth he felt a pleasant warmth in his body, an amiability toward all his fellows, and a readiness to respond superficially to every idea without probing it deeply. Only after emptying a bottle or two did he feel dimly that the terribly tangled skein of life which previously had terrified him was not as dreadful as he had thought. He was always conscious of some aspect of that skein, as with a buzzing in his head after dinner or supper he chatted or listened to conversation or read. But under the influence of wine he said to himself: “It doesn’t matter. I’ll get it unraveled. I have a solution ready, but have no time now – I’ll think it all out later on!” But the later on never came. |
| Натощак, поутру, все прежние вопросы представлялись столь же неразрешимыми и страшными, и Пьер торопливо хватался за книгу и радовался, когда кто-нибудь приходил к нему. | In the morning, on an empty stomach, all the old questions appeared as insoluble and terrible as ever, and Pierre hastily picked up a book, and if anyone came to see him he was glad. |
| Иногда Пьер вспоминал о слышанном им рассказе о том, как на войне солдаты, находясь под выстрелами в прикрытии, когда им делать нечего, старательно изыскивают себе занятие, для того чтобы легче переносить опасность. И Пьеру все люди представлялись такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто игрушками, кто лошадьми, кто политикой, кто охотой, кто вином, кто государственными делами. «Нет ни ничтожного, ни важного, все равно; только бы спастись от нее, как умею! — думал Пьер. — Только бы не видеть ее, эту страшную ее». | Sometimes he remembered how he had heard that soldiers in war when entrenched under the enemy’s fire, if they have nothing to do, try hard to find some occupation the more easily to bear the danger. To Pierre all men seemed like those soldiers, seeking refuge from life: some in ambition, some in cards, some in framing laws, some in women, some in toys, some in horses, some in politics, some in sport, some in wine, and some in governmental affairs. “Nothing is trivial, and nothing is important, it’s all the same – only to save oneself from it as best one can,” thought Pierre. “Only not to see it, that dreadful it!” |
| II | II |
| В начале зимы князь Николай Андреич Болконский с дочерью приехали в Москву. По своему прошедшему, по своему уму и оригинальности, в особенности по ослаблению на ту пору восторга к царствованию императора Александра I и по тому антифранцузскому и патриотическому направлению, которое царствовало в то время в Москве, князь Николай Андреич сделался тотчас же предметом особенной почтительности москвичей и центром московской оппозиции правительству. | At the beginning of winter Prince Nicholas Bolkonski and his daughter moved to Moscow. At that time enthusiasm for the Emperor Alexander’s regime had weakened and a patriotic and anti-French tendency prevailed there, and this, together with his past and his intellect and his originality, at once made Prince Nicholas Bolkonski an object of particular respect to the Moscovites and the center of the Moscow opposition to the government. |
| Князь очень постарел в этот год. В нем появились резкие признаки старости: неожиданные засыпанья, забывчивость ближайших по времени событий и памятливость к давнишним, и детское тщеславие, с которым он принимал роль главы московской оппозиции. Несмотря на то, когда старик, особенно по вечерам, выходил к чаю в своей шубке и пудреном парике и начинал, затронутый кем-нибудь, свои отрывистые рассказы о прошедшем или еще более отрывистые и резкие суждения о настоящем, он возбуждал во всех своих гостях одинаковое чувство почтительного уважения. Для посетителей весь этот старинный дом с огромными трюмо, дореволюционной мебелью, этими лакеями в пудре, и сам прошлого века крутой и умный старик с его кроткою дочерью и хорошенькой француженкой, которые благоговели перед ним, представлял величественно-приятное зрелище. Но посетители не думали о том, что, кроме этих двух-трех часов, во время которых они видели хозяев, было еще двадцать два часа в сутки, во время которых шла тайная внутренняя жизнь дома. | The prince had aged very much that year. He showed marked signs of senility by a tendency to fall asleep, forgetfulness of quite recent events, remembrance of remote ones, and the childish vanity with which he accepted the role of head of the Moscow opposition. In spite of this the old man inspired in all his visitors alike a feeling of respectful veneration – especially of an evening when he came in to tea in his old-fashioned coat and powdered wig and, aroused by anyone, told his abrupt stories of the past, or uttered yet more abrupt and scathing criticisms of the present. For them all, that old-fashioned house with its gigantic mirrors, pre-Revolution furniture, powdered footmen, and the stern shrewd old man (himself a relic of the past century) with his gentle daughter and the pretty Frenchwoman who were reverently devoted to him presented a majestic and agreeable spectacle. But the visitors did not reflect that besides the couple of hours during which they saw their host, there were also twenty-two hours in the day during which the private and intimate life of the house continued. |
| В последнее время в Москве эта внутренняя жизнь сделалась очень тяжела для княжны Марьи. Она была лишена в Москве тех своих лучших радостей — бесед с Божьими людьми и уединения, которые освежали ее в Лысых Горах, и не имела никаких выгод и радостей столичной жизни. В свет она не ездила; все знали, что отец не пускает ее без себя, а сам он по нездоровью не мог ездить, и ее уже не приглашали на обеды и вечера. Надежду на замужество княжна Марья совсем оставила. Она видела ту холодность и озлобление, с которыми князь Николай Андреич принимал и спроваживал от себя молодых людей, могущих быть женихами, иногда являвшихся в их дом. Друзей у княжны Марьи не было: в этот приезд в Москву она разочаровалась в своих двух самых близких людях: m-lle Bourienne, с которой она и прежде не могла быть вполне откровенна, теперь стала ей неприятна, и она, по некоторым причинам, стала отдаляться от нее; Жюли, которая была в Москве и к которой княжна Марья писала пять лет сряду, оказалась совершенно чуждой ей, когда книжна Марья вновь сошлась с нею лично. Жюли в это время, по случаю смерти братьев, сделавшись одной из самых богатых невест в Москве, находилась во всем разгаре светских удовольствий. Она была окружена молодыми людьми, которые, как она думала, вдруг оценили ее достоинства. Жюли находилась в том периоде стареющейся светской барышни, которая чувствует, что наступил последний шанс замужества и теперь или никогда должна решиться ее участь. Княжня Марья с грустной улыбкой вспоминала по четвергам, что ей теперь писать не к кому, так как Жюли, Жюли, от присутствия которой ей не было никакой радости, была здесь и виделась с нею каждую неделю. Она, как старый эмигрант, отказавшийся жениться на даме, у которой он проводил несколько лет свои вечера, потому что он, женившись не знал бы, где проводить свои вечера, жалела о том, что Жюли была здесь и ей некому писать. Княжне Марье в Москве не с кем было поговорить, некому поверить своего горя, а горя много прибавилось нового за это время. Срок возвращения князя Андрея и его женитьбы приближался, а его поручение приготовить к тому отца не только не было исполнено, но дело, напротив, казалось совсем испорчено, и напоминание о графине Ростовой выводило из себя старого князя, и так уже большую часть времени бывшего не в духе. Новое горе, прибавившееся в последнее время для княжны Марьи, были уроки, которые она давала шестилетнему племяннику. В своих отношениях с Николушкой она с ужасом узнавала в себе свойство раздражительности своего отца. Сколько раз она ни говорила себе, что не надо позволять себе горячиться, уча племянника, почти всякий раз, как она садилась с указкой за французскую азбуку, ей так хотелось поскорее, полегче перелить из себя свое знание в ребенка, уже боявшегося, что вот-вот тетя рассердится, что она при малейшем невнимании со стороны мальчика вздрагивала, торопилась, горячилась, возвышала голос, иногда дергала его за ручку и ставила в угол. Поставив его в угол, она сама начинала плакать над своею злой, дурной натурой, и Николушка, подражая ей рыданьями, без позволенья выходил из угла, подходил к ней и отдергивал от лица ее мокрые руки и утешал ее. Но более, более всего горя доставляла княжне раздражительность ее отца, всегда направленная против дочери и дошедшая в последнее время до жестокости. Ежели бы он заставлял ее все ночи класть поклоны, ежели бы он бил ее, заставлял таскать дрова и воду — ей бы и в голову не пришло, что ее положение трудно; но этот любящий мучитель, — самый жестокий оттого, что он любил и за то мучил себя и ее, — умышленно умел не только оскорбить, унизить ее, но и доказать ей, что она всегда и во всем была виновата. В последнее время в нем появилась новая черта, более всего мучившая княжну Марью, — это было его большое сближение с m-lle Bourienne. Пришедшая ему в первую минуту по получении известия о намерении своего сына мысль-шутка о том, что ежели Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, видимо, понравилась ему, и он с упорством последнее время (как казалось княжне Марье), только для того, чтоб ее оскорбить, выказывал особенную ласку к m-lle Bourienne и выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne. | Latterly that private life had become very trying for Princess Mary. There in Moscow she was deprived of her greatest pleasures – talks with the pilgrims and the solitude which refreshed her at Bald Hills – and she had none of the advantages and pleasures of city life. She did not go out into society; everyone knew that her father would not let her go anywhere without him, and his failing health prevented his going out himself, so that she was not invited to dinners and evening parties. She had quite abandoned the hope of getting married. She saw the coldness and malevolence with which the old prince received and dismissed the young men, possible suitors, who sometimes appeared at their house. She had no friends: during this visit to Moscow she had been disappointed in the two who had been nearest to her. Mademoiselle Bourienne, with whom she had never been able to be quite frank, had now become unpleasant to her, and for various reasons Princess Mary avoided her. Julie, with whom she had corresponded for the last five years, was in Moscow, but proved to be quite alien to her when they met. Just then Julie, who by the death of her brothers had become one of the richest heiresses in Moscow, was in the full whirl of society pleasures. She was surrounded by young men who, she fancied, had suddenly learned to appreciate her worth. Julie was at that stage in the life of a society woman when she feels that her last chance of marrying has come and that her fate must be decided now or never. On Thursdays Princess Mary remembered with a mournful smile that she now had no one to write to, since Julie – whose presence gave her no pleasure was here and they met every week. Like the old emigre who declined to marry the lady with whom he had spent his evenings for years, she regretted Julie’s presence and having no one to write to. In Moscow Princess Mary had no one to talk to, no one to whom to confide her sorrow, and much sorrow fell to her lot just then. The time for Prince Andrew’s return and marriage was approaching, but his request to her to prepare his father for it had not been carried out; in fact, it seemed as if matters were quite hopeless, for at every mention of the young Countess Rostova the old prince (who apart from that was usually in a bad temper) lost control of himself. Another lately added sorrow arose from the lessons she gave her six year-old nephew. To her consternation she detected in herself in relation to little Nicholas some symptoms of her father’s irritability. However often she told herself that she must not get irritable when teaching her nephew, almost every time that, pointer in hand, she sat down to show him the French alphabet, she so longed to pour her own knowledge quickly and easily into the child – who was already afraid that Auntie might at any moment get angry – that at his slightest inattention she trembled, became flustered and heated, raised her voice, and sometimes pulled him by the arm and put him in the corner. Having put him in the corner she would herself begin to cry over her cruel, evil nature, and little Nicholas, following her example, would sob, and without permission would leave his corner, come to her, pull her wet hands from her face, and comfort her. But what distressed the princess most of all was her father’s irritability, which was always directed against her and had of late amounted to cruelty. Had he forced her to prostrate herself to the ground all night, had he beaten her or made her fetch wood or water, it would never have entered her mind to think her position hard; but this loving despot – the more cruel because he loved her and for that reason tormented himself and her – knew how not merely to hurt and humiliate her deliberately, but to show her that she was always to blame for everything. Of late he had exhibited a new trait that tormented Princess Mary more than anything else; this was his ever-increasing intimacy with Mademoiselle Bourienne. The idea that at the first moment of receiving the news of his son’s intentions had occurred to him in jest – that if Andrew got married he himself would marry Bourienne – had evidently pleased him, and latterly he had persistently, and as it seemed to Princess Mary merely to offend her, shown special endearments to the companion and expressed his dissatisfaction with his daughter by demonstrations of love of Bourienne. |
| Однажды в Москве, в присутствии княжны Марьи (ей казалось, что отец нарочно при ней это сделал), старый князь поцеловал у m-lle Bourienne руку и, притянув ее к себе, обнял, лаская. Княжна Марья вспыхнула и выбежала из комнаты. Через несколько минут m-lle Bourienne вошла к княжне Марье, улыбаясь и что-то весело рассказывая своим приятным голосом. Княжна Марья поспешно отерла слезы, решительными шагами подошла к Bourienne и, видимо сама того не зная, с гневной поспешностью и взрывами голоса начала кричать на француженку: | One day in Moscow in Princess Mary’s presence (she thought her father did it purposely when she was there) the old prince kissed Mademoiselle Bourienne’s hand and, drawing her to him, embraced her affectionately. Princess Mary flushed and ran out of the room. A few minutes later Mademoiselle Bourienne came into Princess Mary’s room smiling and making cheerful remarks in her agreeable voice. Princess Mary hastily wiped away her tears, went resolutely up to Mademoiselle Bourienne, and evidently unconscious of what she was doing began shouting in angry haste at the Frenchwoman, her voice breaking: |
| — Это гадко, низко, бесчеловечно — пользоваться слабостью… — Она не договорила. — Уйдите вон из моей комнаты, — прокричала она и зарыдала. | “It’s horrible, vile, inhuman, to take advantage of the weakness…” She did not finish. “Leave my room,” she exclaimed, and burst into sobs. |
| На другой день князь ни слова не сказал своей дочери; но она заметила, что за обедом он приказал подавать кушанье, начиная с m-lle Bourienne. В конце обеда, когда буфетчик, по прежней привычке, опять подал кофе, начиная с княжны, князь вдруг пришел в бешенство, бросил костылем в Филиппа и тотчас же сделал распоряжение об отдаче его в солдаты. | Next day the prince did not say a word to his daughter, but she noticed that at dinner he gave orders that Mademoiselle Bourienne should be served first. After dinner, when the footman handed coffee and from habit began with the princess, the prince suddenly grew furious, threw his stick at Philip, and instantly gave instructions to have him conscripted for the army. |
| — Не слышат… два раза сказал!.. не слышат! Она — первый человек в этом доме; она — мой лучший друг, — кричал князь. — И ежели ты позволишь себе, — закричал он в гневе, в первый раз обращаясь к княжне Марье, — еще раз, как вчера ты осмелилась… забыться перед ней, то я тебе покажу, кто хозяин в доме. Вон! чтоб я не видал тебя; проси у нее прощенья! | “He doesn’t obey… I said it twice… and he doesn’t obey! She is the first person in this house; she’s my best friend,” cried the prince. “And if you allow yourself,” he screamed in a fury, addressing Princess Mary for the first time, “to forget yourself again before her as you dared to do yesterday, I will show you who is master in this house. Go! Don’t let me set eyes on you; beg her pardon!” |
| Княжна Марья просила прощенья у Амальи Евгениевны и у отца за себя и за Филиппа-буфетчика, который просил заступы. | Princess Mary asked Mademoiselle Bourienne’s pardon, and also her father’s pardon for herself and for Philip the footman, who had begged for her intervention. |
| В такие минуты в душе княжны Марьи собиралось чувство, похожее на гордость жертвы. И вдруг в такие-то минуты, при ней, этот отец, которого она осуждала, или искал очки, ощупывая подле них и не видя, или забывал то, что сейчас было, или делал слабевшими ногами неверный шаг и оглядывался, не видал ли кто его слабости, или, что было хуже всего, он за обедом, когда не было гостей, возбуждавших его, вдруг задремывал, выпуская салфетку, и склонялся над тарелкой трясущейся головой. «Он стар и слаб, а я смею осуждать его!» — думала она с отвращением к самой себе в такие минуты. | At such moments something like a pride of sacrifice gathered in her soul. And suddenly that father whom she had judged would look for his spectacles in her presence, fumbling near them and not seeing them, or would forget something that had just occurred, or take a false step with his failing legs and turn to see if anyone had noticed his feebleness, or, worst of all, at dinner when there were no visitors to excite him would suddenly fall asleep, letting his napkin drop and his shaking head sink over his plate. “He is old and feeble, and I dare to condemn him!” she thought at such moments, with a feeling of revulsion against herself. |
| III | III |
| В 1811-м году в Москве жил быстро вошедший в моду французский доктор, огромный ростом, красавец, любезный, как француз, и, как говорили все в Москве, врач необыкновенного искусства — Метивье. Он был принят в домах высшего общества не как доктор, а как равный. | In 1811 there was living in Moscow a French doctor – Metivier – who had rapidly become the fashion. He was enormously tall, handsome, amiable as Frenchmen are, and was, as all Moscow said, an extraordinarily clever doctor. He was received in the best houses not merely as a doctor, but as an equal. |
| Князь Николай Андреич, смеявшийся над медициной, последнее время, по совету m-lle Bourienne, допустил к себе этого доктора и привык к нему. Метивье раза два в неделю бывал у князя. | Prince Nicholas had always ridiculed medicine, but latterly on Mademoiselle Bourienne’s advice had allowed this doctor to visit him and had grown accustomed to him. Metivier came to see the prince about twice a week. |
| В Николин день, в именины князя, вся Москва была у подъезда его дома, но он никого не велел принимать; а только немногих, список которых он передал княжне Марье, велел звать к обеду. | On December 6 – St. Nicholas’ Day and the prince’s name day – all Moscow came to the prince’s front door but he gave orders to admit no one and to invite to dinner only a small number, a list of whom he gave to Princess Mary. |
| Метивье, приехавший утром с поздравлением, в качестве доктора нашел приличным de forcer la consigne 1, как он сказал княжне Марье, и вошел к князю. Случилось так, что в это именинное утро старый князь был в одном из своих дурных расположений духа. Он целое утро устало ходил по дому, придираясь ко всем и делая вид, что он не понимает того, что ему говорят, и что его не понимают. Княжна Марья слишком твердо знала это состояние духа тихой и озабоченной ворчливости, которая обыкновенно разрешалась взрывом бешенства, и как перед заряженным, с взведенным курком ружьем ходила все это утро, ожидая неизбежного выстрела. Утро до приезда доктора прошло благополучно. Пропустив доктора, княжна Марья села с книгой в гостиной у двери, от которой она могла слышать все то, что происходило в кабинете. | Metivier, who came in the morning with his felicitations, considered it proper in his quality of doctor de forcer la consigne,* as he told Princess Mary, and went in to see the prince. It happened that on that morning of his name day the prince was in one of his worst moods. He had been going about the house all the morning finding fault with everyone and pretending not to understand what was said to him and not to be understood himself. Princess Mary well knew this mood of quiet absorbed querulousness, which generally culminated in a burst of rage, and she went about all that morning as though facing a cocked and loaded gun and awaited the inevitable explosion. Until the doctor’s arrival the morning had passed off safely. After admitting the doctor, Princess Mary sat down with a book in the drawing room near the door through which she could hear all that passed in the study. |
| *To force the guard. | |
| Сначала она слышала один голос Метивье, потом голос отца; потом оба голоса заговорили вместе, дверь распахнулась, и на пороге показалась испуганная красивая фигура Метивье с его черным хохлом и фигура князя в колпаке и халате с изуродованным бешенствомe лицом и опущенными зрачками глаз. | At first she heard only Metivier’s voice, then her father’s, then both voices began speaking at the same time, the door was flung open, and on the thresholde appeared the handsome figure of the terrified Metivier with his shock of black hair, and the prince in his dressing gown and fez, his face distorted with fury and the pupils of his eyes rolled downwards. |
| — Не понимаешь? — кричал князь. — А я понимаю! Французский шпион! Бонапартов раб, шпион, вон из моего дома — вон, я говорю! — И он захлопнул дверь. | “You don’t understand?” shouted the prince, “but I do! French spy, slave of Buonaparte, spy, get out of my house! Be off, I tell you…” |
| Метивье, пожимая плечами, подошел к mademoiselle Bourienne, прибежавшей на крик из соседней комнаты. | Metivier, shrugging his shoulders, went up to Mademoiselle Bourienne who at the sound of shouting had run in from an adjoining room. |
| — Князь не совсем здоров, — la bile et le transport au cerveau. Tranquillisez-vous, je repasserai demain 2, — сказал Метивье и, приложив палец к губам, поспешно вышел. | “The prince is not very well: bile and rush of blood to the head. Keep calm, I will call again tomorrow,” said Metivier; and putting his fingers to his lips he hastened away. |
| За дверью слышались шаги в туфлях и крики: «Шпионы, изменники, везде изменники! В своем доме нет минуты покоя!» | Through the study door came the sound of slippered feet and the cry: “Spies, traitors, traitors everywhere! Not a moment’s peace in my own house!” |
| После отъезда Метивье старый князь позвал к себе дочь, и вся сила его гнева обрушилась на нее. Она была виновата в том, что к нему пустили шпиона. Ведь он сказал, ей сказал, чтобы она составила список и тех, кого не было в списке, чтобы не пускали. Зачем же пустили этого мерзавца! Она была причиной всего. «С ней он не мог иметь ни минуты покоя, не мог умереть спокойно», — говорил он. | After Metivier’s departure the old prince called his daughter in, and the whole weight of his wrath fell on her. She was to blame that a spy had been admitted. Had he not told her, yes, told her to make a list, and not to admit anyone who was not on that list? Then why was that scoundrel admitted? She was the cause of it all. With her, he said, he could not have a moment’s peace and could not die quietly. |
| — Нет, матушка, разойтись, разойтись, это вы знайте, знайте! Я теперь больше не могу, — сказал он и вышел из комнаты. И как будто боясь, чтоб она не сумела как-нибудь утешиться, он вернулся к ней и, стараясь принять спокойный вид, прибавил: — Не думайте; чтоб я это сказал вам в минуту сердца, а я спокоен, и я обдумал это; и это будет, — разойтись, поищите себе места!.. — Но он не выдержал и с тем озлоблением, которое может быть только у человека, который любит, он, видимо, сам страдая, затряс кулаками и прокричал ей: | “No, ma’am! We must part, we must part! Understand that, understand it! I cannot endure any more,” he said, and left the room. Then, as if afraid she might find some means of consolation, he returned and trying to appear calm added: “And don’t imagine I have said this in a moment of anger. I am calm. I have thought it over, and it will be carried out – we must part; so find some place for yourself….” But he could not restrain himself and with the virulence of which only one who loves is capable, evidently suffering himself, he shook his fists at her and screamed: |
| — И хоть бы какой-нибудь дурак взял ее замуж! — Он хлопнул дверью, позвал к себе m-lle Bourienne и затих в кабинете. | “If only some fool would marry her!” Then he slammed the door, sent for Mademoiselle Bourienne, and subsided into his study. |
| В два часа съехались избранные шесть персон к обеду. Гости — известный граф Растопчин, князь Лопухин с своим племянником, генерал Чатров, старый боевой товарищ князя, и из молодых Пьер и Борис Друбецкой — ждали его в гостиной. | At two o’clock the six chosen guests assembled for dinner. These guests – the famous Count Rostopchin, Prince Lopukhin with his nephew, General Chatrov an old war comrade of the prince’s, and of the younger generation Pierre and Boris Drubetskoy – awaited the prince in the drawing room. |
| На днях приехавший в Москву в отпуск, Борис пожелал быть представленным князю Николаю Андреичу и сумел до такой степени снискать его расположение, что князь для него сделал исключение из всех холостых молодых людей, которых он не принимал к себе. | Boris, who had come to Moscow on leave a few days before, had been anxious to be presented to Prince Nicholas Bolkonski, and had contrived to ingratiate himself so well that the old prince in his case made an exception to the rule of not receiving bachelors in his house. |
| Дом князя был не то, что называется «свет», но это был такой маленький кружок, о котором хотя и не слышно было в городе, но в котором лестнее всего было быть принятым. Это понял Борис неделю тому назад, когда при нем Растопчин сказал главнокомандующему, звавшему графа обедать в Николин день, что он не может быть: | The prince’s house did not belong to what is known as fashionable society, but his little circle – though not much talked about in town – was one it was more flattering to be received in than any other. Boris had realized this the week before when the commander in chief in his presence invited Rostopchin to dinner on St. Nicholas’ Day, and Rostopchin had replied that he could not come: |
| — В этот день уж я всегда езжу прикладываться к мощам князя Николая Андреича.— Ах, да, да, — отвечал главнокомандующий. — Что он?.. | “On that day I always go to pay my devotions to the relics of Prince Nicholas Bolkonski.” “Oh, yes, yes!” replied the commander in chief. “How is he?…” |
| Небольшое общество, собравшееся в старомодной высокой, с старой мебелью, гостиной перед обедом, было похоже на собравшийся торжественный совет судилища. Все молчали, и ежели говорили, то говорили тихо. Князь Николай Андреич вышел серьезен и молчалив. Княжна Марья еще более казалась тихою и робкою, чем обыкновенно. Гости неохотно обращались к ней, потому что видели, что ей было не до их разговоров. Граф Растопчин один держал нить разговора, рассказывая о последних то городских, то политических новостях. | The small group that assembled before dinner in the lofty old-fashioned drawing room with its old furniture resembled the solemn gathering of a court of justice. All were silent or talked in low tones. Prince Nicholas came in serious and taciturn. Princess Mary seemed even quieter and more diffident than usual. The guests were reluctant to address her, feeling that she was in no mood for their conversation. Count Rostopchin alone kept the conversation going, now relating the latest town news, and now the latest political gossip. |
| Лопухин и старый генерал изредка принимали участие в разговоре. Князь Николай Андреич слушал, как верховный судья слушает доклад, который делают ему, только изредка мычанием или коротким словцом заявляя, что он принимает к сведению то, что ему докладывают. Тон разговора был такой, что понятно было, никто не одобрял того, что делалось в политическом мире. Рассказывали о событиях, очевидно подтверждающих то, что все шло хуже и хуже; но во всяком рассказе и суждении было поразительно то, как рассказчик останавливался или бывал останавливаем всякий раз на той границе, где осуждение могло относиться к лицу государя императора. | Lopukhin and the old general occasionally took part in the conversation. Prince Bolkonski listened as a presiding judge receives a report, only now and then, silently or by a brief word, showing that he took heed of what was being reported to him. The tone of the conversation was such as indicated that no one approved of what was being done in the political world. Incidents were related evidently confirming the opinion that everything was going from bad to worse, but whether telling a story or giving an opinion the speaker always stopped, or was stopped, at the point beyond which his criticism might touch the sovereign himself. |
| За обедом разговор зашел о последней политической новости, о захвате Наполеоном владений герцога Ольденбургского и о русской враждебной Наполеону ноте, посланной ко всем европейским дворам. | At dinner the talk turned on the latest political news: Napoleon’s seizure of the Duke of Oldenburg’s territory, and the Russian Note, hostile to Napoleon, which had been sent to all the European courts. |
| — Бонапарт поступает с Европой, как пират на завоеванном корабле, — сказал граф Растопчин, повторяя уже несколько раз говоренную им фразу. — Удивляешься только долготерпению или ослеплению государей. Теперь дело доходит до папы, и Бонапарт, уже не стесняясь, хочет низвергнуть главу католической религии, и все молчат. Один наш государь протестовал против захвата владений герцога Ольденбургского. И то… — Граф Растопчин замолчал, чувствуя, что он стоял на том рубеже, где уже нельзя осуждать. | “Bonaparte treats Europe as a pirate does a captured vessel,” said Count Rostopchin, repeating a phrase he had uttered several times before. “One only wonders at the long-suffering or blindness of the crowned heads. Now the Pope’s turn has come and Bonaparte doesn’t scruple to depose the head of the Catholic Church – yet all keep silent! Our sovereign alone has protested against the seizure of the Duke of Oldenburg’s territory, and even…” Count Rostopchin paused, feeling that he had reached the limit beyond which censure was impossible. |
| — Предложили другие владения заместо Ольденбургского герцогства, — сказал князь Николай Андреич. — Точно я мужиков из Лысых Гор переселял в Богучарово и в рязанские, так и он герцогов. | “Other territories have been offered in exchange for the Duchy of Oldenburg,” said Prince Bolkonski. “He shifts the Dukes about as I might move my serfs from Bald Hills to Bogucharovo or my Ryazan estates.” |
| — Le duc d’Oldenbourg supporte son malheur avec une force de caractère et une résignation admirable 3, — сказал Борис, почтительно вступая в разговор. Он сказал это потому, что проездом из Петербурга имел честь представляться герцогу. Князь Николай Андреич посмотрел на молодого человека так, как будто он хотел бы ему сказать кое-что на это, но раздумал, считая его слишком для того молодым. | “The Duke of Oldenburg bears his misfortunes with admirable strength of character and resignation,” remarked Boris, joining in respectfully. He said this because on his journey from Petersburg he had had the honor of being presented to the Duke. Prince Bolkonski glanced at the young man as if about to say something in reply, but changed his mind, evidently considering him too young. |
| — Я читал наш протест об Ольденбургском деле и удивлялся плохой редакции этой ноты, — сказал граф Растопчин небрежным тоном человека, судящего о деле, ему хорошо знакомом. | “I have read our protests about the Oldenburg affair and was surprised how badly the Note was worded,” remarked Count Rostopchin in the casual tone of a man dealing with a subject quite familiar to him. |
| Пьер с наивным удивлением посмотрел на Растопчина, не понимая, почему его беспокоила плохая редакция ноты. | Pierre looked at Rostopchin with naive astonishment, not understanding why he should be disturbed by the bad composition of the Note. |
| — Разве не все равно, как написана нота, граф? — сказал он, — ежели содержание ее сильно. | “Does it matter, Count, how the Note is worded,” he asked, “so long as its substance is forcible?” |
| — Mon cher, avec nos 500 mille hommes de troupes, il serait facile d’avoir un beau style 4, — сказал граф Растопчин. Пьер понял, почему графа Растопчина беспокоила редакция ноты. | “My dear fellow, with our five hundred thousand troops it should be easy to have a good style,” returned Count Rostopchin. Pierre now understood the count’s dissatisfaction with the wording of the Note. |
| — Кажется, писак довольно развелось, — сказал старый князь, — там в Петербурге все пишут, не только ноты — новые законы все пишут. Мой Андрюша там для России целый волюм законов написал. Ныне все пишут! — И он неестественно засмеялся. | “One would have thought quill drivers enough had sprung up,” remarked the old prince. “There in Petersburg they are always writing – not notes only but even new laws. My Andrew there has written a whole volume of laws for Russia. Nowadays they are always writing!” and he laughed unnaturally. |
| Разговор замолк на минуту; старый генерал прокашливаньем обратил на себя внимание. | There was a momentary pause in the conversation; the old general cleared his throat to draw attention. |
| — Изволили слышать о последнем событии на смотру в Петербурге? Как себя новый французский посланник показал! | “Did you hear of the last event at the review in Petersburg? The figure cut by the new French ambassador.” |
| — Что? Да, я слышал что-то; он что-то неловко сказал при его величестве. | “Eh? Yes, I heard something: he said something awkward in His Majesty’s presence.” |
| — Его величество обратил его внимание на гренадерскую дивизию и церемониальный марш, — продолжал генерал, — и будто посланник никакого внимания не обратил и будто позволил себе сказать, что мы у себя во Франции на такие пустяки не обращаем внимания. Государь ничего не изволил сказать. На следующем смотру, говорят, государь ни разу не изволил обратиться к нему. | “His Majesty drew attention to the Grenadier division and to the march past,” continued the general, “and it seems the ambassador took no notice and allowed himself to reply that: ‘We in France pay no attention to such trifles!’ The Emperor did not condescend to reply. At the next review, they say, the Emperor did not once deign to address him.” |
| Все замолчали: на этот факт, относившийся лично до государя, нельзя было заявлять никакого суждения. | All were silent. On this fact relating to the Emperor personally, it was impossible to pass any judgment. |
| — Дерзки! — сказал князь. — Знаете Метивье? Я нынче выгнал его от себя. Он здесь был, пустили ко мне, как я ни просил никого не пускать, — сказал князь, сердито взглянув на дочь. И он рассказал весь свой разговор с французским доктором и причины, почему он убедился, что Метивье шпион. Хотя причины эти были очень недостаточны и не ясны, никто не возражал. | “Impudent fellows!” said the prince. “You know Metivier? I turned him out of my house this morning. He was here; they admitted him spite of my request that they should let no one in,” he went on, glancing angrily at his daughter. And he narrated his whole conversation with the French doctor and the reasons that convinced him that Metivier was a spy. Though these reasons were very insufficient and obscure, no one made any rejoinder. |
| За жарким подали шампанское. Гости встали с своих мест, поздравляя старого князя. Княжна Марья тоже подошла к нему. | After the roast, champagne was served. The guests rose to congratulate the old prince. Princess Mary, too, went round to him. |
| Он взглянул на нее холодным, злым взглядом и подставил ей сморщенную, выбритую щеку. Все выражение его лица говорило ей, что утренний разговор им не забыт, что решенье его осталось в прежней силе и что только благодаря присутствию гостей он не говорит ей этого теперь. | He gave her a cold, angry look and offered her his wrinkled, clean-shaven cheek to kiss. The whole expression of his face told her that he had not forgotten the morning’s talk, that his decision remained in force, and only the presence of visitors hindered his speaking of it to her now. |
| Когда вышли в гостиную к кофе, старики сели вместе. | When they went into the drawing room where coffee was served, the old men sat together. |
| Князь Николай Андреич более оживился и высказал свой образ мыслей насчет предстоящей войны. | Prince Nicholas grew more animated and expressed his views on the impending war. |
| Он сказал, что войны наши с Бонапартом до тех пор будут несчастливы, пока мы будем искать союзов с немцами и будем соваться в европейские дела, в которые нас втянул Тильзитский мир. Нам ни за Австрию, ни против Австрии не надо было воевать. Наша политика вся на Востоке, а в отношении Бонапарта одно — вооружение на границе и твердость в политике, и никогда он не посмеет переступить русскую границу, как в седьмом году. | He said that our wars with Bonaparte would be disastrous so long as we sought alliances with the Germans and thrust ourselves into European affairs, into which we had been drawn by the Peace of Tilsit. “We ought not to fight either for or against Austria. Our political interests are all in the East, and in regard to Bonaparte the only thing is to have an armed frontier and a firm policy, and he will never dare to cross the Russian frontier, as was the case in 1807!” |
| — И где нам, князь, воевать с французами! — сказал граф Растопчин. — Разве мы против наших учителей и богов можем ополчиться? Посмотрите на нашу молодежь, посмотрите на наших барышень. Наши боги — французы, наше царство небесное — Париж. | “How can we fight the French, Prince?” said Count Rostopchin. “Can we arm ourselves against our teachers and divinities? Look at our youths, look at our ladies! The French are our Gods: Paris is our Kingdom of Heaven.” |
| Он стал говорить громче, очевидно, для того, чтоб его слышали все. | He began speaking louder, evidently to be heard by everyone. |
| — Костюмы французские, мысли французские, чувства французские! Вы вот Метивье взашей выгнали, потому что он француз и негодяй, а наши барыни за ним ползком ползают. Вчера я на вечере был, так из пяти барынь три католички и, по разрешению папы, в воскресенье по канве шьют. А сами чуть не голые сидят, как вывески торговых бань, с позволенья сказать. Эх, поглядишь на нашу молодежь, князь, взял бы старую дубину Петра Великого из кунсткамеры да по-русски бы обломал бока, вся бы дурь соскочила! | “French dresses, French ideas, French feelings! There now, you turned Metivier out by the scruff of his neck because he is a Frenchman and a scoundrel, but our ladies crawl after him on their knees. I went to a party last night, and there out of five ladies three were Roman Catholics and had the Pope’s indulgence for doing woolwork on Sundays. And they themselves sit there nearly naked, like the signboards at our Public Baths if I may say so. Ah, when one looks at our young people, Prince, one would like to take Peter the Great’s old cudgel out of the museum and belabor them in the Russian way till all the nonsense jumps out of them.” |
| Все замолчали. Старый князь с улыбкой на лице смотрел на Растопчина и одобрительно покачивал головой. | All were silent. The old prince looked at Rostopchin with a smile and wagged his head approvingly. |
| — Ну, прощайте, ваше сиятельство, не хворайте, — сказал Растопчин, с свойственными ему быстрыми движениями поднимаясь и протягивая руку князю. | “Well, good-by, your excellency, keep well!” said Rostopchin, getting up with characteristic briskness and holding out his hand to the prince. |
| — Прощай, голубчик, — гусли, всегда заслушаюсь его! — сказал старый князь, удерживая его за руку и подставляя ему для поцелуя щеку. С Растопчиным поднялись и другие. | “Good-by, my dear fellow…. His words are music, I never tire of hearing him!” said the old prince, keeping hold of the hand and offering his cheek to be kissed. Following Rostopchin’s example the others also rose. |
| IV | IV |
| Княжна Марья, сидя в гостиной и слушая эти толки и пересуды стариков, ничего не понимала из того, что она слышала; она думала только о том, не замечают ли все гости враждебных отношений ее отца к ней. Она даже не заметила особенного внимания и любезностей, которые ей во все время этого обеда оказывал Друбецкой, уже третий раз бывший в их доме. | Princess Mary as she sat listening to the old men’s talk and faultfinding, understood nothing of what she heard; she only wondered whether the guests had all observed her father’s hostile attitude toward her. She did not even notice the special attentions and amiabilities shown her during dinner by Boris Drubetskoy, who was visiting them for the third time already. |
| Княжна Марья с рассеянным, вопросительным взглядом обратилась к Пьеру, который, последний из гостей, с шляпой в руке и с улыбкой на лице, подошел к ней после того, как князь вышел, и они одни оставались в гостиной. | Princess Mary turned with absent-minded questioning look to Pierre, who hat in hand and with a smile on his face was the last of the guests to approach her after the old prince had gone out and they were left alone in the drawing room. |
| — Можно еще посидеть? — сказал он, своим толстым телом валясь в кресло подле княжны Марьи. | “May I stay a little longer?” he said, letting his stout body sink into an armchair beside her. |
| — Ах да, — сказала она. «Вы ничего не заметили?» — сказал ее взгляд. | “Oh yes,” she answered. “You noticed nothing?” her look asked. |
| Пьер находился в приятном послеобеденном состоянии духа. Он глядел перед собою и тихо улыбался. | Pierre was in an agreeable after-dinner mood. He looked straight before him and smiled quietly. |
| — Давно вы знаете этого молодого человека, княжна? — сказал он. | “Have you known that young man long, Princess?” he asked. |
| — Какого? | “Who?” |
| — Друбецкого. | “Drubetskoy.” |
| — Нет, недавно. | “No, not long…” |
| — Что, он вам нравится? | “Do you like him?” |
| — Да, он приятный молодой человек… Отчего вы у меня это спрашиваете? — сказала княжна Марья, продолжая думать о своем утреннем разговоре с отцом. | “Yes, he is an agreeable young man…. Why do you ask me that?” said Princess Mary, still thinking of that morning’s conversation with her father. |
| — Оттого, что я сделал наблюдение: молодой человек обыкновенно из Петербурга приезжает в Москву в отпуск только с целью жениться на богатой невесте. | “Because I have noticed that when a young man comes on leave from Petersburg to Moscow it is usually with the object of marrying an heiress.” |
| — Вы сделали это наблюдение? — сказала княжна Марья. | “You have observed that?” said Princess Mary. |
| — Да, — продолжал Пьер с улыбкой, — и этот молодой человек теперь себя так держит, что, где есть богатые невесты, — там и он. Я как по книге читаю в нем. Он теперь в нерешительности, кого ему атаковать: вас или mademoiselle Жюли Карагин. Il est très assidu auprès d’elle 1. | “Yes,” returned Pierre with a smile, “and this young man now manages matters so that where there is a wealthy heiress there he is too. I can read him like a book. At present he is hesitating whom to lay siege to – you or Mademoiselle Julie Karagina. He is very attentive to her.” |
| — Он ездит к ним? | “He visits them?” |
| — Да, очень часто. И знаете вы новую манеру ухаживать? — с веселой улыбкой сказал Пьер, видимо находясь в том веселом духе добродушной насмешки, за который он так часто в дневнике упрекал себя. | “Yes, very often. And do you know the new way of courting?” said Pierre with an amused smile, evidently in that cheerful mood of good humored raillery for which he so often reproached himself in his diary. |
| — Нет, — сказала княжна Марья. | “No,” replied Princess Mary. |
| — Теперь чтобы понравиться московским девицам, il faut être mélancolique. Et il est très mélancolique auprès de m-lle Карагин 2, — сказал Пьер. | “To please Moscow girls nowadays one has to be melancholy. He is very melancholy with Mademoiselle Karagina,” said Pierre. |
| — Vraiment? 3 — сказала княжна Марья, глядя в доброе лицо Пьера и не переставая думать о своем горе. «Мне бы легче было, — думала она, — ежели бы я решилась поверить кому-нибудь все, что я чувствую. И я бы желала именно Пьеру сказать все. Он так добр и благороден. Мне бы легче стало. Он мне подал бы совет!» | “Really?” asked Princess Mary, looking into Pierre’s kindly face and still thinking of her own sorrow. “It would be a relief,” thought she, “if I ventured to confide what I am feeling to someone. I should like to tell everything to Pierre. He is kind and generous. It would be a relief. He would give me advice.” |
| — Пошли бы вы за него замуж? — спросил Пьер. | “Would you marry him?” |
| — Ах, Боже мой, граф! есть такие минуты, что я пошла бы за всякого, — вдруг неожиданно для самой себя, со слезами в голосе, сказала княжна Марья. — Ах, как тяжело бывает любить человека близкого и чувствовать, что… ничего (продолжала она дрожащим голосом) не можешь для него сделать, кроме горя, когда знаешь, что не можешь этого переменить. Тогда одно — уйти, а куда мне уйти? | “Oh, my God, Count, there are moments when I would marry anybody!” she cried suddenly to her own surprise and with tears in her voice. “Ah, how bitter it is to love someone near to you and to feel that…” she went on in a trembling voice, “that you can do nothing for him but grieve him, and to know that you cannot alter this. Then there is only one thing left – to go away, but where could I go?” |
| — Что вы, что с вами, княжна? | “What is wrong? What is it, Princess?” |
| Но княжна, не договорив, заплакала. | But without finishing what she was saying, Princess Mary burst into tears. |
| — Я не знаю, что со мной нынче. Не слушайте меня, забудьте, что я вам сказала.Вся веселость Пьера исчезла. Он озабоченно расспрашивал княжну, просил ее высказать все, поверить ему свое горе; но она только повторяла, что просит его забыть то, что она сказала, что она не помнит, что она сказала, и что у нее нет горя, кроме того, которое он знает, — горя о том, что женитьба князя Андрея угрожает поссорить отца с сыном. | “I don’t know what is the matter with me today. Don’t take any notice – forget what I have said!” Pierre’s gaiety vanished completely. He anxiously questioned the princess, asked her to speak out fully and confide her grief to him; but she only repeated that she begged him to forget what she had said, that she did not remember what she had said, and that she had no trouble except the one he knew of – that Prince Andrew’s marriage threatened to cause a rupture between father and son. |
| — Слышали ли вы про Ростовых? — спросила она, чтобы переменить разговор. — Мне говорили, что они скоро будут. André я тоже жду каждый день. Я бы желала, чтоб они увиделись здесь. | “Have you any news of the Rostovs?” she asked, to change the subject. “I was told they are coming soon. I am also expecting Andrew any day. I should like them to meet here.” |
| — А как он смотрит теперь на это дело? — спросил Пьер, под он разумея старого князя. Княжна Марья покачала головой. | “And how does he now regard the matter?” asked Pierre, referring to the old prince. Princess Mary shook her head. |
| — Но что же делать? До года остается только несколько месяцев. И это не может не быть. Я бы только желала избавить брата от первых минут. Я желала бы, чтоб они скорее приехали. Я надеюсь сойтись с нею… Вы их давно знаете, — сказала княжна Марья, — скажите мне, положа руку на сердце, всю истинную правду, что это за девушка и как вы находите ее? Но всю правду; потому что, вы понимаете, Андрей так много рискует, делая это против воли отца, что я бы желала знать… | “What is to be done? In a few months the year will be up. The thing is impossible. I only wish I could spare my brother the first moments. I wish they would come sooner. I hope to be friends with her. You have known them a long time,” said Princess Mary. “Tell me honestly the whole truth: what sort of girl is she, and what do you think of her? – The real truth, because you know Andrew is risking so much doing this against his father’s will that I should like to know…” |
| Неясный инстинкт сказал Пьеру, что в этих оговорках и повторяемых просьбах сказать всю правду выражалось недоброжелательностью княжны Марьи к своей будущей невестке, что ей хотелось, чтобы Пьер не одобрил выбора князя Андрея; но Пьер сказал то, что он скорее чувствовал, чем думал. | An undefined instinct told Pierre that these explanations, and repeated requests to be told the whole truth, expressed ill-will on the princess’ part toward her future sister-in-law and a wish that he should disapprove of Andrew’s choice; but in reply he said what he felt rather than what he thought. |
| — Я не знаю, как отвечать на ваш вопрос, — сказал он, покраснев, сам не зная отчего. — Я решительно не знаю, что это за девушка; я никак не могу анализировать ее. Она обворожительна. А отчего, я не знаю: вот все, что можно про нее сказать. — Княжна Марья вздохнула, и выражение ее лица сказало: «Да, я этого ожидала и боялась». | “I don’t know how to answer your question,” he said, blushing without knowing why. “I really don’t know what sort of girl she is; I can’t analyze her at all. She is enchanting, but what makes her so I don’t know. That is all one can say about her.” Princess Mary sighed, and the expression on her face said: “Yes, that’s what I expected and feared.” |
| — Умна она? — спросила княжна Марья. Пьер задумался. | “Is she clever?” she asked. Pierre considered. |
| — Я думаю, нет, — сказал он, — а впрочем — да. Она не удостоивает быть умной… Да нет, она обворожительна, и больше ничего. — Княжна Марья опять неодобрительно покачала головой… | “I think not,” he said, “and yet – yes. She does not deign to be clever…. Oh no, she is simply enchanting, and that is all.” Princess Mary again shook her head disapprovingly. |
| — Ах, я так желаю любить ее! Вы ей это скажите, если увидите ее прежде меня. | “Ah, I so long to like her! Tell her so if you see her before I do.” |
| — Я слышал, что они на днях будут, — сказал Пьер. | “I hear they are expected very soon,” said Pierre. |
| Княжна Марья сообщила Пьеру свой план о том, как она, только что приедут Ростовы, сблизится с будущей невесткой и постарается приучить к ней старого князя. | Princess Mary told Pierre of her plan to become intimate with her future sister-in-law as soon as the Rostovs arrived and to try to accustom the old prince to her. |
| V | V |
| Женитьба на богатой невесте в Петербурге не удалась Борису, и он с этой же целью приехал в Москву. В Москве Борис находился в нерешительности между двумя самыми богатыми невестами — Жюли и княжной Марьей. Хотя княжна Марья, несмотря на свою некрасивость, и казалась ему привлекательнее Жюли, ему почему-то неловко было ухаживать за Болконской. В последнее свое свидание с ней, в именины старого князя, на все попытки заговорить с ней о чувствах она отвечала ему невпопад и, очевидно, не слушала его. | Boris had not succeeded in making a wealthy match in Petersburg, so with the same object in view he came to Moscow. There he wavered between the two richest heiresses, Julie and Princess Mary. Though Princess Mary despite her plainness seemed to him more attractive than Julie, he, without knowing why, felt awkward about paying court to her. When they had last met on the old prince’s name day, she had answered at random all his attempts to talk sentimentally, evidently not listening to what he was saying. |
| Жюли, напротив, хотя и особенным, одной ей свойственным способом, но охотно принимала его ухаживанье. | Julie on the contrary accepted his attentions readily, though in a manner peculiar to herself. |
| Жюли было двадцать семь лет. После смерти своих братьев она стала очень богата. Она была теперь совершенно некрасива; но думала, что она не только так же хороша, но еще гораздо больше привлекательна теперь, чем была прежде. В этом заблуждении поддерживало ее то, что, во-первых, она стала очень богатой невестой, а во-вторых, то, что чем старее она становилась, чем она была безопаснее для мужчин, тем свободнее было мужчинам обращаться с нею и, не принимая на себя никаких обязательств, пользоваться ее ужинами, вечерами и оживленным обществом, собиравшимся у нее. Мужчина, который десять лет тому назад побоялся бы ездить каждый день в дом, где была семнадцатилетняя барышня, чтобы не компрометировать ее и не связать себя, теперь ездил к ней смело каждый день и обращался с ней не как с барышней-невестой, а как с знакомой, не имеющей пола.Дом Карагиных был в эту зиму в Москве самым приятным и гостеприимным домом. Кроме званых вечером и обедов, каждый день у Карагиных собиралось большое общество, в особенности мужчин, ужинающих в двенадцатом часу ночи и засиживавшихся до третьего часа. Не было бала, театра, гулянья, который бы пропускала Жюли. Туалеты ее были всегда самые модные. Но, несмотря на это, Жюли казалась разочарована во всем, говорила всякому, что она не верит ни в дружбу, ни в любовь, ни в какие радости жизни и ожидает успокоения только там. Она усвоила себе тон девушки, понесшей великое разочарование, девушки, как будто потерявшей любимого человека или жестоко обманутой им. Хотя ничего подобного с ней не случалось, на нее смотрели, как на таковую, и сама она даже верила, что она много пострадала в жизни. Эта меланхолия, не мешавшая ей веселиться, не мешала бывавшим у нее молодым людям приятно проводить время. Каждый гость, приезжая к ним, отдавал свой долг меланхолическому настроению хозяйки и потом занимался и светскими разговорами, и танцами, и умственными играми, и турнирами буриме, которые были в моде у Карагиных. Только некоторые молодые люди, в числе которых был и Борис, более углублялись в меланхолическое настроение Жюли, и с этими молодыми людьми она имела более продолжительные и уединенные разговоры о тщете всего мирского и им открывала свои альбомы, исполненные грустных изображений, изречений и стихов.Жюли была особенно ласкова к Борису: жалела о его раннем разочаровании в жизни, предлагала ему те утешения дружбы, которые она могла предложить, сама так много пострадав в жизни, и открыла ему свой альбом. Борис нарисовал ей в альбоме два дерева и написал: «Arbres rustiques, vos sombres rameaux secouent sur moi les ténèbres et la mélancolie» 1. | She was twenty-seven. After the death of her brothers she had become very wealthy. She was by now decidedly plain, but thought herself not merely as good-looking as before but even far more attractive. She was confirmed in this delusion by the fact that she had become a very wealthy heiress and also by the fact that the older she grew the less dangerous she became to men, and the more freely they could associate with her and avail themselves of her suppers, soirees, and the animated company that assembled at her house, without incurring any obligation. A man who would have been afraid ten years before of going every day to the house when there was a girl of seventeen there, for fear of compromising her and committing himself, would now go boldly every day and treat her not as a marriageable girl but as a sexless acquaintance. That winter the Karagins’ house was the most agreeable and hospitable in Moscow. In addition to the formal evening and dinner parties, a large company, chiefly of men, gathered there every day, supping at midnight and staying till three in the morning. Julie never missed a ball, a promenade, or a play. Her dresses were always of the latest fashion. But in spite of that she seemed to be disillusioned about everything and told everyone that she did not believe either in friendship or in love, or any of the joys of life, and expected peace only “yonder.” She adopted the tone of one who has suffered a great disappointment, like a girl who has either lost the man she loved or been cruelly deceived by him. Though nothing of the kind had happened to her she was regarded in that light, and had even herself come to believe that she had suffered much in life. This melancholy, which did not prevent her amusing herself, did not hinder the young people who came to her house from passing the time pleasantly. Every visitor who came to the house paid his tribute to the melancholy mood of the hostess, and then amused himself with society gossip, dancing, intellectual games, and bouts rimes, which were in vogue at the Karagins’. Only a few of these young men, among them Boris, entered more deeply into Julie’s melancholy, and with these she had prolonged conversations in private on the vanity of all worldly things, and to them she showed her albums filled with mournful sketches, maxims, and verses. To Boris, Julie was particularly gracious: she regretted his early disillusionment with life, offered him such consolation of friendship as she who had herself suffered so much could render, and showed him her album. Boris sketched two trees in the album and wrote: “Rustic trees, your dark branches shed gloom and melancholy upon me.” |
| В другом месте он нарисовал гробницу и написал: | On another page he drew a tomb, and wrote: |
| La mort est secourable et la mort est tranquille Ah! contre les douleurs il n’y a pas d’autre asile 2 | La mort est secourable et la mort est tranquille. Ah! contre les douleurs il n’y a pas d’autre asile.* |
| *Death gives relief and death is peaceful. Ah! from suffering there is no other refuge. | |
| Жюли сказала, что это прелестно. | Julia said this was charming |
| — Il y a quelque chose de si ravissant dans le sourire de la mélancolie! 3 — сказала она Борису слово в слово выписанное ею место из книги. | “There is something so enchanting in the smile of melancholy,” she said to Boris, repeating word for word a passage she had copied from a book. |
| — C’est un rayon de lumière dans l’ombre, une nuance entre la douleur et la désespoir, qui montre la consolation possible 4. | “It is a ray of light in the darkness, a shade between sadness and despair, showing the possibility of consolation.” |
| На это Борис написал ей стихи: | In reply Boris wrote these lines: |
| Aliment de poison d’une âme trop sensible, Toi, sans qui le bonheur me serait impossible, Tendre mélancolie, ah! viens me consoler, Viens calmer les tourments de ma sombre retraite Et mêle une douceur secrète A ces pleurs, que je sens couler 5. | In reply Boris wrote these lines: Aliment de poison d’une ame trop sensible, Toi, sans qui le bonheur me serait impossible, Tendre melancholie, ah, viens me consoler, Viens calmer les tourments de ma sombre retraite, Et mele une douceur secrete A ces pleurs que je sens couler.* |
| *Poisonous nourishment of a too sensitive soul, Thou, without whom happiness would for me be impossible, Tender melancholy, ah, come to console me, Come to calm the torments of my gloomy retreat, And mingle a secret sweetness With these tears that I feel to be flowing. | |
| Жюли играла Борису на арфе самые печальные ноктюрны. Борис читал ей вслух «Бедную Лизу» и не раз прерывал чтение от волнения, захватывающего его дыханье. Встречаясь в большом обществе, Жюли и Борис смотрели друг на друга как на единственных людей в море равнодушных, понимавших один другого. | For Boris, Julie played most doleful nocturnes on her harp. Boris read Poor Liza aloud to her, and more than once interrupted the reading because of the emotions that choked him. Meeting at large gatherings Julie and Boris looked on one another as the only souls who understood one another in a world of indifferent people. |
| Анна Михайловна, часто ездившая к Карагиным, составляя партию матери, между тем наводила верные справки о том, что отдавалось за Жюли (отдавались оба пензенские имения и нижегородские леса). Анна Михайловна с преданностью воле провидения и умилением смотрела на утонченную печаль, которая связывала ее сына с богатой Жюли. | Anna Mikhaylovna, who often visited the Karagins, while playing cards with the mother made careful inquiries as to Julie’s dowry (she was to have two estates in Penza and the Nizhegorod forests). Anna Mikhaylovna regarded the refined sadness that united her son to the wealthy Julie with emotion, and resignation to the Divine will. |
| — Toujours charmante et mélancolique, cette chère Julie 6, — говорила она дочери. — Борис говорит, что он отдыхает душой в вашем доме. Он так много понес разочарований и так чувствителен, — говорила она матери. | “You are always charming and melancholy, my dear Julie,” she said to the daughter. “Boris says his soul finds repose at your house. He has suffered so many disappointments and is so sensitive,” said she to the mother. |
| — Ах, мой друг, как я привязалась к Жюли последнее время, — говорила она сыну, — не могу тебе описать! Да и кто может не любить ее? Это такое неземное существо! Ах, Борис, Борис! — Она замолкала на минуту. — И как мне жалко ее maman, — продолжала она, — нынче она показывала мне отчеты и письма из пензы (у них огромное имение), и она, бедная, все сама, одна: ее так обманывают! | “Ah, my dear, I can’t tell you how fond I have grown of Julie latterly,” she said to her son. “But who could help loving her? She is an angelic being! Ah, Boris, Boris!” – she paused. “And how I pity her mother,” she went on; “today she showed me her accounts and letters from Penza (they have enormous estates there), and she, poor thing, has no one to help her, and they do cheat her so!” |
| Борис чуть заметно улыбался, слушая мать. Он кротко смеялся над ее простодушной хитростью, но выслушивал и иногда выспрашивал ее внимательно о пензенских и нижегородских имениях. | Boris smiled almost imperceptibly while listening to his mother. He laughed blandly at her naive diplomacy but listened to what she had to say, and sometimes questioned her carefully about the Penza and Nizhegorod estates. |
| Жюли уже давно ожидала предложенья от своего меланхолического обожателя и готова была принять его; но какое-то тайное чувство отвращения к ней, к ее страстному желанию выйти замуж, к ее ненатуральности, и чувство ужаса перед отречением от возможности настоящей любви еще останавливало Бориса. Срок его отпуска уже кончался. Целые дни и каждый божий день он проводил у Карагиных, и каждый день, рассуждая сам с собою, Борис говорил себе, что он завтра сделает предложение. Но в присутствии Жюли, глядя на ее красное лицо и подбородок, почти всегда осыпанный пудрой, на ее влажные глаза и на выражение лица, изъявлявшего всегдашнюю готовность из меланхолии тотчас же перейти к неестественному восторгу супружеского счастия, Борис не мог произнести решительного слова; несмотря на то, что он уже давно в воображении своем считал себя обладателем пензенских и нижегородских имений и распределял употребление с них доходов. Жюли видела нерешительность Бориса, и иногда ей приходила мысль, что она противна ему; но тотчас же женское самообольщение представляло ей утешение, и она говорила себе, что он застенчив только от любви. Меланхолия ее, однако, начинала переходить в раздражительность, и незадолго перед отъездом Бориса она предприняла решительный план. В то самое время, как кончался срок отпуска Бориса, в Москве и, само собой разумеется, в гостиной Карагиных появился Анатоль Курагин, и Жюли, неожиданно оставив меланхолию, стала очень весела и внимательна к Курагину. | Julie had long been expecting a proposal from her melancholy adorer and was ready to accept it; but some secret feeling of repulsion for her, for her passionate desire to get married, for her artificiality, and a feeling of horror at renouncing the possibility of real love still restrained Boris. His leave was expiring. He spent every day and whole days at the Karagins’, and every day on thinking the matter over told himself that he would propose tomorrow. But in Julie’s presence, looking at her red face and chin (nearly always powdered), her moist eyes, and her expression of continual readiness to pass at once from melancholy to an unnatural rapture of married bliss, Boris could not utter the decisive words, though in imagination he had long regarded himself as the possessor of those Penza and Nizhegorod estates and had apportioned the use of the income from them. Julie saw Boris’ indecision, and sometimes the thought occurred to her that she was repulsive to him, but her feminine self-deception immediately supplied her with consolation, and she told herself that he was only shy from love. Her melancholy, however, began to turn to irritability, and not long before Boris’ departure she formed a definite plan of action. Just as Boris’ leave of absence was expiring, Anatole Kuragin made his appearance in Moscow, and of course in the Karagins’ drawing room, and Julie, suddenly abandoning her melancholy, became cheerful and very attentive to Kuragin. |
| — Mon cher, — сказала Анна Михайловна сыну, — je sais de bonne source que le prince Basile envoie son fils à Moscou pour lui faire épouser Julie 7. Я так люблю Жюли, что мне жалко бы было ее. Как ты думаешь, мой друг? — сказала Анна Михайловна. | “My dear,” said Anna Mikhaylovna to her son, “I know from a reliable source that Prince Vasili has sent his son to Moscow to get him married to Julie. I am so fond of Julie that I should be sorry for her. What do you think of it, my dear?” |
| Мысль остаться в дураках и даром потерять весь этот месяц тяжелой меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные как следует в его воображении доходы с пензенских имений в руках другого — в особенности в руках глупого Анатоля — оскорбляла Бориса. Он поехал к Карагиным с твердым намерением сделать предложение. Жюли встретила его с веселым и беззаботным видом, небрежно рассказывала о том, как ей весело было на вчерашнем бале, и спрашивала, когда он едет. Несмотря на то, что Борис приехал с намерением говорить о своей любви и потому намеревался быть нежным, он раздражительно начал говорить о женском непостоянстве: о том, как женщины легко могут переходить от грусти к радости и что у них расположение духа зависит только от того, кто за ними ухаживает. Жюли оскорбилась и сказала, что это правда, что для женщины нужно разнообразие, что все одно и то же надоест каждому. | The idea of being made a fool of and of having thrown away that whole month of arduous melancholy service to Julie, and of seeing all the revenue from the Penza estates which he had already mentally apportioned and put to proper use fall into the hands of another, and especially into the hands of that idiot Anatole, pained Boris. He drove to the Karagins’ with the firm intention of proposing. Julie met him in a gay, careless manner, spoke casually of how she had enjoyed yesterday’s ball, and asked when he was leaving. Though Boris had come intentionally to speak of his love and therefore meant to be tender, he began speaking irritably of feminine inconstancy, of how easily women can turn from sadness to joy, and how their moods depend solely on who happens to be paying court to them. Julie was offended and replied that it was true that a woman needs variety, and the same thing over and over again would weary anyone. |
| — Для этого я бы советовал вам… — начал было Борис, желая сказать ей колкость; но в ту же минуту ему пришла оскорбительная мысль, что он может уехать из Москвы, не достигнув своей цели и даром потеряв свои труды (чего с ним никогда ни в чем не бывало). Он остановился в середине речи, опустил глаза, чтобы не видать ее неприятно-раздраженного и нерешительного лица, и сказал: — Я совсем не с тем, чтобы ссориться с вами, приехал сюда. Напротив… — Он взглянул на нее, чтоб увериться, можно ли продолжать. Все раздражение ее вдруг исчезло, и беспокойные, просящие глаза были с жадным ожиданием устремлены на него. «Я всегда могу устроиться так, чтобы редко видеть ее, — подумал Борис. — А дело начато и должно быть сделано!» Он вспыхнул румянцем, поднял на нее глаза и сказал ей: — Вы знаете мои чувства к вам! — Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сияло торжеством и самодовольством, но она заставила Бориса сказать ей все, что говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого, и она получила то, что требовала. | “Then I should advise you…” Boris began, wishing to sting her; but at that instant the galling thought occurred to him that he might have to leave Moscow without having accomplished his aim, and have vainly wasted his efforts – which was a thing he never allowed to happen. He checked himself in the middle of the sentence, lowered his eyes to avoid seeing her unpleasantly irritated and irresolute face, and said: “I did not come here at all to quarrel with you. On the contrary…” He glanced at her to make sure that he might go on. Her irritability had suddenly quite vanished, and her anxious, imploring eyes were fixed on him with greedy expectation. “I can always arrange so as not to see her often,” thought Boris. “The affair has been begun and must be finished!” He blushed hotly, raised his eyes to hers, and said: “You know my feelings for you!” There was no need to say more: Julie’s face shone with triumph and self-satisfaction; but she forced Boris to say all that is said on such occasions – that he loved her and had never loved any other woman more than her. She knew that for the Penza estates and Nizhegorod forests she could demand this, and she received what she demanded. |
| Жених с невестой, не поминая более о деревьях, обсыпающих их мраком и меланхолией, делали планы о будущем устройстве блестящего дома в Петербурге, делали визиты и приготавливали все для блестящей свадьбы. | The affianced couple, no longer alluding to trees that shed gloom and melancholy upon them, planned the arrangements of a splendid house in Petersburg, paid calls, and prepared everything for a brilliant wedding. |
| VI | VI |
| Граф Илья Андреич в конце января с Наташей и Соней приехал в Москву. Графиня все была нездорова и не могла ехать, — а нельзя было ждать ее выздоровления: князя Андрея ждали в Москве каждый день; кроме того, нужно было закупать приданое, нужно было продавать подмосковную и нужно было воспользоваться присутствием старого князя в Москве, чтобы представить ему его будущую невестку. Дом Ростовых в Москве был нетоплен; кроме того, они приехали на короткое время, графини не было с ними, а потому Илья Андреич решился остановиться в Москве у Марьи Дмитриевны Ахросимовой, давно предлагавшей графу свое гостеприимство. | At the end of January old Count Rostov went to Moscow with Natasha and Sonya. The countess was still unwell and unable to travel but it was impossible to wait for her recovery. Prince Andrew was expected in Moscow any day, the trousseau had to be ordered and the estate near Moscow had to be sold, besides which the opportunity of presenting his future daughter-in-law to old Prince Bolkonski while he was in Moscow could not be missed. The Rostovs’ Moscow house had not been heated that winter and, as they had come only for a short time and the countess was not with them, the count decided to stay with Marya Dmitrievna Akhrosimova, who had long been pressing her hospitality on them. |
| Поздно вечером четыре возка Ростовых въехали во двор Марьи Дмитриевны в Старой Конюшенной. Марья Дмитриевна жила одна. Дочь свою она уже выдала замуж. Сыновья ее все были на службе. | Late one evening the Rostovs’ four sleighs drove into Marya Dmitrievna’s courtyard in the old Konyusheny street. Marya Dmitrievna lived alone. She had already married off her daughter, and her sons were all in the service. Akirill.com |
| Она держалась все так же прямо, говорила так же прямо, громко и решительно всем свое мнение и всем своим существом как будто упрекала других людей за всякие слабости, страсти и увлечения, которых возможности она не признавала. С раннего утра — в куцавейке, она занималась домашним хозяйством, потом ездила по праздникам к обедне и от обедни в остроги и тюрьмы, где у нее бывали дела, о которых она никому не говорила, а по будням, одевшись, дома принимала просителей разных сословий, которые каждый день приходили к ней, и потом обедала; за обедом, сытным и вкусным, всегда бывало человека три-четыре гостей; после обеда делала партию в бостон; на ночь заставляла себе читатьe газеты и новые книги, а сама вязала. Редко она делала исключения для выездов, и ежели выезжала, то ездила только к самым важным лицам в городе. | She held herself as erect, told everyone her opinion as candidly, loudly, and bluntlye as ever, and her whole bearing seemed a reproach to others for any weakness, passion, or temptation – the possibility of which she did not admit. From early in the morning, wearing a dressing jacket, she attended to her household affairs, and then she drove out: on holy days to church and after the service to jails and prisons on affairs of which she never spoke to anyone. On ordinary days, after dressing, she received petitioners of variouse classes, of whom there were always some. Then she had dinner, a substantial and appetizing meal at which there were always three or four guests; after dinner she played a game of boston, and at night she had the newspapers or a new book read to her while she knitted. She rarely made an exception and went out to pay visits, and then only to the most important persons in the town. |
| Она еще не ложилась, когда приехали Ростовы и в передней завизжала дверь на блоке, пропуская входивших с холода Ростовых и их прислугу. Марья Дмитриевна, с очками, спущенными на нос, закинув назад голову, стояла в дверях залы и с строгим, сердитым видом смотрела на входящих. Можно бы было подумать, что она озлоблена против приезжих и сейчас выгонит их, ежели бы она не отдавала в это время заботливых приказаний людям о том, как разместить гостей и их вещи. | She had not yet gone to bed when the Rostovs arrived and the pulley of the hall door squeaked from the cold as it let in the Rostovs and their servants. Marya Dmitrievna, with her spectacles hanging down on her nose and her head flung back, stood in the hall doorway looking with a stern, grim face at the new arrivals. One might have thought she was angry with the travelers and would immediately turn them out, had she not at the same time been giving careful instructions to the servants for the accommodation of the visitors and their belongings. |
| — Графские? Сюда неси, — говорила она, указывая на чемоданы и ни с кем не здороваясь. — Барышни, сюда, налево. Ну, вы что лебезите! — крикнула она на девок. — Самовар чтобы согреть! Пополнела, похорошела, — проговорила она, притянув к себе за капор разрумянившуюся с мороза Наташу. — Фу, холодная! Да раздевайся же скорее, — крикнула она на графа, хотевшего подойти к ее руке. — Замерз небось. Рому к чаю подать! Сонюшка, bonjour, — сказала она Соне, этим французским приветствием оттеняя свое слегка презрительное и ласковое отношение к Соне. | “The count’s things? Bring them here,” she said, pointing to the portmanteaus and not greeting anyone. “The young ladies’? There to the left. Now what are you dawdling for?” she cried to the maids. “Get the samovar ready!… You’ve grown plumper and prettier,” she remarked, drawing Natasha (whose cheeks were glowing from the cold) to her by the hood. “Foo! You are cold! Now take off your things, quick!” she shouted to the count who was going to kiss her hand. “You’re half frozen, I’m sure! Bring some rum for tea!… Bonjour, Sonya dear!” she added, turning to Sonya and indicating by this French greeting her slightly contemptuous though affectionate attitude toward her. |
| Когда все, раздевшись и оправившись с дороги, пришли к чаю, Марья Дмитриевна по порядку перецеловала всех. | When they came in to tea, having taken off their outdoor things and tidied themselves up after their journey, Marya Dmitrievna kissed them all in due order. |
| — Душой рада, что приехали и что у меня остановились, — говорила она. — Давно пора, — сказала она, значительно взглянув на Наташу… — Старик здесь, и сына ждут со дня на день. Надо, надо с ним познакомиться. Ну, да об этом после поговорим, — прибавила она, оглянув Соню взглядом, показывавшим, что она при ней не желает говорить об этом. — Теперь слушай, — обратилась она к графу, — завтра что же тебе надо? За кем пошлешь? Шиншина? — она загнула один палец, — плаксу Анну Михайловну — два. Она здесь с сыном. Женится сын-то! Потом Безухова, что ль? И он здесь с женой. Он от нее убежал, а она за ним прискакала. Он обедал у меня в середу. Ну, а их, — она указала на барышень, — завтра свожу к Иверской, а потом и к Обер-Шельме заедем. Ведь небось все новое делать будете? С меня не берите, нынче рукава — вот что! Намедни княжна Ирина Васильевна молодая ко мне приехала: страх глядеть, точно два бочонка на руки надела. Ведь нынче что день — новая мода. Да у тебя-то у самого какие дела? — обратилась она строго к графу. | “I’m heartily glad you have come and are staying with me. It was high time,” she said, giving Natasha a significant look. “The old man is here and his son’s expected any day. You’ll have to make his aquaintance. But we’ll speak of that later on,” she added, glancing at Sonya with a look that showed she did not want to speak of it in her presence. “Now listen,” she said to the count. “What do you want tomorrow? Whom will you send for? Shinshin?” she crooked one of her fingers. “The sniveling Anna Mikhaylovna? That’s two. She’s here with her son. The son is getting married! Then Bezukhov, eh? He is here too, with his wife. He ran away from her and she came galloping after him. He dined with me on Wednesday. As for them” – and she pointed to the girls – “tomorrow I’ll take them first to the Iberian shrine of the Mother of God, and then we’ll drive to the Super-Rogue’s. I suppose you’ll have everything new. Don’t judge by me: sleeves nowadays are this size! The other day young Princess Irina Vasilevna came to see me; she was an awful sight – looked as if she had put two barrels on her arms. You know not a day passes now without some new fashion…. And what have you to do yourself?” she asked the count sternly. |
| — Все вдруг подошло, — отвечал граф. — Тряпки покупать, а тут еще покупатель на подмосковную и на дом. Уж ежели милость ваша будет, я времечко выберу, съезжу в Марьинское на денек, вам девчат моих прикину. | “One thing has come on top of another: her rags to buy, and now a purchaser has turned up for the Moscow estate and for the house. If you will be so kind, I’ll fix a time and go down to the estate just for a day, and leave my lassies with you.” |
| — Хорошо, хорошо, у меня целы будут. У меня как в Опекунском совете. Я их и вывезу куда надо, и побраню, и поласкаю, — сказала Марья Дмитриевна, дотрогиваясь большой рукой до щеки любимицы и крестницы своей Наташи. | “All right. All right. They’ll be safe with me, as safe as in Chancery! I’ll take them where they must go, scold them a bit, and pet them a bit,” said Marya Dmitrievna, touching her goddaughter and favorite, Natasha, on the cheek with her large hand. |
| На другой день утром Марья Дмитриевна свозила барышень к Иверской и m-me Обер-Шальме, которая так боялась Марьи Дмитриевны, что всегда в убыток уступала ей наряды, только бы поскорее выжить ее от себя. Марья Дмитриевна заказала почти все приданое. Вернувшись, она выгнала всех, кроме Наташи, из комнаты и подозвала свою любимицу к своему креслу. | Next morning Marya Dmitrievna took the young ladies to the Iberian shrine of the Mother of God and to Madame Suppert-Roguet, who was so afraid of Marya Dmitrievna that she always let her have costumes at a loss merely to get rid of her. Marya Dmitrievna ordered almost the whole trousseau. When they got home she turned everybody out of the room except Nataisha, and then called her pet to her armchair. |
| — Ну, теперь поговорим. Поздравляю тебя с женишком. Подцепила молодца! Я рада за тебя; и его с таких лет знаю (она указала на аршин от земли). — Наташа радостно краснела. — Я его люблю и всю семью его. Теперь слушай. Ты ведь знаешь, старик князь Николай очень не желал, чтобы сын женился. Нравный старик! Оно, разумеется, князь Андрей не дитя и без него обойдется, да против воли в семью входить нехорошо. Надо мирно, любовно. Ты умница, сумеешь обойтись, как надо. Ты добренько и умненько обойдись. Вот все и хорошо будет. | “Well, now we’ll talk. I congratulate you on your betrothed. You’ve hooked a fine fellow! I am glad for your sake and I’ve known him since he was so high.” She held her hand a couple of feet from the ground. Natasha blushed happily. “I like him and all his family. Now listen! You know that old Prince Nicholas much dislikes his son’s marrying. The old fellow’s crotchety! Of course Prince Andrew is not a child and can shift without him, but it’s not nice to enter a family against a father’s will. One wants to do it peacefully and lovingly. You’re a clever girl and you’ll know how to manage. Be kind, and use your wits. Then all will be well.” |
| Наташа молчала, как думала Марья Дмитриевна, от застенчивости, но, в сущности, Наташе было неприятно, что вмешивались в ее дело любви князя Андрея, которое представлялось ей таким особенным от всех людских дел, что никто, по ее понятиям, не мог понимать его. Она любила и знала одного князя Андрея, он любил ее и должен был приехать на днях и взять ее. Больше ей ничего не нужно было. | Natasha remained silent, from shyness Marya Dmitrievna supposed, but really because she disliked anyone interfering in what touched her love of Prince Andrew, which seemed to her so apart from all human affairs that no one could understand it. She loved and knew Prince Andrew, he loved her only, and was to come one of these days and take her. She wanted nothing more. |
| — Ты видишь ли, я его давно знаю, и Машеньку, твою золовку, люблю. Золовки — колотовки, ну а уж эта мухи не обидит. Она меня просила ее с тобой свести. Ты завтра с отцом к ней поедешь, да приласкайся хорошенько: ты моложе ее. Как твой-то приедет, а уж ты и с сестрой и с отцом знакома и тебя полюбили. Так или нет? Ведь лучше будет? | “You see I have known him a long time and am also fond of Mary, your future sister-in-law. ‘Husbands’ sisters bring up blisters,’ but this one wouldn’t hurt a fly. She has asked me to bring you two together. Tomorrow you’ll go with your father to see her. Be very nice and affectionate to her: you’re younger than she. When he comes, he’ll find you already know his sister and father and are liked by them. Am I right or not? Won’t that be best?” |
| — Лучше, — неохотно отвечала Наташа. | “Yes, it will,” Natasha answered reluctantly. |
| VII | VII |
| На другой день, по совету Марьи Дмитриевны, граф Илья Андреич поехал с Наташей к князю Николаю Андреичу. Граф с невеселым духом собирался на этот визит: в душе ему было страшно. Последнее свидание во время ополчения, когда граф в ответ на свое приглашение к обеду выслушал горячий выговор за недоставление людей, было памятно графу Илье Андреичу. Наташа, одевшись в свое лучшее платье, была, напротив, в самом веселом расположении духа. «Не может быть, чтоб они не полюбили меня, — думала она, — меня все всегда любили. И я так готова сделать для них все, что они пожелают, так готова полюбить его — за то, что он отец, а ее за то, что она сестра, что не за что им не полюбить меня!» | Next day, by Marya Dmitrievna’s advice, Count Rostov took Natasha to call on Prince Nicholas Bolkonski. The count did not set out cheerfully on this visit, at heart he felt afraid. He well remembered the last interview he had had with the old prince at the time of the enrollment, when in reply to an invitation to dinner he had had to listen to an angry reprimand for not having provided his full quota of men. Natasha, on the other hand, having put on her best gown, was in the highest spirits. “They can’t help liking me,” she thought. “Everybody always has liked me, and I am so willing to do anything they wish, so ready to be fond of him – for being his father – and of her – for being his sister – that there is no reason for them not to like me…” |
| Они подъехали к старому, мрачному дому на Вздвиженке и вошли в сени. | They drove up to the gloomy old house on the Vozdvizhenka and entered the vestibule. |
| — Ну, Господи благослови! — проговорил граф полушутя, полусерьезно; но Наташа заметила, что отец ее заторопился, входя в переднюю и робко, тихо спросил, дома ли князь и княжна. После доклада о их приезде между прислугой князя произошло смятение. Лакей, побежавший докладывать о них, был остановлен другим лакеем в зале, и они шептали о чем-то. В залу выбежала горничная девушка и торопливо тоже говорила что-то, упоминая о княжне. Наконец один старый, с сердитым видом лакей вышел и доложил Ростовым, что князь принять не может, а княжна просит к себе. Первая навстречу гостям вышла m-lle Bourienne. Она особенно учтиво встретила отца с дочерью и проводила их к княжне. Княжна с взволнованным, испуганным и покрытым красными пятнами лицом выбежала, тяжело ступая, навстречу к гостям, и тщетно пыталась казаться свободной и радушной. Наташа с первого взгляда не понравилась княжне Марье. Она ей показалась слишком нарядной, легкомысленно-веселой и тщеславной. Княжна Марья не знала, что прежде чем она увидала свою будущую невестку, она уже была дурно расположена к ней по невольной зависти к ее красоте, молодости и счастию и по ревности к любви своего брата. Кроме этого непреодолимого чувства антипатии к ней, княжна Марья в эту минуту была взволнована еще тем, что при докладе о приезде Ростовых князь закричал, что ему их не нужно, что пусть княжна Марья принимает, если хочет, а чтобы к нему их не пускали. Княжна Марья решилась принять Ростовых, но всякую минуту боялась, как бы князь не сделал какую-нибудь выходку, так как он казался очень взволнованным приездом Ростовых. | “Well, the Lord have mercy on us!” said the count, half in jest, half in earnest; but Natasha noticed that her father was flurried on entering the anteroom and inquired timidly and softly whether the prince and princess were at home. When they had been announced a perturbation was noticeable among the servants. The footman who had gone to announce them was stopped by another in the large hall and they whispered to one another. Then a maidservant ran into the hall and hurriedly said something, mentioning the princess. At last an old, cross looking footman came and announced to the Rostovs that the prince was not receiving, but that the princess begged them to walk up. The first person who came to meet the visitors was Mademoiselle Bourienne. She greeted the father and daughter with special politeness and showed them to the princess’ room. The princess, looking excited and nervous, her face flushed in patches, ran in to meet the visitors, treading heavily, and vainly trying to appear cordial and at ease. From the first glance Princess Mary did not like Natasha. She thought her too fashionably dressed, frivolously gay and vain. She did not at all realize that before having seen her future sister-in-law she was prejudiced against her by involuntary envy of her beauty, youth, and happiness, as well as by jealousy of her brother’s love for her. Apart from this insuperable antipathy to her, Princess Mary was agitated just then because on the Rostovs’ being announced, the old prince had shouted that he did not wish to see them, that Princess Mary might do so if she chose, but they were not to be admitted to him. She had decided to receive them, but feared lest the prince might at any moment indulge in some freak, as he seemed much upset by the Rostovs’ visit. |
| — Ну вот, я вам, княжна милая, привез мою певунью, — сказал граф, расшаркиваясь и беспокойно оглядываясь, как будто он боялся, не взойдет ли старый князь. — Уж как я рад, что вы познакомитесь. Жаль, жаль, что князь все нездоров, — и, сказав еще несколько общих фраз, он встал. — Ежели позволите, княжна, на четверть часика вам прикинуть мою Наташу, я бы съездил, тут два шага, на Собачью Площадку, к Анне Семеновне, и заеду за ней. | “There, my dear princess, I’ve brought you my songstress,” said the count, bowing and looking round uneasily as if afraid the old prince might appear. “I am so glad you should get to know one another… very sorry the prince is still ailing,” and after a few more commonplace remarks he rose. “If you’ll allow me to leave my Natasha in your hands for a quarter of an hour, Princess, I’ll drive round to see Anna Semenovna, it’s quite near in the Dogs’ Square, and then I’ll come back for her.” |
| Илья Андреич придумал эту дипломатическую хитрость для того, чтобы дать простор будущей золовке объясниться с своей невесткой (как он сказал это после дочери), и еще для того, чтоб избежать возможности встречи с князем, которого он боялся. Он не сказал этого дочери, но Наташа поняла этот страх и беспокойство своего отца и почувствовала себя оскорбленною. Она покраснела за своего отца, еще более рассердилась за то, что покраснела, и смелым, вызывающим взглядом, говорившим про то, что она никого не боится, взглянула на княжну. Княжна сказала графу, что очень рада и просит его только пробыть подольше у Анны Семеновны, и Илья Андреич уехал. | The count had devised this diplomatic ruse (as he afterwards told his daughter) to give the future sisters-in-law an opportunity to talk to one another freely, but another motive was to avoid the danger of encountering the old prince, of whom he was afraid. He did not mention this to his daughter, but Natasha noticed her father’s nervousness and anxiety and felt mortified by it. She blushed for him, grew still angrier at having blushed, and looked at the princess with a bold and defiant expression which said that she was not afraid of anybody. The princess told the count that she would be delighted, and only begged him to stay longer at Anna Semenovna’s, and he departed. |
| M-lle Bourienne, несмотря на беспокойные, бросаемые на нее взгляды княжны Марьи, желавшей с глазу на глаз поговорить с Наташей, не выходила из комнаты и держала твердо разговор о московских удовольствиях и театрах. Наташа была оскорблена замешательством, происшедшим в передней, беспокойством своего отца и неестественным тоном княжны, которая — ей казалось — делала милость, принимая ее. И потому все ей было неприятно. Княжна Марья ей не нравилась. Она казалась ей очень дурной собой, притворной и сухою. Наташа вдруг нравственно съежилась и приняла невольно такой небрежный тон, который еще более отталкивал от нее княжну Марью. После пяти минут тяжелого, притворного разговора послышались приближающиеся быстрые шаги в туфлях. Лицо княжны Марьи выразило испуг, дверь комнаты отворилась, и вошел князь в белом колпаке и халате. | Despite the uneasy glances thrown at her by Princess Mary – who wished to have a tete-a-tete with Natasha – Mademoiselle Bourienne remained in the room and persistently talked about Moscow amusements and theaters. Natasha felt offended by the hesitation she had noticed in the anteroom, by her father’s nervousness, and by the unnatural manner of the princess who – she thought – was making a favor of receiving her, and so everything displeased her. She did not like Princess Mary, whom she thought very plain, affected, and dry. Natasha suddenly shrank into herself and involuntarily assumed an offhand air which alienated Princess Mary still more. After five minutes of irksome, constrained conversation, they heard the sound of slippered feet rapidly approaching. Princess Mary looked frightened. The door opened and the old prince, in a dress, ing gown and a white nightcap, came in. |
| — Ах, сударыня, — заговорил он, — сударыня, графиня… графиня Ростова, коли не ошибаюсь… прошу извинить, извинить… не знал, сударыня. Видит Бог, не знал, что вы удостоили нас своим посещением, к дочери зашел в таком костюме. Извинить прошу… видит Бог, не знал, — повторил он так ненатурально, ударяя на слово Бог, и так неприятно, что княжна Марья стояла, опустив глаза, не смея взглянуть ни на отца, ни на Наташу. Наташа, встав и присев, тоже не знала, что ей делать. Одна m-lle Bourienne приятно улыбалась. | “Ah, madam!” he began. “Madam, Countess… Countess Rostova, if I am not mistaken… I beg you to excuse me, to excuse me… I did not know, madam. God is my witness, I did not know you had honored us with a visit, and I came in such a costume only to see my daughter. I beg you to excuse me… God is my witness, I didn’t know-” he repeated, stressing the word “God” so unnaturally and so unpleasantly that Princess Mary stood with downcast eyes not daring to look either at her father or at Natasha. Nor did the latter, having risen and curtsied, know what to do. Mademoiselle Bourienne alone smiled agreeably. |
| — Прошу извинить! прошу извинить! Видит Бог, не знал, — пробурчал старик и, осмотрев с головы до ног Наташу, вышел. M-lle Bourienne первая нашлась после этого появления и начала разговор про нездоровье князя. Наташа и княжна Марья молча смотрели друг на друга, и чем дольше они молча смотрели друг на друга, не высказывая того, что им нужно было высказать, тем недоброжелательнее они думали друг о друге. | “I beg you to excuse me, excuse me! God is my witness, I did not know,” muttered the old man, and after looking Natasha over from head to foot he went out. Mademoiselle Bourienne was the first to recover herself after this apparition and began speaking about the prince’s indisposition. Natasha and Princess Mary looked at one another in silence, and the longer they did so without saying what they wanted to say, the greater grew their antipathy to one another. |
| Когда граф вернулся, Наташа неучтиво обрадовалась ему и заторопилась уезжать: она почти ненавидела в эту минуту эту старую сухую княжну, которая могла поставить ее в такое неловкое положение и провести с ней полчаса, ничего не сказав о князе Андрее. «Ведь я не могла же начать первая говорить о нем при этой француженке», — думала Наташа. Княжна Марья между тем мучилась тем же самым. Она знала, что ей надо было сказать Наташе, но она не могла этого сделать и потому, что m-lle Bourienne мешала ей, и потому, что она сама не знала, отчего ей так тяжело было начать говорить об этом браке. Когда уже граф выходил из комнаты, княжна Марья быстрыми шагами подошла к Наташе, взяла ее за руки и, тяжело вздохнув, сказала: «Постойте, мне надо…» Наташа насмешливо, сама не зная над чем, смотрела на княжну Марью. | When the count returned, Natasha was impolitely pleased and hastened to get away: at that moment she hated the stiff, elderly princess, who could place her in such an embarrassing position and had spent half an hour with her without once mentioning Prince Andrew. “I couldn’t begin talking about him in the presence of that Frenchwoman,” thought Natasha. The same thought was meanwhile tormenting Princess Mary. She knew what she ought to have said to Natasha, but she had been unable to say it because Mademoiselle Bourienne was in the way, and because, without knowing why, she felt it very difficult to speak of the marriage. When the count was already leaving the room, Princess Mary went up hurriedly to Natasha, took her by the hand, and said with a deep sigh: “Wait, I must…” Natasha glanced at her ironically without knowing why. |
| — Милая Натали, — сказала княжна Марья, — знайте, что я рада тому, что брат мой нашел счастье… — Она остановилась, чувствуя, что она говорит неправду. Наташа заметила эту остановку и угадала причину ее. | “Dear Natalie,” said Princess Mary, “I want you to know that I am glad my brother has found happiness….” She paused, feeling that she was not telling the truth. Natasha noticed this and guessed its reason. |
| — Я думаю, княжна, что теперь неудобно говорить об этом, — сказала Наташа с внешним достоинством и холодностью и с слезами, которые она чувствовала в горле. | “I think, Princess, it is not convenient to speak of that now,” she said with external dignity and coldness, though she felt the tears choking her. |
| «Что я сказала, что я сделала!» — подумала она, как только вышла из комнаты. | “What have I said and what have I done?” thought she, as soon as she was out of the room. |
| Долго ждали в этот день Наташу к обеду. Она сидела в своей комнате и рыдала, как ребенок, сморкаясь и всхлипывая. Соня стояла над ней и целовала ее в волоса. | They waited a long time for Natasha to come to dinner that day. She sat in her room crying like a child, blowing her nose and sobbing. Sonya stood beside her, kissing her hair. |
| — Наташа, о чем ты? — говорила она. — Что тебе за дело до них? Все пройдет, Наташа. | “Natasha, what is it about?” she asked. “What do they matter to you? It will all pass, Natasha.” |
| — Нет, ежели бы ты знала, как это обидно… точно я… | “But if you only knew how offensive it was… as if I…” |
| — Не говори, Наташа, ведь ты не виновата, так что тебе за дело? Поцелуй меня, — сказала Соня. | “Don’t talk about it, Natasha. It wasn’t your fault so why should you mind? Kiss me,” said Sonya. |
| Наташа подняла голову и, в губы поцеловав свою подругу, прижала к ней свое мокрое лицо. | Natasha raised her head and, kissing her friend on the lips, pressed her wet face against her. |
| — Я не могу сказать, я не знаю. Никто не виноват, — говорила Наташа, — я виновата. Но все это больно ужасно. Ах, что он не едет!.. | “I can’t tell you, I don’t know. No one’s to blame,” said Natasha – “It’s my fault. But it all hurts terribly. Oh, why doesn’t he come?…” |
| Она с красными глазами вышла к обеду. Марья Дмитриевна, знавшая о том, как князь принял Ростовых, сделала вид, что она не замечает расстроенного лица Наташи, и твердо и громко шутила за столом с графом и другими гостями. | She came in to dinner with red eyes. Marya Dmitrievna, who knew how the prince had received the Rostovs, pretended not to notice how upset Natasha was and jested resolutely and loudly at table with the count and the other guests. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 