Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| VIII | VIII |
| В этот вечер Ростовы поехали в оперу, на которую Марья Дмитриевна достала билет. | That evening the Rostovs went to the Opera, for which Marya Dmitrievna had taken a box. |
| Наташе не хотелось ехать, но нельзя было отказаться от ласковости Марьи Дмитриевны, исключительно для нее предназначенной. Когда она, одетая, вышла в залу, дожидаясь отца, и, поглядевшись в большое зеркало, увидала, что она хороша, очень хороша, ей еще более стало грустно; но грустно сладостно и любовно. | Natasha did not want to go, but could not refuse Marya Dmitrievna’s kind offer which was intended expressly for her. When she came ready dressed into the ballroom to await her father, and looking in the large mirror there saw that she was pretty, very pretty, she felt even more sad, bute it was a sweet, tender sadness. |
| «Боже мой! ежели бы он был тут, тогда бы я не так, как прежде, с какой-то глупой робостью перед чем-то, а по-новому, просто, обняла бы его, прижалась бы к нему, заставила бы его смотреть на меня теми искательными, любопытными глазами, которыми он так часто смотрел на меня, и потом заставила бы его смеяться, как он смеялся тогда, и глаза его — как я вижу эти глаза! — думала Наташа. — И что мне за дело до его отца и сестры: я люблю его одного, его, его, с этим лицом и глазами, с его улыбкой, мужской и вместе детской… Нет, лучше не думать о нем, не думать, забыть, совсем забыть на это время. Я не вынесу этого ожидания, я сейчас зарыдаю, — и она отошла от зеркала, делая над собой усилия, чтобы не заплакать. — И как может Соня так ровно, спокойно любить Николеньку и ждать так долго и терпеливо! — подумала она, глядя на входившую, тоже одетую, с веером в руках Соню. — Нет, она совсем другая. Я не могу!» | “O God, if he were here now I would not behave as I did then, but differently. I would not be silly and afraid of things, I would simply embrace him, cling to him, and make him look at me with those searching inquiring eyes with which he has so often looked at me, and then I would make him laugh as he used to laugh. And his eyes – how I see those eyes!” thought Natasha. “And what do his father and sister matter to me? I love him alone, him, him, with that face and those eyes, with his smile, manly and yet childlike…. No, I had better not think of him; not think of him but forget him, quite forget him for the present. I can’t bear this waiting and I shall cry in a minute!” and she turned away from the glass, making an effort not to cry. “And how can Sonya love Nicholas so calmly and quietly and wait so long and so patiently?” thought she, looking at Sonya, who also came in quite ready, with a fan in her hand. “No, she’s altogether different. I can’t!” |
| Наташа чувствовала себя в эту минуту такою размягченной и разнеженной, что ей мало было любить и знать, что она любима: ей нужно теперь, сейчас нужно было обнять любимого человека и говорить и слышать от него слова любви, которыми было полно ее сердце. Пока она ехала в карете, сидя рядом с отцом, и задумчиво глядела на мелькавшие в мерзлом окне огни фонарей, она чувствовала себя еще влюбленнее и грустнее и забыла, с кем и куда она едет. Попав в вереницу карет, медленно визжа колесами по снегу, карета Ростовых подъехала кe театру. Поспешно выскочили Наташа и Соня, подбирая платья; вышел граф, поддерживаемый лакеями, и между входившими дамами и мужчинами и продающими афиши все трое пошли в коридор бенуара. Из-за притворенных дверей уже слышались звуки музыки. | Natasha at that moment felt so softened and tender that it was not enough for her to love and know she was beloved, she wanted now, at once, to embrace the man she loved, to speak and hear from him words of love such as filled her heart. While she sat in the carriage beside her father, pensively watching the lights of the street lamps flickering on the frozen window, she felt still sadder and more in love, and forgot where she was going and with whom. Having fallen into the line of carriages, the Rostovs’ carriage drove up to the theater, its wheels squeaking over the snow. Natasha and Sonya, holding up their dresses, jumped out quickly. The count got out helped by the footmen, and, passing among men and women who were entering and the program sellers, they all three went along the corridor to the first row of boxes. Through the closed doors the music was already audible. |
| — Nathalie, vos cheveux 1, — прошептала Соня. Капельдинер учтиво и поспешно боком проскользнул перед дамами и отворил дверь ложи. Музыка ярче стала слышна, в дверь блеснули освещенные ряды лож с обнаженными плечами и руками дам, и шумящий и блестящий мундирами партер. Дама, входившая в соседний бенуар, оглянула Наташу женским завистливым взглядом. Занавесь еще не поднималась, и играли увертюру. Наташа, оправляя платье, прошла вместе с Соней и села, оглядывая освещенные ряды противуположных лож. Давно не испытанное ею ощущение того, что сотни глаз смотрят на ее обнаженные руки и шею, вдруг и приятно и неприятно охватило ее, вызывая целый рой соответствующих этому ощущению воспоминаний, желаний и волнений. | “Natasha, your hair!…” whisperede Sonya. An attendant deferentially and quickly slipped before the ladies and opened the door of their box. The music sounded louder and through the door rows of brightly lit boxes in which ladies sat with bare arms and shoulders, and noisy stalls brilliant with uniforms, glittered before their eyes. A lady entering the next box shot a glance of feminine envy at Natasha. The curtain had not yet risen and the overture was being played. Natasha, smoothing her gown, went in with Sonya and sat down, scanning the brilliant tiers of boxes opposite. A sensation she had not experienced for a long time – that of hundreds of eyes looking at her bare arms and neck – suddenly affected her both agreeably and disagreeably and called up a whole crowd of memories, desires and emotions associated with that feeling. |
| Две замечательно хорошенькие девушки, Наташа и Соня, с графом Ильей Андреичем, которого давно не видно было в Москве, обратили на себя общее внимание. Кроме того, все знали смутно про сговор Наташи с князем Андреем, знали, что с тех пор Ростовы жили в деревне, и с любопытством смотрели на невесту одного из лучших женихов России. | The two remarkably pretty girls, Natasha and Sonya, with Count Rostov who had not been seen in Moscow for a long time, attracted general attention. Moreover, everybody knew vaguely of Natasha’s engagement to Prince Andrew, and knew that the Rostovs had lived in the country ever since, and all looked with curiosity at a fiancee who was making one of the best matches in Russia. |
| Наташа похорошела в деревне, как все ей говорили, а в этот вечер, благодаря своему взволнованному состоянию, была особенно хороша. Она поражала полнотой жизни и красоты в соединении с равнодушием ко всему окружающему. Ее черные глаза смотрели на толпу, никого не отыскивая, а тонкая обнаженная выше локтя рука, облокоченная на бархатную рампу, очевидно, бессознательно, в такт увертюры, сжималась и разжималась, комкая афишу. | Natasha’s looks, ase everyone told her, had improved in the country, and that evening thanks to her agitation she was particularly pretty. She struck those who saw her by her fullness of life and beauty, combined with her indifference to everything about her. Her black eyes looked at the crowd without seeking anyone, and her delicate arm, bare to above the elbow, lay on the velvet edge of the box, while, evidently unconsciously, she opened and closed her hand in time to the music, crumpling her program. |
| — Посмотри, вот Аленина, — говорила Соня, — с матерью, кажется. | “Look, there’s Alenina,” said Sonya, “with her mother, isn’t it?” |
| — Батюшки! Михаил Кирилыч-то еще потолстел! — говорил старый граф. | “Dear me, Michael Kirilovich has grown still stouter!” remarked the count. |
| — Смотрите! Анна Михайловна наша в токе какой! | “Look at our Anna Mikhaylovna – what a headdress she has on!” |
| — Карагины, Жюли и Борис с ними. Сейчас видно жениха с невестой. | “The Karagins, Julie – and Boris with them. One can see at once that they’re engaged….” |
| — Друбецкой сделал предложение! Как же, нынче узнал, — сказал Шиншин, входивший в ложу Ростовых. | “Drubetskoy has proposed?” “Oh yes, I heard it today,” said Shinshin, coming into the Rostovs’ box. |
| Наташа посмотрела по тому направлению, по которому смотрел отец, и увидала Жюли, которая с жемчугами на толстой красной шее (Наташа знала, обсыпанной пудрой) сидела с счастливым видом рядом сe матерью. Позади их, с улыбкой, наклоненная ухом ко рту Жюли, виднелась гладко причесанная, красивая голова Бориса. Он исподлобья смотрел на Ростовых и, улыбаясь, говорил что-то своей невесте. | Natasha looked in the direction in which her father’s eyes were turned and saw Julie sitting beside her mother with a happy look on her face and a string of pearls round her thick red neck – which Natasha knew was covered with powder. Behind them, wearing a smile and leaning over with an ear to Julie’s mouth, was Boris’ handsome smoothly brushed head. He looked the Rostovs from under his brows and said something, smiling, to his betrothed. |
| «Они говорят про нас, про меня с ним! — подумала Наташа. — И он, верно, успокоивает ревность ко мне своей невесты. Напрасно беспокоятся! Ежели бы они знали, как мне ни до кого из них нет дела». | “They are talking about us, about me and him!” thought Natasha. “And he no doubt is calming her jealousy of me. They needn’t trouble themselves! If only they knew how little I am concerned about any of them.” |
| Сзади сидела в зеленой токе, с преданным воле Божией и счастливым, праздничным лицом, Анна Михайловна. В ложе их стояла та атмосфера — жениха с невестой, которую так знала и любила Наташа. Она отвернулась, и вдруг все, что было унизительно в ее утреннем посещении, вспомнилось ей. | Behind them sat Anna Mikhaylovna wearing a green headdress and with a happy look of resignation to the will of God on her face. Their box was pervaded by that atmosphere of an affianced couple which Natasha knew so well and liked so much. She turned away and suddenly remembered all that had been so humiliating in her morning’s visit. |
| «Какое право он имеет не хотеть принять меня в свое родство? Ах, лучше не думать об этом, не думать до его приезда!» — сказала она себе и стала оглядывать знакомые и незнакомые лица в партере. Впереди партера, в самой середине, облокотившись спиной к рампе, стоял Долохов с огромной, кверху зачесанной копной курчавых волос, в персидском костюме. Он стоял на самом виду театра, зная, что он обращает на себя внимание всей залы, так же свободно, как будто он стоял в своей комнате. Около него, столпившись, стояла самая блестящая московская молодежь, и он, видимо, первенствовал между ними. | “What right has he not to wish to receive me into his family? Oh, better not think of it – not till he comes back!” she told herself, and began looking at the faces, some strange and some familiar, in the stalls. In the front, in the very center, leaning back against the orchestra rail, stood Dolokhov in a Persian dress, his curly hair brushed up into a huge shock. He stood in full view of the audience, well aware that he was attracting everyone’s attention, yet as much at ease as though he were in his own room. Around him thronged Moscow’s most brilliant young men, whom he evidently dominated. |
| Граф Илья Андреич, смеясь, подтолкнул краснеющую Соню, указывая ей на прежнего обожателя. | The count, laughing, nudged the blushing Sonya and pointed to her former adorer. |
| — Узнала? — спросил он. — И откуда он взялся, — обратился граф к Шиншину, — ведь он пропадал куда-то? | “Do you recognize him?” said he. “And where has he sprung from?” he asked, turning to Shinshin. “Didn’t he vanish somewhere?” |
| — Пропадал, — отвечал Шиншин. — На Кавказе был, а там бежал и, говорят, у какого-то владетельного князя был министром в Персии, убил там брата шахова; ну, с ума все и сходят московские барыни! Dolochoff le Persan 2, да и кончено. У нас теперь нет слова без Долохова; им клянутся, на него зовут, как на стерлядь, — говорил Шиншин. — Долохов да Курагин Анатоль — всех у нас барынь с ума свели. | “He did,” replied Shinshin. “He was in the Caucasus and ran away from there. They say he has been acting as minister to some ruling prince in Persia, where he killed the Shah’s brother. Now all the Moscow ladies are mad about him! It’s ‘Dolokhov the Persian’ that does it! We never hear a word but Dolokhov is mentioned. They swear by him, they offer him to you as they would a dish of choice sterlet. Dolokhov and Anatole Kuragin have turned all our ladies’ heads.” |
| В соседний бенуар вошла высокая красивая дама, с огромной косой и очень оголеннымиe белыми, полными плечами и шеей, на которой была двойная нитка больших жемчугов, и долго усаживалась, шумя своим толстым шелковым платьем. | A tall, beautiful woman with a mass of plaited hair and much exposed plump white shoulders and neck, round which she wore a double string of large pearls, entered the adjoining box rustling her heavy silk dress and took a long time settling into her place. |
| Наташа невольно вглядывалась в эту шею, плечи, жемчуги, прическу и любовалась красотой плеч и жемчугов. В то время как Наташа второй раз вглядывалась в нее, дама оглянулась и, встретившись глазами с графом Ильей Андреичем, кивнула ему головой и улыбнулась. Это была графиня Безухова, жена Пьера. Илья Андреич, знавший всех на свете, перегнувшись к ней, заговорил. | Natasha involuntarily gazed at that neck, those shoulders, and pearls and coiffure, and admired the beauty of the shoulders and the pearls. While Natasha was fixing her gaze on her for the second time the lady looked round and, meeting the count’s eyes, nodded to him and smiled. She was the Countess Bezukhova, Pierre’s wife, and the count, who knew everyone in society, leaned over and spoke to her. |
| — Давно пожаловали, графиня? — заговорил он. — Приду, приду, ручку поцелую. | “Have you been here long, Countess?” he inquired. “I’ll call, I’ll call to kiss your hand. |
| А я вот приехал по делам, да вот и девочек своих с собой привез. Бесподобно, говорят, Семенова играет, — говорил Илья Андреич. — Граф Петр Кириллович нас никогда не забывал. Он здесь? | I’m here on business and have brought my girls with me. They say Semenova acts marvelously. Count Pierre never used to forget us. Is he here?” |
| — Да, он хотел зайти, — сказала Элен и внимательно посмотрела на Наташу. | “Yes, he meant to look in,” answered Helene, and glanced attentively at Natasha. |
| — Граф Илья Андреич опять сел на свое место. | Count Rostov resumed his seat. |
| — Ведь хороша? — шепотом сказал он Наташе. | “Handsome, isn’t she?” he whispered to Natasha. |
| — Чудо! — сказала Наташа. — Вот влюбиться можно! — В это время зазвучали последние аккорды увертюры и застучала палочка капельмейстера. В партер прошли на места запоздавшие мужчины, и поднялась занавесь. | “Wonderful!” answered Natasha. “She’s a woman one could easily fall in love with.” Just then the last chords of the overture were heard and the conductor tapped with his stick. Some latecomers took their seats in the stalls, and the curtain rose. |
| Как только поднялась занавесь, в ложах и партере все замолкло, и все мужчины, старые и молодые, в мундирах и фраках, все женщины, в драгоценных каменьях на голом теле, с жадным любопытством устремили все внимание на сцену. Наташа тоже стала смотреть. | As soon as it rose everyone in the boxes and stalls became silent, and all the men, old and young, in uniform and evening dress, and all the womene with gems on their bare flesh, turned their whole attention with eager curiosity to the stage. Natasha too began to look at it. |
| IX | IX |
| На сцене были ровные доски посередине, с боков стояли крашеные картоны, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо, на низкой скамеечке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что-то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера и к ней подошел мужчина в шелковых в обтяжку панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал петь и разводить руками. | The floor of the stage consisted of smooth boards, at the sides was some painted cardboard representing trees, and at the back was a cloth stretched over boards. In the center of the stage sat some girls in red bodices and white skirts. One very fat girl in a white silk dress sat apart on a low bench, to the back of which a piece of green cardboard was glued. They all sang something. When they had finished their song the girl in white went up to the prompter’s box and a man with tight silk trousers over his stout legs, and holding a plume and a dagger, went up to her and began singing, waving his arms about. |
| Мужчина в обтянутых панталонах пропел один, потом пропела она. Потом оба замолкли, заиграла музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку девицы в белом платье, очевидно выжидая опять такта, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они пропели вдвоем, и все в театре стали хлопать и кричать, а мужчина и женщина на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться. | First the man in the tight trousers sang alone, then she sang, then they both paused while the orchestra played and the man fingered the hand of the girl in white, obviously awaiting the beat to start singing with her. They sang together and everyone in the theater began clapping and shouting, while the man and woman on the stage – who represented lovers – began smiling, spreading out their arms, and bowing. |
| После деревни и в том серьезном настроении, в котором находилась Наташа, все это было дико и удивительно ей. Она не могла следить за ходом оперы, не могла даже слышать музыку: она видела только крашеные картоны и странно наряженных мужчин и женщин, при ярком свете странно двигавшихся, говоривших и певших; она знала, что все это должно было представлять, но все это было так вычурно-фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно за актеров, то смешно на них. Она оглядывалась вокруг себя, на лица зрителей, отыскивая в них то же чувство насмешки и недоумения, которое было в ней; но все лица были внимательны к тому, что происходило на сцене, и выражали притворное, как казалось Наташе, восхищение. «Должно быть, это так надобно!» — думала Наташа. Она попеременно оглядывалась то на эти ряды припомаженных голов в партере, то на оголенных женщин в ложах, в особенности на свою соседку Элен, которая, совершенно раздетая, с тихой и спокойной улыбкой, не спуская глаз, смотрела на сцену, ощущая яркий свет, разлитый по всей зале, и теплый, толпою согретый воздух. Наташа мало-помалу начинала приходить в давно не испытанное ею состояние опьянения. Она не помнила, что она и где она и что перед ней делается. Она смотрела и думала, и самые странные мысли неожиданно, без связи, мелькали в ее голове. То ей приходила мысль вскочить на рампу и пропеть ту арию, которую пела актриса, то ей хотелось зацепить веером недалеко от нее сидевшего старичка, то перегнуться к Элен и защекотать ее. | After her life in the country, and in her present serious mood, all this seemed grotesque and amazing to Natasha. She could not follow the opera nor even listen to the music; she saw only the painted cardboard and the queerly dressed men and women who moved, spoke, and sang so strangely in that brilliant light. She knew what it was all meant to represent, but it was so pretentiously false and unnatural that she first felt ashamed for the actors and then amused at them. She looked at the faces of the audience, seeking in them the same sense of ridicule and perplexity she herself experienced, but they all seemed attentive to what was happening on the stage, and expressed delight which to Natasha seemed feigned. “I suppose it has to be like this!” she thought. She kept looking round in turn at the rows of pomaded heads in the stalls and then at the seminude women in the boxes, especially at Helene in the next box, who – apparently quite unclothed – sat with a quiet tranquil smile, not taking her eyes off the stage. And feeling the bright light that flooded the whole place and the warm air heated by the crowd, Natasha little by little began to pass into a state of intoxication she had not experienced for a long while. She did not realize who and where she was, nor what was going on before her. As she looked and thought, the strangest fancies unexpectedly and disconnectedly passed through her mind: the idea occurred to her of jumping onto the edge of the box and singing the air the actress was singing, then she wished to touch with her fan an old gentleman sitting not far from her, then to lean over to Helene and tickle her. |
| В одну из минут, когда на сцене все затихло, ожидая начала арии, скрипнула входная дверь, и по ковру партера на той стороне, на которой была ложа Ростовых, зазвучали шаги запоздавшего мужчины. «Вот он, Курагин!» — прошептал Шиншин. Графиня Безухова обернулась, улыбаясь, к входящему. Наташа посмотрела по направлению глаз графини Безуховой и увидала необыкновенно красивого адъютанта, с самоуверенным и вместе учтивым видом подходящего к их ложе. Это был Анатоль Курагин, которого она давно видела и заметила на петербургском бале. Он был теперь в адъютантском мундире с одной эполетой и аксельбантом. Он шел сдержанной, молодецкой походкой, которая была бы смешна, ежели бы он не был так хорош собой и ежели бы на его прекрасном лице не было бы такого выражения добродушного довольства и веселья. Несмотря на то, что действие шло, он, не торопясь, слегка побрякивая шпорами и саблей, плавно и высоко неся свою надушенную красивую голову, шел по наклонному ковру коридора. Взглянув на Наташу, он подошел к сестре, положил руку в облитой перчатке на край ее ложи, тряхнул ей головой и, наклонясь, спросил что-то, указывая на Наташу. | At a moment when all was quiet before the commencement of a song, a door leading to the stalls on the side nearest the Rostovs’ box creaked, and the steps of a belated arrival were heard. “There’s Kuragin!” whispered Shinshin. Countess Bezukhova turned smiling to the newcomer, and Natasha, following the direction of that look, saw an exceptionally handsome adjutant approaching their box with a self-assured yet courteous bearing. This was Anatole Kuragin whom she had seen and noticed long ago at the ball in Petersburg. He was now in an adjutant’s uniform with one epaulet and a shoulder knot. He moved with a restrained swagger which would have been ridiculous had he not been so good-looking and had his handsome face not worn such an expression of good-humored complacency and gaiety. Though the performance was proceeding, he walked deliberately down the carpeted gangway, his sword and spurs slightly jingling and his handsome perfumed head held high. Having looked at Natasha he approached his sister, laid his well gloved hand on the edge of her box, nodded to her, and leaning forward asked a question, with a motion toward Natasha. |
| — Mais charmante! 1 — сказал он, очевидно про Наташу, как не столько слышала она, сколько поняла по движению его губ. Потом он прошел в первый ряд и сел подле Долохова, дружески и небрежно толкнув локтем того Долохова, с которым так заискивающе обращались другие. Он, весело подмигнув, улыбнулся ему и уперся ногой в рампу. | “Mais charmante!” said he, evidently referring to Natasha, who did not exactly hear his words but understood them from the movement of his lips. Then he took his place in the first row of the stalls and sat down beside Dolokhov, nudging with his elbow in a friendly and offhand way that Dolokhov whom others treated so fawningly. He winked at him gaily, smiled, and rested his foot against the orchestra screen. |
| — Как похожи брат с сестрой! — сказал граф. — И как хороши оба. | “How like the brother is to the sister,” remarked the count. “And how handsome they both are!” |
| Шиншин вполголоса начал рассказывать графу какую-то историю интриги Курагина в Москве, к которой Наташа прислушалась именно потому, что он сказал про нее charmante. | Shinshin, lowering his voice, began to tell the count of some intrigue of Kuragin’s in Moscow, and Natasha tried to overhear it just because he had said she was “charmante.” |
| Первый акт кончился, в партере все встали, перепутались и стали ходить и выходить. | The first act was over. In the stalls everyone began moving about, going out and coming in. |
| Борис пришел в ложу Ростовых, очень просто принял поздравления и, приподняв брови, с рассеянной улыбкой, передал Наташе и Соне просьбу его невесты, чтобы они были на ее свадьбе, и вышел. Наташа с веселой и кокетливой улыбкой разговаривала с ним и поздравляла с женитьбой того самого Бориса, в которого она была влюблена прежде. В том состоянии опьянения, в котором она находилась, все казалось просто и естественно. | Boris came to the Rostovs’ box, received their congratulations very simply, and raising his eyebrows with an absent-minded smile conveyed to Natasha and Sonya his fiancee’s invitation to her wedding, and went away. Natasha with a gay, coquettish smile talked to him, and congratulated on his approaching wedding that same Boris with whom she had formerly been in love. In the state of intoxication she was in, everything seemed simple and natural. |
| Голая Элен сидела подле нее и одинаково всем улыбалась; и точно так же улыбнулась Наташа Борису. | The scantily clad Helene smiled at everyone in the same way, and Natasha gave Boris a similar smile. |
| Ложа Элен наполнилась и окружилась со стороны партера самыми знатными и умными мужчинами, которые, казалось, наперерыв желали показать всем, что они знакомы с ней. | Helene’s box was filled and surrounded from the stalls by the most distinguished and intellectual men, who seemed to vie with one another in their wish to let everyone see that they knew her. |
| Курагин весь этот антракт стоял с Долоховым впереди у рампы, глядя на ложу Ростовых. Наташа знала, что он говорил про нее, и это доставляло ей удовольствие. Она даже повернулась так, чтоб ему виден был ее профиль, по ее понятиям, в самом выгодном положении. Перед началом второго акта в партере показалась фигура Пьера, которого еще с приезда не видали Ростовы. Лицо его было грустно, и он еще потолстел, с тех пор как его последний раз видела Наташа. Он, никого не замечая, прошел в первые ряды. Анатоль подошел к нему и стал что-то говорить ему, глядя и указывая на ложу Ростовых. Пьер, увидав Наташу, оживился и поспешно, по рядам, пошел к их ложе. Подойдя к ним, он облокотился и, улыбаясь, долго говорил с Наташей. Во время своего разговора с Пьером Наташа услыхала в ложе графини Безуховой мужской голос и почему-то узнала, что это был Курагин. Она оглянулась и встретилась с ним глазами. Он, почти улыбаясь, смотрел ей прямо в глаза таким восхищенным, ласковым взглядом, что казалось, странно быть от него так близко, так смотреть на него, быть так уверенной, что нравишься ему, и не быть с ним знакомой. | During the whole of that entr’acte Kuragin stood with Dolokhov in front of the orchestra partition, looking at the Rostovs’ box. Natasha knew he was talking about her and this afforded her pleasure. She even turned so that he should see her profile in what she thought was its most becoming aspect. Before the beginning of the second act Pierre appeared in the stalls. The Rostovs had not seen him since their arrival. His face looked sad, and he had grown still stouter since Natasha last saw him. He passed up to the front rows, not noticing anyone. Anatole went up to him and began speaking to him, looking at and indicating the Rostovs’ box. On seeing Natasha Pierre grew animated and, hastily passing between the rows, came toward their box. When he got there he leaned on his elbows and, smiling, talked to her for a long time. While conversing with Pierre, Natasha heard a man’s voice in Countess Bezukhova’s box and something told her it was Kuragin. She turned and their eyes met. Almost smiling, he gazed straight into her eyes with such an enraptured caressing look that it seemed strange to be so near him, to look at him like that, to be so sure he admired her, and not to be acquainted with him. Akirill.com |
| Во втором акте были картоны, изображающие монументы, и была дыра в полотне, изображающая луну, и абажуры на рампе подняли, и стали играть в басу трубы и контрабасы, и справа и слева вышло много людей в черных мантиях. Люди стали махать руками, а в руках у них было что-то вроде кинжалов; потом прибежали еще какие-то люди и стали тащить прочь ту девицу, которая была прежде в белом, а теперь в голубом платье. Они не утащили ее сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили, и за кулисами ударили три раза во что-то железное, и все стали на колена и запели молитву. Несколько раз все эти действия прерывались восторженными криками зрителей. | In the second act there was scenery representing tombstones, there was a round hole in the canvas to represent the moon, shades were raised over the footlights, and from horns and contrabass came deep notes while many people appeared from right and left wearing black cloaks and holding things like daggers in their hands. They began waving their arms. Then some other people ran in and began dragging away the maiden who had been in white and was now in light blue. They did not drag her away at once, but sang with her for a long time and then at last dragged her off, and behind the scenes something metallic was struck three times and everyone knelt down and sang a prayer. All these things were repeatedly interrupted by the enthusiastic shouts of the audience. |
| Во время этого акта Наташа всякий раз, как взглядывала в партер, видела Анатоля Курагина, перекинувшего руку через спинку кресла и смотревшего на нее. Ей приятно было видеть, что он так пленен ею, и не приходило в голову, чтобы в этом было что-нибудь дурное. | During this act every time Natasha looked toward the stalls she saw Anatole Kuragin with an arm thrown across the back of his chair, staring at her. She was pleased to see that he was captivated by her and it did not occur to her that there was anything wrong in it. |
| Когда второй акт кончился, графиня Безухова встала, повернулась к ложе Ростовых (грудь ее совершенно была обнажена), пальчиком в перчатке поманила к себе старого графа и, не обращая внимания на вошедших к ней в ложу, начала, любезно улыбаясь, говорить с ним. | When the second act was over Countess Bezukhova rose, turned to the Rostovs’ box – her whole bosom completely exposed – beckoned the old count with a gloved finger, and paying no attention to those who had entered her box began talking to him with an amiable smile. |
| — Да познакомьте же меня с вашими прелестными дочерьми, — сказала она. — Весь город про них кричит, а я их не знаю. | “Do make me acquainted with your charming daughters,” said she. “The whole town is singing their praises and I don’t even know then!” |
| Наташа встала и присела великолепной графине. Наташе так приятна была похвала этой блестящей красавицы, что она покраснела от удовольствия. | Natasha rose and curtsied to the splendid countess. She was so pleased by praise from this brilliant beauty that she blushed with pleasure. |
| — Я теперь тоже хочу сделаться москвичкой, — говорила Элен. — И как вам не совестно зарыть такие перлы в деревне! | “I want to become a Moscovite too, now,” said Helene. “How is it you’re not ashamed to bury such pearls in the country?” |
| Графиня Безухова по справедливости имела репутацию обворожительной женщины. Она могла говорить то, чего не думала, и в особенности льстить, совершенно просто и натурально. | Countess Bezukhova quite deserved her reputation of being a fascinating woman. She could say what she did not think – especially what was flattering – quite simply and naturally. |
| — Нет, милый граф, вы мне позвольте заняться вашими дочерьми. Я хоть теперь здесь ненадолго. И вы тоже. Я постараюсь повеселить ваших. Я еще в Петербурге много слышала о вас и хотела вас узнать, — сказала она Наташе с своей однообразно красивой улыбкой. — Я слышала о вас и от моего пажа — Друбецкого, — вы слышали, он женится, — и от друга моего мужа — Болконского, князя Андрея Болконского, — сказала она с особенным ударением, намекая этим на то, что она знала отношения его к Наташе. Она попросила, чтобы ей лучше познакомиться, позволить одной из барышень посидеть остальную часть спектакля в ее ложе, и Наташа перешла к ней. | “Dear count, you must let me look after your daughters! Though I am not staying here long this time – nor are you – I will try to amuse them. I have already heard much of you in Petersburg and wanted to get to know you,” said she to Natasha with her stereotyped and lovely smile. “I had heard about you from my page, Drubetskoy. Have you heard he is getting married? And also from my husband’s friend Bolkonski, Prince Andrew Bolkonski,” she went on with special emphasis, implying that she knew of his relation to Natasha. To get better acquainted she asked that one of the young ladies should come into her box for the rest of the performance, and Natasha moved over to it. |
| В третьем акте был на сцене представлен дворец, в котором горело много свечей и повешены были картины, изображавшие рыцарей с бородками. Впереди стояли, вероятно, царь и царица. Царь замахал правою рукой и, видимо робея, дурно пропел что-то и сел на малиновый трон. Девица, бывшая сначала в белом, потом в голубом, теперь была одета в одной рубашке, с распущенными волосами, и стояла около трона. Она о чем-то горестно пела, обращаясь к царице; но царь строго махнул рукой, и с боков вышли мужчины с голыми ногами и женщины с голыми ногами и стали танцевать все вместе. Потом скрипки заиграли очень тонко и весело. Одна из девиц, с голыми толстыми ногами и худыми руками, отделившись от других, отошла за кулисы, поправила корсаж, вышла на середину и стала прыгать и скоро бить одной ногой о другую. Все в партере захлопали руками и закричали браво. Потом один мужчина стал в угол. В оркестре заиграли громче в цимбалы и трубы, и один этот мужчина с голыми ногами стал прыгать очень высоко и семенить ногами. (Мужчина этот был Duport, получавший шестьдесят тысяч рублей серебром за это искусство.) Все в партере, в ложах и райке стали хлопать и кричать из всех сил, и мужчина остановился и стал улыбаться и кланяться на все стороны. Потом танцевали еще другие, с голыми ногами, мужчины и женщины, потом опять один из царей закричал что-то под музыку, и все стали петь. Но вдруг сделалась буря, в оркестре послышались хроматические гаммы и аккорды уменьшенной септимы, и все побежали и потащили опять одного из присутствующих за кулисы, и занавесь опустилась. Опять между зрителями поднялся страшный шум и треск, и все с восторженными лицами стали кричать: | The scene of the third act represented a palace in which many candles were burning and pictures of knights with short beards hung on the walls. In the middle stood what were probably a king and a queen. The king waved his right arm and, evidently nervous, sang something badly and sat down on a crimson throne. The maiden who had been first in white and then in light blue, now wore only a smock, and stood beside the throne with her hair down. She sang something mournfully, addressing the queen, but the king waved his arm severely, and men and women with bare legs came in from both sides and began dancing all together. Then the violins played very shrilly and merrily and one of the women with thick bare legs and thin arms, separating from the others, went behind the wings, adjusted her bodice, returned to the middle of the stage, and began jumping and striking one foot rapidly against the other. In the stalls everyone clapped and shouted “bravo!” Then one of the men went into a corner of the stage. The cymbals and horns in the orchestra struck up more loudly, and this man with bare legs jumped very high and waved his feet about very rapidly. (He was Duport, who received sixty thousand rubles a year for this art.) Everybody in the stalls, boxes, and galleries began clapping and shouting with all their might, and the man stopped and began smiling and bowing to all sides. Then other men and women danced with bare legs. Then the king again shouted to the sound of music, and they all began singing. But suddenly a storm came on, chromatic scales and diminished sevenths were heard in the orchestra, everyone ran off, again dragging one of their number away, and the curtain dropped. Once more there was a terrible noise and clatter among the audience, and with rapturous faces everyone began shouting: |
| — Дюпора! Дюпора! Дюпора! | “Duport! Duport! Duport!” |
| Наташа уже не находила этого странным. Она с удовольствием, радостно улыбаясь, смотрела вокруг себя. | Natasha no longer thought this strange. She look about with pleasure, smiling joyfully. |
| — N’est ce pas qu’il est admirable — Duport? 2 — сказала Элен, обращаясь к ней. | “Isn’t Duport delightful?” Helene asked her. |
| — Oh, oui 3, — отвечала Наташа. | “Oh, yes,” replied Natasha. |
| X | X |
| В антракте в ложе Элен пахнуло холодом, отворилась дверь, и, нагибаясь и стараясь не зацепить кого-нибудь, вошел Анатоль. | During the entr’acte a whiff of cold air came into Helene’s box, the door opened, and Anatole entered, stooping and trying not to brush against anyone. |
| — Позвольте мне вам представить брата, — беспокойно перебегая глазами с Наташи на Анатоля, сказала Элен. Наташа через голое плечо оборотила к красавцу свою хорошенькую головку и улыбнулась. Анатоль, который вблизи был так же хорош, как и издали, подсел к ней и сказал, что давно желал иметь это удовольствие, еще с нарышкинского бала, на котором имел удовольствие, которое он не забыл, видеть ее. Курагин с женщинами был гораздо умнее и проще, чем в мужском обществе. Он говорил смело и просто, и Наташу странно и приятно поразило то, что не только ничего не было такого страшного в этом человеке, про которого так много рассказывали, но что, напротив, у него была самая наивно-веселая и добродушная улыбка. | “Let me introduce my brother to you,” said Helene, her eyes shifting uneasily from Natasha to Anatole. Natasha turned her pretty little head toward the elegant young officer and smiled at him over her bare shoulder. Anatole, who was as handsome at close quarters as at a distance, sat down beside her and told her he had long wished to have this happiness – ever since the Naryshkins’ ball in fact, at which he had had the well-remembered pleasure of seeing her. Kuragin was much more sensible and simple with women than among men. He talked boldly and naturally, and Natasha was strangely and agreeably struck by the fact that there was nothing formidable in this man about whom there was so much talk, but that on the contrary his smile was most naive, cheerful, and good-natured. |
| Анатоль Курагин спросил про впечатление спектакля и рассказал ей про то, как в прошлый спектакль Семенова, играя, упала. | Kuragin asked her opinion of the performance and told her how at a previous performance Semenova had fallen down on the stage. |
| — А знаете, графиня, — сказал он, вдруг обращаясь к ней, как к старой, давнишней знакомой, — у нас устраивается карусель в костюмах; вам бы надо участвовать в нем: будет очень весело. Все собираются у Архаровых. Пожалуйста, приезжайте, право, а? — проговорил он. | “And do you know, Countess,” he said, suddenly addressing her as an old, familiar acquaintance, “we are getting up a costume tournament; you ought to take part in it! It will be great fun. We shall all meet at the Karagins’! Please come! No! Really, eh?” said he. |
| Говоря это, он не спускал улыбающихся глаз с лица, с шеи, с оголенных рук Наташи. Наташа несомненно знала, что он восхищается ею. Ей было это приятно, но почему-то ей тесно, жарко и тяжело становилось от его присутствия. Когда она смотрела на него, она чувствовала, что он смотрел на ее плечи, и она невольно перехватывала его взгляд, чтоб он уж лучше смотрел на ее глаза. Но, глядя ему в глаза, она со страхом чувствовала, что между им и ею совсем нет той преграды стыдливости, которую всегда она чувствовала между собой и другими мужчинами. Она, сама не зная как, через пять минут чувствовала себя страшно близкой к этому человеку. Когда она отворачивалась, она боялась, как бы он сзади не взял ее за голую руку, не поцеловал бы ее в шею. Они говорили о самых простых вещах, а она чувствовала, что они близки, как она никогда не была с мужчиной. Наташа оглядывалась на Элен и на отца, как будто спрашивая их, что такое это значило; но Элен была занята разговором с каким-то генералом и не ответила на ее взгляд, а взгляд отца ничего не сказал ей, как только то, что он всегда говорил: «Весело, ну я и рад». | While saying this he never removed his smiling eyes from her face, her neck, and her bare arms. Natasha knew for certain that he was enraptured by her. This pleased her, yet his presence made her feel constrained and oppressed. When she was not looking at him she felt that he was looking at her shoulders, and she involuntarily caught his eye so that he should look into hers rather than this. But looking into his eyes she was frightened, realizing that there was not that barrier of modesty she had always felt between herself and other men. She did not know how it was that within five minutes she had come to feel herself terribly near to this man. When she turned away she feared he might seize her from behind by her bare arm and kiss her on the neck. They spoke of most ordinary things, yet she felt that they were closer to one another than she had ever been to any man. Natasha kept turning to Helene and to her father, as if asking what it all meant, but Helene was engaged in conversation with a general and did not answer her look, and her father’s eyes said nothing but what they always said: “Having a good time? Well, I’m glad of it!” |
| В одну из минут неловкого молчания, во время которых Анатоль своими выпуклыми глазами спокойно и упорно смотрел на нее, Наташа, чтобы прервать это молчание, спросила его, как ему нравится Москва. Наташа спросила и покраснела. Ей постоянно казалось, что что-то неприличное она делает, говоря с ним. Анатоль улыбнулся, как бы ободряя ее. | During one of these moments of awkward silence when Anatole’s prominent eyes were gazing calmly and fixedly at her, Natasha, to break the silence, asked him how he liked Moscow. She asked the question and blushed. She felt all the time that by talking to him she was doing something improper. Anatole smiled as though to encourage her. |
| — Сначала мне мало нравилась, потому что что делает город приятным? Ce sont les jolies femmes 1, не правда ли? Ну, а теперь очень нравится, — сказал он, значительно глядя на нее. — Поедете на карусель, графиня? Пожалуйста, поезжайте, — сказал он и, протянув руку к ее букету и понижая голос, сказал: — Vous serez la plus jolie. Venez, chèree comtesse, et comme gage donnez moi cette fleur 2. | “At first I did not like it much, because what makes a town pleasant ce sont les jolies femmes,* isn’t that so? But now I like it very much indeed,” he said, looking at her significantly. “You’ll come to the costume tournament, Countess? Do come!” and putting out his hand to her bouquet and dropping his voice, he added, “You will be the prettiest there. Do come, dear countess, and give me this flower as a pledge!” |
| *Are thee pretty women. | |
| Наташа не поняла того, что он сказал, так же как он сам, но она чувствовала, что в непонятных словах его был неприличный умысел. Она не знала, что сказать, и отвернулась, как будто не слыхала того, что он сказал. Но только что она отвернулась, она подумала, что он тут сзади, так близко от нее. | Natasha did not understand what he was saying any more than he did himself, but she felt that his incomprehensible words had an improper intention. She did not know what to say and turned away as if she had not heard his remark. But as soon as she had turned away she felt that he was there, behind, so close behind her. |
| «Что он теперь? Он сконфужен? Рассержен? Надо поправить это?» — спрашивала она сама себя. Она не могла удержаться, чтобы не оглянуться. Она прямо в глаза взглянула ему, и его близость, и уверенность, и добродушная ласковость улыбки победили ее. Она улыбнулась тоже, так же как и он, глядя прямо в глаза ему. И опять она с ужасом чувствовала, что между ним и ею нет никакой преграды. | “How is he now? Confused? Angry? Ought I to put it right?” she asked herself, and she could not refrain from turning round. She looked straight into his eyes, and his nearness, self-assurance, and the good-natured tenderness of his smile vanquished her. She smiled just as he was doing, gazing straight into his eyes. And again she felt with horror that no barrier lay between him and her. |
| Опять поднялась занавесь. Анатоль вышел из ложи, спокойный и веселый. Наташа вернулась к отцу в ложу, совершенно уже подчиненная тому миру, в котором она находилась. Все, что происходило перед нею, уже казалось ей вполне естественным; но зато все прежние мысли ее о женихе, о княжне Марье, о деревенской жизни ни разу не пришли ей в голову, как будто все то было давно, давно прошедшее. | The curtain rose again. Anatole left the box, serene and gay. Natasha went back to her father in the other box, now quite submissive to the world she found herself in. All that was going on before her now seemed quite natural, but on the other hand all her previous thoughts of her betrothed, of Princess Mary, or of life in the country did not once recur to her mind and were as if belonging to a remote past. |
| В четвертом акте был какой-то черт, который пел, махая рукою до тех пор, пока не выдвинули под ним доски и он не опустился туда. Наташа только это и видела из четвертого акта: что-то волновало и мучило ее, и причиной этого волнения был Курагин, за которым она невольно следила глазами. Когда они выходили из театра, Анатоль подошел к ним, вызвал их карету и подсаживал их. Подсаживая Наташу, он пожал ей руку выше кисти. Наташа, взволнованная, красная и счастливая, оглянулась на него. Он, блестя своими глазами и нежно улыбаясь, смотрел на нее. | In the fourth act there was some sort of devil who sang waving his arm about, till the boards were withdrawn from under him and he disappeared down below. That was the only part of the fourth act that Natasha saw. She felt agitated and tormented, and the cause of this was Kuragin whom she could not help watching. As they were leaving the theater Anatole came up to them, called their carriage, and helped them in. As he was putting Natasha in he pressed her arm above the elbow. Agitated and flushed she turned round. He was looking at her with glittering eyes, smiling tenderly. |
| Только приехав домой, Наташа могла ясно обдумать все то, что с ней было, и, вдруг вспомнив о князе Андрее, она ужаснулась и при всех, за чаем, за который все сели после театра, громко ахнула и, раскрасневшись, выбежала из комнаты. «Боже мой! Я погибла! — сказала она себе. — Как я могла допустить до этого?» — думала она. Долго она сидела, закрыв раскрасневшееся лицо руками, стараясь дать себе ясный отчет в том, что было с нею, и не могла ни понять того, что с ней было, ни того, что она чувствовала. Все казалось ей темно, неясно и страшно. Там, в этой огромной освещенной зале, где по мокрым доскам прыгал под музыку с голыми ногами Duport в курточке с блестками, и девицы, и старики, и голая, с спокойной и гордой улыбкой Элен в восторге кричали браво, — там, под тенью этой Элен, там это было все ясно и просто; но теперь одной, самой с собой, это было непонятно. «Что это такое? Что такое этот страх, который я испытывала к нему? Что такое эти угрызения совести, которые я испытываю теперь?» — думала она. | Only after she had reached home was Natasha able clearly to think over what had happened to her, and suddenly remembering Prince Andrew she was horrified, and at tea to which all had sat down after the opera, she gave a loud exclamation, flushed, and ran out of the room. “O God! I am lost!” she said to herself. “How could I let him?” She sat for a long time hiding her flushed face in her hands trying to realize what had happened to her, but was unable either to understand what had happened or what she felt. Everything seemed dark, obscure, and terrible. There in that enormous, illuminated theater where the bare-legged Duport, in a tinsel-decorated jacket, jumped about to the music on wet boards, and young girls and old men, and the nearly naked Helene with her proud, calm smile, rapturously cried “bravo!” – there in the presence of that Helene it had all seemed clear and simple; but now, alone by herself, it was incomprehensible. “What is it? What was that terror I felt of him? What is this gnawing of conscience I am feeling now?” she thought. |
| Одной старой графине Наташа в состоянии была бы ночью в постели рассказать все, что она думала. Соня, она знала, с своим строгим и цельным взглядом, или ничего бы не поняла, или ужаснулась бы ее признанию. Наташа одна сама с собой старалась разрешить то, что ее мучило. | Only to the old countess at night in bed could Natasha have told all she was feeling. She knew that Sonya with her severe and simple views would either not understand it at all or would be horrified at such a confession. So Natasha tried to solve what was torturing her by herself. |
| «Погибла ли я для любви князя Андрея, или нет?» — спрашивала она себя и с успокоительной усмешкой отвечала себе: «Что я за дура, что я спрашиваю это? Что ж со мной было? Ничего. Я ничего не сделала, ничем не вызвала этого. Никто не узнает, и я его больше не увижу никогда, — говорила она себе. — Стало быть, ясно, что ничего не случилось, что не в чем раскаиваться, что князь Андрей может любить меня и такою. Но какою такою? Ах Боже, Боже мой! Зачем его нет тут!» Наташа успокоивалась на мгновенье, но потом опять какой-то инстинкт говорил ей, что хотя все это и правда и хотя ничего не было, — инстинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви ее к князю Андрею погибла. И она опять в своем воображении повторяла весь свой разговор с Курагиным и представляла себе лицо, жест и нежную улыбку этого красивого и смелого человека, в то время как он пожал ее руку. | “Am I spoiled for Andrew’s love or not?” she asked herself, and with soothing irony replied: “What a fool I am to ask that! What did happen to me? Nothing! I have done nothing, I didn’t lead him on at all. Nobody will know and I shall never see him again,” she told herself. “So it is plain that nothing has happened and there is nothing to repent of, and Andrew can love me still. But why ‘still?’ O God, why isn’t he here?” Natasha quieted herself for a moment, but again some instinct told her that though all this was true, and though nothing had happened, yet the former purity of her love for Prince Andrew had perished. And again in imagination she went over her whole conversation with Kuragin, and again saw the face, gestures, and tender smile of that bold handsome man when he pressed her arm. |
| XI | XI |
| Анатоль Курагин жил в Москве, потому что отец отослал его из Петербурга, где он проживал более двадцати тысяч в год деньгами и столько же долгами, которых кредиторы требовали у отца. | Anatole Kuragin was staying in Moscow because his father had sent him away from Petersburg, where he had been spending twenty thousand rubles a year in cash, besides running up debts for as much more, which his creditors demanded from his father. |
| Отец объявил сыну, что он в последний раз платит половину его долгов; но только с тем, чтоб он ехал в Москву в должность адъютанта главнокомандующего, которую он ему выхлопотал, и постарался бы там наконец сделать хорошую партию. Он указал ему на княжну Марью и Жюли Карагину. | His father announced to him that he would now pay half his debts for the last time, but only on condition that he went to Moscow as adjutant to the commander in chief – a post his father had procured for him – and would at last try to make a good match there. He indicated to him Princess Mary and Julie Karagina. |
| Анатоль согласился и поехал в Москву, где остановился у Пьера. Пьер принял Анатоля сначала неохотно, но потом привык к нему, иногда ездил с ним на его кутежи и, под предлогом займа, давал ему деньги. | Anatole consented and went to Moscow, where he put up at Pierre’s house. Pierre received him unwillingly at first, but got used to him after a while, sometimes even accompanied him on his carousals, and gave him money under the guise of loans. |
| Анатоль, как справедливо говорил про него Шиншин, с тех пор как приехал в Москву, сводил с ума всех московских барынь в особенности тем, что он пренебрегал ими и, очевидно, предпочитал им цыганок и французских актрис, с главою которых с mademoiselle Georges, как говорили, он был в близких сношениях. Он не пропускал ни одного кутежа у Долохова и других весельчаков Москвы, напролет пил целые ночи, перепивая всех, и бывал на всех вечерах и балах высшего света. Рассказывали про несколько интриг его с московскими дамами, и на балах он ухаживал за некоторыми. Но с девицами, в особенности с богатыми невестами, которые были большей частью дурны, он не сближался, тем более что Анатоль, чего никто не знал, кроме самых близких друзей его, был два года тому назад женат. Два года тому назад, во время стоянки его полка в Польше, один польский небогатый помещик заставил Анатоля жениться на своей дочери. | As Shinshin had remarked, from the time of his arrival Anatole had turned the heads of the Moscow ladies, especially by the fact that he slighted them and plainly preferred the gypsy girls and French actresses – with the chief of whom, Mademoiselle George, he was said to be on intimate relations. He had never missed a carousal at Danilov’s or other Moscow revelers’, drank whole nights through, outvying everyone else, and was at all the balls and parties of the best society. There was talk of his intrigues with some of the ladies, and he flirted with a few of them at the balls. But he did not run after the unmarried girls, especially the rich heiresses who were most of them plain. There was a special reason for this, as he had got married two years before – a fact known only to his most intimate friends. At that time while with his regiment in Poland, a Polish landowner of small means had forced him to marry his daughter. |
| Анатоль весьма скоро бросил свою жену и за деньги, которые он условился высылать тестю, выговорил себе право слыть за холостого человека. | Anatole had very soon abandoned his wife and, for a payment which he agreed to send to his father-in-law, had arranged to be free to pass himself off as a bachelor. |
| Анатоль был всегда доволен своим положением, собою и другими. Он был инстинктивно, всем существом своим убежден в том, что ему нельзя было жить иначе, чем так, как он жил, и что он никогда в жизни не сделал ничего дурного. Он не был в состоянии обдумать ни того, как его поступки могут отзываться на других, ни того, что может выйти из такого или такого его поступка. Он был убежден, что как утка сотворена так, что она всегда должна жить в воде, так и он сотворен Богом так, что должен жить в тридцать тысяч дохода и занимать всегда высшее положение в обществе. Он так твердо верил в это, что, глядя на него, и другие были убеждены в этом и не отказывали ему ни в высшем положении в свете, ни в деньгах, которые он, очевидно без отдачи, занимал у встречного и поперечного. | Anatole was always content with his position, with himself, and with others. He was instinctively and thoroughly convinced that was impossible for him to live otherwise than as he did and that he had never in his life done anything base. He was incapable of considering how his actions might affect others or what the consequences of this or that action of his might be. He was convinced that, as a duck is so made that it must live in water, so God had made him such that he must spend thirty thousand rubles a year and always occupy a prominent position in society. He believed this so firmly that others, looking at him, were persuaded of it too and did not refuse him either a leading place in society or money, which he borrowed from anyone and everyone and evidently would not repay. |
| Он не был игрок, по крайней мере никогда не желал выигрыша, даже не жалел проигрыша. Он не был тщеславен. Ему было совершенно все равно, что бы о нем ни думали. Еще менее он мог быть повинен в честолюбии. Он несколько раз дразнил отца, портя свою карьеру, и смеялся над всеми почестями. Он был не скуп и не отказывал никому, кто просил у него. Одно, что он любил, — это было веселье и женщины; и так как, по его понятиям, в этих вкусах не было ничего неблагородного, а обдумать то, что выходило для других людей из удовлетворения его вкусов, он не мог, то в душе своей он считал себя безукоризненным человеком, искренно презирал подлецов и дурных людей и с спокойной совестью высоко носил голову. | He was not a gambler, at any rate he did not care about winning. He was not vain. He did not mind what people thought of him. Still less could he be accused of ambition. More than once he had vexed his father by spoiling his own career, and he laughed at distinctions of all kinds. He was not mean, and did not refuse anyone who asked of him. All he cared about was gaiety and women, and as according to his ideas there was nothing dishonorable in these tastes, and he was incapable of considering what the gratification of his tastes entailed for others, he honestly considered himself irreproachable, sincerely despised rogues and bad people, and with a tranquil conscience carried his head high. |
| У кутил, у этих мужских магдалин, есть тайное чувство сознания невинности, такое же, как и у магдалин-женщин, основанное на той же надежде прощения. «Ей все простится, потому что она много любила; и ему все простится, потому что он много веселился». | Rakes, those male Magdalenes, have a secret feeling of innocence similar to that which female Magdalenes have, based on the same hope of forgiveness. “All will be forgiven her, for she loved much; and all will be forgiven him, for he enjoyed much.” |
| Долохов, в этом году появившийся опять в Москве после своего изгнания и персидских похождений и ведший роскошную игорную и кутежную жизнь, сблизился с старым петербургским товарищем Курагиным и пользовался им для своих целей. | Dolokhov, who had reappeared that year in Moscow after his exile and his Persian adventures, and was leading a life of luxury, gambling, and dissipation, associated with his old Petersburg comrade Kuragin and made use of him for his own ends. |
| Анатоль искренно любил Долохова за его ум и удальство; Долохов, которому были нужны имя, знатность, связи Анатоля Курагина для приманки в свое игорное общество богатых молодых людей, не давая ему этого чувствовать, пользовался и забавлялся Курагиным. Кроме расчета, по которому ему был нужен Анатоль, самый процесс управления чужою волей был наслаждением, привычкой и потребностью для Долохова. | Anatole was sincerely fond of Dolokhov for his cleverness and audacity. Dolokhov, who needed Anatole Kuragin’s name, position, and connections as a bait to draw rich young men into his gambling set, made use of him and amused himself at his expense without letting the other feel it. Apart from the advantage he derived from Anatole, the very process of dominating another’s will was in itself a pleasure, a habit, and a necessity to Dolokhov. |
| Наташа произвела сильное впечатление на Курагина. Он за ужином после театра с приемами знатока разобрал перед Долоховым достоинство ее рук, плеч, ног и волос и объявил свое решение приволокнуться за нею. Что могло выйти из этого ухаживания — Анатоль не мог обдумать и знать, как он никогда не знал того, что выйдет из каждого его поступка. | Natasha had made a strong impression on Kuragin. At supper after the opera he described to Dolokhov with the air of a connoisseur the attractions of her arms, shoulders, feet, and hair and expressed his intention of making love to her. Anatole had no notion and was incapable of considering what might come of such love-making, as he never had any notion of the outcome of any of his actions. |
| — Хороша, брат, да не про нас, — сказал ему Долохов. | “She’s first-rate, my dear fellow, but not for us,” replied Dolokhov. |
| — Я скажу сестре, чтоб она позвала ее обедать, — сказал Анатоль. — А? | “I will tell my sister to ask her to dinner,” said Anatole. “Eh?” |
| — Ты подожди лучше, как замуж выйдет… | “You’d better wait till she’s married….” |
| — Ты знаешь, — сказал Анатоль, — j’adore les petites filles 1: сейчас потеряется. | “You know, I adore little girls, they lose their heads at once,” pursued Anatole. |
| — Ты уж попался раз на petite fille, — сказал Долохов, знавший про женитьбу Анатоля. — Смотри. | “You have been caught once already by a ‘little girl,’” said Dolokhov who knew of Kuragin’s marriage. “Take care!” |
| — Ну, уж два раза нельзя! А? — сказал Анатоль, добродушно смеясь. | “Well, that can’t happen twice! Eh?” said Anatole, with a good-humored laugh. |
| XII | XII |
| Следующий после театра день Ростовы никуда не ездили, и никто не приезжал к ним. Марья Дмитриевна о чем-то скрывая от Наташи, переговаривалась с ее отцом. Наташа догадывалась, что они говорили о старом князе и что-то придумывали, и ее беспокоило и оскорбляло это. Она всякую минуту ждала князя Андрея и два раза в этот день посылала дворника на Вздвиженку узнавать, не приехал ли он. Он не приезжал. Ей было теперь тяжелее, чем первые дни своего приезда. К нетерпению и грусти ее о нем присоединились неприятное воспоминание о свидании с княжной Марьей и с старым князем и страх и беспокойство, которым она не знала причины. Ей все казалось, что или он никогда не приедет, или что, прежде чем он приедет, с ней случится что-нибудь. Она не могла, как прежде, спокойно и продолжительно, одна сама с собой, думать о нем. Как только она начинала думать о нем, к воспоминанию о нем присоединялось воспоминание о старом князе, о княжне Марье, и о последнем спектакле, и о Курагине. Ей опять представлялся вопрос, не виновата ли она, не нарушена ли уже ее верность князю Андрею, и опять она заставала себя до малейших подробностей воспоминающею каждое слово, каждый жест, каждый оттенок игры выражения на лице этого человека, умевшего возбудить в ней непонятное для нее и страшное чувство. На взгляд домашних, Наташа казалась оживленнее обыкновенного, но она далеко была не так спокойна и счастлива, как была прежде. | The day after the opera the Rostovs went nowhere and nobody came to see them. Marya Dmitrievna talked to the count about something which they concealed from Natasha. Natasha guessed they were talking about the old prince and planning something, and this disquieted and offended her. She was expecting Prince Andrew any moment and twice that day sent a manservant to the Vozdvizhenka to ascertain whether he had come. He had not arrived. She suffered more now than during her first days in Moscow. To her impatience and pining for him were now added the unpleasant recollection of her interview with Princess Mary and the old prince, and a fear and anxiety of which she did not understand the cause. She continually fancied that either he would never come or that something would happen to her before he came. She could no longer think of him by herself calmly and continuously as she had done before. As soon as she began to think of him, the recollection of the old prince, of Princess Mary, of the theater, and of Kuragin mingled with her thoughts. The question again presented itself whether she was not guilty, whether she had not already broken faith with Prince Andrew, and again she found herself recalling to the minutest detail every word, every gesture, and every shade in the play of expression on the face of the man who had been able to arouse in her such an incomprehensible and terrifying feeling. To the family Natasha seemed livelier than usual, but she was far less tranquil and happy than before. |
| В воскресенье утром Марья Дмитриевна пригласила своих гостей к обедне в свой приход Успения на Могильцах. | On Sunday morning Marya Dmitrievna invited her visitors to Mass at her parish church – the Church of the Assumption built over the graves of victims of the plague. |
| — Я этих модных церквей не люблю, — говорила она, видимо гордясь своим свободомыслием. — Везде Бог один. Поп у нас прекрасный, служит прилично, так это благородно, и дьякон тоже. Разве от этого святость какая, что концерты на клиросе поют? Не люблю, одно баловство! | “I don’t like those fashionable churches,” she said, evidently priding herself on her independence of thought. “God is the same every where. We have an excellent priest, he conducts the service decently and with dignity, and the deacon is the same. What holiness is there in giving concerts in the choir? I don’t like it, it’s just self-indulgence!” |
| Марья Дмитриевна любила воскресные дни и умела праздновать их. Дом ее бывал весь вымыт и вычищен в субботу; люди и она не работали, все были празднично разряжены, и все бывали у обедни. К господскому обеду прибавлялись кушанья, и людям давалась водка и жареный гусь или поросенок. Но ни на чем во всем доме так не бывал заметен праздник, как на широком, строгом лице Марьи Дмитриевны, в этот день принимавшем неизменяемое выражение торжественности. | Marya Dmitrievna liked Sundays and knew how to keep them. Her whole house was scrubbed and cleaned on Saturdays; neither she nor the servants worked, and they all wore holiday dress and went to church. At her table there were extra dishes at dinner, and the servants had vodka and roast goose or suckling pig. But in nothing in the house was the holiday so noticeable as in Marya Dmitrievna’s broad, stern face, which on that day wore an invariable look of solemn festivity. |
| Когда напились кофе после обедни, в гостиной с снятыми чехлами, Марье Дмитриевне доложили, что карета готова, и она с строгим видом, одетая в парадную шаль, в которой она делала визиты, поднялась и объявила, что едет к князю Николаю Андреевичу Болконскому, чтоб объясниться с ним насчет Наташи.После отъезда Марьи Дмитриевны к Ростовым приехала модистка от мадам Шальме, и Наташа, затворив дверь в соседней с гостиной комнате, очень довольная развлечением, занялась примериваньем новых платьев. В то время как она, надев сметанный на живую нитку еще без рукавов лиф и загибая голову, гляделась в зеркало, как сидит спинка, она услыхала в гостиной оживленные звуки голоса отца и другого, женского голоса, который заставил ее покраснеть. Это был голос Элен. Не успела Наташа снять примериваемый лиф, как дверь отворилась и в комнату вошла графиня Безухова, сияющая добродушной и ласковой улыбкой, в темно-лиловом, с высоким воротом, бархатном платье. | After Mass, when they had finished their coffee in the dining room where the loose covers had been removed from the furniture, a servant announced that the carriage was ready, and Marya Dmitrievna rose with a stern air. She wore her holiday shawl, in which she paid calls, and announced that she was going to see Prince Nicholas Bolkonski to have an explanation with him about Natasha. After she had gone, a dressmaker from Madame Suppert-Roguet waited on the Rostovs, and Natasha, very glad of this diversion, having shut herself into a room adjoining the drawing room, occupied herself trying on the new dresses. Just as she had put on a bodice without sleeves and only tacked together, and was turning her head to see in the glass how the back fitted, she heard in the drawing room the animated sounds of her father’s voice and another’s – a woman’s – that made her flush. It was Helene. Natasha had not time to take off the bodice before the door opened and Countess Bezukhova, dressed in a purple velvet gown with a high collar, came into the room beaming with good-humored amiable smiles. |
| — Ah, ma délicieuse! 1 — сказала она красневшей Наташе. — Charmante! 2 Нет, это ни на что не похоже, мой милый граф, — сказала она вошедшему за ней Илье Андреичу. — Как жить в Москве и никуда не ездить! Нет, я от вас не отстану! Нынче вечером у меня m-lle Georges декламирует и соберутся кое-кто; и ежели вы не привезете своих красавиц, которые лучше m-lle Georges, то я вас знать не хочу. Мужа нет, он уехал в Тверь, а то бы я его за вами прислала. Непременно приезжайте, непременно, в девятом часу. — Она кивнула головой знакомой модистке, почтительно присевшей ей, и села на кресло подле зеркала, живописно раскинув складки своего бархатного платья. Она не переставала добродушно и весело болтать, беспрестанно восхищаясь красотой Наташи. Она рассмотрела ее платья и похвалила их, похвалилась и своим новым платьем en gaz métallique 3, которое она получила из Парижа, и советовала Наташе сделать такое же. | “Oh, my enchantress!” she cried to the blushing Natasha. “Charming! No, this is really beyond anything, my dear count,” said she to Count Rostov who had followed her in. “How can you live in Moscow and go nowhere? No, I won’t let you off! Mademoiselle George will recite at my house tonight and there’ll be some people, and if you don’t bring your lovely girls – who are prettier than Mademoiselle George – I won’t know you! My husband is away in Tver or I would send him to fetch you. You must come. You positively must! Between eight and nine.” She nodded to the dressmaker, whom she knew and who had curtsied respectfully to her, and seated herself in an armchair beside the looking glass, draping the folds of her velvet dress picturesquely. She did not cease chattering good-naturedly and gaily, continually praising Natasha’s beauty. She looked at Natasha’s dresses and praised them, as well as a new dress of her own made of “metallic gauze,” which she had received from Paris, and advised Natasha to have one like it. |
| — Впрочем, вам все идет, моя прелестная, — говорила она. | “But anything suits you, my charmer!” she remarked. |
| С лица Наташи не сходила улыбка удовольствия. Она чувствовала себя счастливой и расцветающей под похвалами этой милой графини Безуховой, казавшейся ей прежде такой неприступной и важной дамой и бывшей теперь такою доброй с ней. Наташе стало весело, и она чувствовала себя почти влюбленной в эту такую красивую и такую добродушную женщину. Элен с своей стороны искренно восхищалась Наташей и желала повеселить ее. Анатоль просил ее свести его с Наташей, и для этого она приехала к Ростовым. Мысль свести брата с Наташей забавляла ее. | A smile of pleasure never left Natasha’s face. She felt happy and as if she were blossoming under the praise of this dear Countess Bezukhova who had formerly seemed to her so unapproachable and important and was now so kind to her. Natasha brightened up and felt almost in love with this woman, who was so beautiful and so kind. Helene for her part was sincerely delighted with Natasha and wished to give her a good time. Anatole had asked her to bring him and Natasha together, and she was calling on the Rostovs for that purpose. The idea of throwing her brother and Natasha together amused her. |
| Несмотря на то, что прежде у нее была досада на Наташу за то, что она в Петербурге отбила у нее Бориса, она теперь и не думала об этом и всей душой, по-своему, желала добра Наташе. Уезжая от Ростовых, она отозвала в сторону свою protégée. | Though at one time, in Petersburg, she had been annoyed with Natasha for drawing Boris away, she did not think of that now, and in her own way heartily wished Natasha well. As she was leaving the Rostovs she called her protegee aside. |
| — Вчера брат обедал у меня — мы помирали со смеха — ничего не ест и вздыхает по вас, моя прелесть. Il est fou, mais fou amoureux de vous, ma chère 4. | “My brother dined with me yesterday – we nearly died of laughter – he ate nothing and kept sighing for you, my charmer! He is madly, quite madly, in love with you, my dear.” |
| Наташа багрово покраснела, услыхав эти слова. | Natasha blushed scarlet when she heard this. |
| — Как краснеет, как краснеет, ma délicieuse! 5 — проговорила Элен. — Непременно приезжайте. Si vous aimez quelqu’un, ma délicieuse, ce n’est pas une raison pour se cloîtrer. Si même vous êtes promise, je suis sûre que votre promis aurait désiré que vous alliez dans le monde en son absence plutôt que de dépérir d’ennui 6. | “How she blushes, how she blushes, my pretty!” said Helene. “You must certainly come. If you love somebody, my charmer, that is not a reason to shut yourself up. Even if you are engaged, I am sure your fiance would wish you to go into society rather than be bored to death.” |
| «Стало быть, она знает, что я невеста, стало быть, и они с мужем, с Пьером, с этим справедливым Пьером, — думала Наташа, — говорили и смеялись про это. Стало быть, это ничего». И опять, под влиянием Элен, то, что прежде представлялось страшным, показалось простым и естественным. «И она такая grande dame 7, такая милая и так, видно, всей душой любит меня, — думала Наташа. — И отчего не веселиться?» — думала Наташа, удивленными, широко раскрытыми глазами глядя на Элен. | “So she knows I am engaged, and she and her husband Pierre – that good Pierre – have talked and laughed about this. So it’s all right.” And again, under Helene’s influence, what had seemed terrible now seemed simple and natural. “And she is such a grande dame, so kind, and evidently likes me so much. And why not enjoy myself?” thought Natasha, gazing at Helene with wide-open, wondering eyes. |
| К обеду вернулась Марья Дмитриевна, молчаливая, серьезная, очевидно, понесшая поражение у старого князя. Она была еще слишком взволнована от происшедшего столкновения, чтобы быть в силах спокойно рассказать дело. На вопрос графа она отвечала, что все хорошо и что она завтра расскажет. Узнав о посещении графини Безуховой и приглашении на вечер, Марья Дмитриевна сказала: | Marya Dmitrievna came back to dinner taciturn and serious, having evidently suffered a defeat at the old prince’s. She was still too agitated by the encounter to be able to talk of the affair calmly. In answer to the count’s inquiries she replied that things were all right and that she would tell about it next day. On hearing of Countess Bezukhova’s visit and the invitation for that evening, Marya Dmitrievna remarked: |
| — С Безуховой водиться я не люблю и не посоветую; ну, да уж если обещала, поезжай, рассеешься, — прибавила она, обращаясь к Наташе. | “I don’t care to have anything to do with Bezukhova and don’t advise you to; however, if you’ve promised – go. It will divert your thoughts,” she added, addressing Natasha. |
| XIII | XIII |
| Граф Илья Андреич повез своих девиц к графине Безуховой. На вечере было довольно много народу. Но все общество было почти незнакомо Наташе. Граф Илья Андреич с неудовольствием заметил, что все это общество состояло преимущественно из мужчин и дам, известных вольностью обращения. M-lle Georges, окруженная молодежью, стояла в углу гостиной. Былоe несколько французов и между ними Метивье, бывший, со времени приезда Элен, домашним человеком у нее. Граф Илья Андреич решился не садиться за карты, не отходить от дочерей и уехать, как только кончится представление Georges. | Count Rostov took the girls to Countess Bezukhova’s. There were a good many people there, but nearly all strangers toe Natasha. Count Rostov was displeased to see that the company consisted almost entirely of men and women known for the freedom of their conduct. Mademoiselle George was standing in a corner of the drawing room surrounded by young men. There were several Frenchmen present, among them Metivier who from the time Helene reached Moscow had been an intimate in her house. The count decided not to sit down to cards or let his girls out of his sight and to get away as soon as Mademoiselle George’s performance was over. |
| Анатоль, очевидно, у двери ожидал входа Ростовых. Он тотчас же, поздоровавшись с графом, подошел к Наташеe и пошел за ней. Как только Наташа его увидала, то же, как и в театре, чувство тщеславного удовольствия, что она нравится ему, и страха от отсутствия нравственных преград между ею и им охватило ее. | Anatole was at the door, evidently on the lookout for the Rostovs. Immediately after greeting the count he went up to Natasha and followed her. As soon as she saw him she was seized by the same feeling she had had at the opera – gratified vanity at his admiration of her and fear at the absence of a moral barrier between them. |
| Элен радостно приняла Наташу и громко восхищалась ее красотой и туалетом. Вскоре после их приезда m-lle Georges вышла из комнаты, чтобы одеться. В гостиной стали расстанавливать стулья и усаживаться. Анатоль подвинул Наташе стул и хотел сесть подле, но граф, не спускавший глаз с Наташи, сел подле нее. Анатоль сел сзади. | Helene welcomed Natasha delightedly and was loud in admiration of her beauty and her dress. Soon after their arrival Mademoiselle George went out of the room to change her costume. In the drawing room people began arranging the chairs and taking their seats. Anatole moved a chair for Natasha and was about to sit down beside her, but the count, who never lost sight of her, took the seat himself. Anatole sat down behind her. |
| M-lle Georges, с оголенными, с ямочками, толстыми руками, в красной шали, надетой на одно плечо, вышла в оставленное для нее пустое пространство между кресел и остановилась в ненатуральной позе. Послышался восторженный шепот. | Mademoiselle George, with her bare, fat, dimpled arms, and a red shawl draped over one shoulder, came into the space left vacant for her, and assumed an unnatural pose. Enthusiastic whispering was audible. |
| M-lle Georges строго и мрачно оглядела публику и начала говорить по-французски какие-то стихи, где речь шла о ее преступной любви к своему сыну. Она местами возвышала голос, местами шептала, торжественно поднимая голову, местами останавливалась и хрипела, выкатывая глаза: | Mademoiselle George looked sternly and gloomily at the audience and began reciting some French verses describing her guilty love for her son. In some places she raised her voice, in others she whispered, lifting her head triumphantly; sometimes she paused and uttered hoarse sounds, rolling her eyes. |
| — Adorable, divin, délicieux! 1 — слышалось со всех сторон. Наташа смотрела на толстую Georges, но ничего не слышала, не видела и не понимала ничего из того, что делалось перед ней; она только чувствовала себя опять вполне безвозвратно в том странном, безумном мире, столь далеком от прежнего, в том мире, в котором нельзя было знать, что хорошо, что дурно, что разумно и что безумно. Позади ее сидел Анатоль, и она, чувствуя его близость, испуганно ждала чего-то. | “Adorable! divine! delicious!” was heard from every side. Natasha looked at the fat actress, but neither saw nor heard nor understood anything of what went on before her. She only felt herself again completely borne away into this strange senseless world – so remote from her old world – a world in which it was impossible to know what was good or bad, reasonable or senseless. Behind her sat Anatole, and conscious of his proximity she experienced a frightened sense of expectancy. |
| После первого монолога все общество встало и окружило m-lle Georges, выражая ей свой восторг. | After the first monologue the whole company rose and surrounded Mademoiselle George, expressing their enthusiasm. |
| — Как она хороша! — сказала Наташа отцу, который вместе с другими встал и сквозь толпу подвигался к актрисе. | “How beautiful she is!” Natasha remarked to her father who had also risen and was moving through the crowd toward the actress. |
| — Я не нахожу, глядя на вас, — сказал Анатоль, следуя за Наташей. Он сказал это в такое время, когда она одна могла его слышать. — Вы прелестны… с той минуты, как я увидал вас, я не переставал… | “I don’t think so when I look at you!” said Anatole, following Natasha. He said this at a moment when she alone could hear him. “You are enchanting… from the moment I saw you I have never ceased…” |
| — Пойдем, пойдем, Наташа, — сказал граф, возвращаясь за дочерью. — Как хороша! | “Come, come, Natasha!” said the count, as he turned back for his daughter. “How beautiful she is!” |
| Наташа, ничего не говоря, подошла к отцу и вопросительно-удивленными глазами смотрела на него. | Natasha without saying anything stepped up to her father and looked at him with surprised inquiring eyes. |
| После нескольких приемов декламации m-lle Georges уехала, и графиня Безухова попросила общество в залу. | After giving several recitations, Mademoiselle George left, and Countess Bezukhova asked her visitors into the ballroom. |
| Граф хотел уехать, но Элен умоляла не испортить ее импровизированного бала. Ростовы остались. Анатоль пригласил Наташу на вальс, и во время вальса он, пожимая ее стан и руку, сказал ей, что она ravissante 2 и что он любит ее. Во время экосеза, который она опять танцевала с Курагиным, когда они остались одни, Анатоль ничего не говорил ей и только смотрел на нее. Наташа была в сомнении, не во сне ли она видела то, что он сказал ей во время вальса. В конце первой фигуры он опять пожал ей руку. Наташа подняла на него испуганные глаза, но такое самоуверенно-нежное выражение было в его ласковом взгляде и улыбке, что она не могла, глядя на него, сказать того, что она имела сказать ему. Она опустила глаза. | The count wished to go home, but Helene entreated him not to spoil her improvised ball, and the Rostovs stayed on. Anatole asked Natasha for a valse and as they danced he pressed her waist and hand and told her she was bewitching and that he loved her. During the ecossaise, which she also danced with him, Anatole said nothing when they happened to be by themselves, but merely gazed at her. Natasha lifted her frightened eyes to him, but there was such confident tenderness in his affectionate look and smile that she could not, whilst looking at him, say what she had to say. She lowered her eyes. |
| — Не говорите мне таких вещей, я обручена и люблю другого, — проговорила она быстро… Она взглянула на него. Анатоль не смутился и не огорчился тем, что она сказала. | “Don’t say such things to me. I am betrothed and love another,” she said rapidly…. She glanced at him. Anatole was not upset or pained by what she had said. |
| — Не говорите мне про это. Что мне за дело? — сказал он. — Я говорю, что безумно, безумно влюблен в вас. Разве я виноват, что вы восхитительны?.. Нам начинать. | “Don’t speak to me of that! What can I do?” said he. “I tell you I am madly, madly, in love with you! Is it my fault that you are enchanting?… It’s our turn to begin.” |
| Наташа, оживленная и тревожная, широко раскрытыми, испуганными глазами смотрела вокруг себя и казалась веселее, чем обыкновенно. Она почти ничего не помнила из того, что было в этот вечер. Танцевала экосез и гросфатер, отец приглашал ее уехать, она просила остаться. Где бы она ни была, с кем бы ни говорила, она чувствовала на себе его взгляд. Потом она помнила, что попросила у отца позволения выйти в уборную оправить платье, что Элен вышла за ней, говорила ей, смеясь, о любви ее брата и что в маленькой диванной ей опять встретился Анатоль, что Элен куда-то исчезла, они остались вдвоем, и Анатоль, взяв ее за руку, нежным голосом сказал: | Natasha, animated and excited, looked about her with wide-open frightened eyes and seemed merrier than usual. She understood hardly anything that went on that evening. They danced the ecossaise and the Grossvater. Her father asked her to come home, but she begged to remain. Wherever she went and whomever she was speaking to, she felt his eyes upon her. Later on she recalled how she had asked her father to let her go to the dressing room to rearrange her dress, that Helene had followed her and spoken laughingly of her brother’s love, and that she again met Anatole in the little sitting room. Helene had disappeared leaving them alone, and Anatole had taken her hand and said in a tender voice: |
| — Я не могу к вам ездить, но неужели я никогда не увижу вас? Я безумно люблю вас. Неужели никогда?.. — И он, заслоняя ей дорогу, приближал свое лицо к ее лицу. | “I cannot come to visit you but is it possible that I shall never see you? I love you madly. Can I never…?” and, blocking her path, he brought his face close to hers. |
| Блестящие большие мужские глаза его так близки были от ее глаз, что она не видела ничего, кроме этих глаз. | His large, glittering, masculine eyes were so close to hers that she saw nothing but them. |
| — Натали?! — прошептал вопросительно его голос, и кто-то больно сжимал ее руки. — Натали?! | “Natalie?” he whispered inquiringly while she felt her hands being painfully pressed. “Natalie?” |
| «Я ничего не понимаю, мне нечего говорить», — сказал ее взгляд. | “I don’t understand. I have nothing to say,” her eyes replied. |
| Горячие губы прижались к ее губам, и в ту же минуту она почувствовала себя опять свободною, и в комнате послышался шум шагов и платья Элен. Наташа оглянулась на Элен, потом, красная и дрожащая, взглянула на него испуганно-вопросительно и пошла к двери. | Burning lips were pressed to hers, and at the same instant she felt herself released, and Helene’s footsteps and the rustle of her dress were heard in the room. Natasha looked round at her, and then, red and trembling, threw a frightened look of inquiry at Anatole and moved toward the door. |
| — Un mot, un seul, au nom de Dieu 3, — говорил Анатоль. | “One word, just one, for God’s sake!” cried Anatole. |
| Она остановилась. Ей так нужно было, чтобы он сказал это слово, которое бы объяснило ей то, что случилось, и на которое она бы ему ответила. | She paused. She so wanted a word from him that would explain to her what had happened and to which she could find no answer. |
| — Nathalie, un mot, un seul 4, — все повторял он, видимо не зная, что сказать, и повторял его до тех пор, пока к ним подошла Элен. | “Natalie, just a word, only one!” he kept repeating, evidently not knowing what to say and he repeated it till Helene came up to them. |
| Элен вместе с Наташей опять вышла в гостиную. Не оставшись ужинать, Ростовы уехали. | Helene returned with Natasha to the drawing room. The Rostovs went away without staying for supper. |
| Вернувшись домой, Наташа не спала всю ночь; ее мучил неразрешимый вопрос, кого она любила: Анатоля или князя Андрея? Князя Андрея она любила — она помнила ясно, как сильно она любила его. Но Анатоля она любила тоже, это было несомненно. «Иначе разве все это могло бы быть? — думала она. — Ежели я могла после этого, прощаясь с ним, могла улыбкой ответить на его улыбку, ежели я могла допустить до этого, то значит, что я с первой минуты полюбила его. Значит, он добр, благороден и прекрасен, и нельзя было не полюбить его. Что же мне делать, когда я люблю его и люблю другого?» — говорила она себе, не находя ответов на эти страшные вопросы. | After reaching home Natasha did not sleep all night. She was tormented by the insoluble question whether she loved Anatole or Prince Andrew. She loved Prince Andrew – she remembered distinctly how deeply she loved him. But she also loved Anatole, of that there was no doubt. “Else how could all this have happened?” thought she. “If, after that, I could return his smile when saying good-by, if I was able to let it come to that, it means that I loved him from the first. It means that he is kind, noble, and splendid, and I could not help loving him. What am I to do if I love him and the other one too?” she asked herself, unable to find an answer to these terrible questions. |
| XIV | XIV |
| Пришло утро с его заботами и суетой. Все встали, задвигались, заговорили, опять пришли модистки, опять вышла Марья Дмитриевна и позвали к чаю. Наташа широко раскрытыми глазами, как будто она хотела перехватить всякий устремленный на нее взгляд, беспокойно оглядывалась на всех и старалась казаться такою же, какою она была всегда. | Morning came with its cares and bustle. Everyone got up and began to move about and talk, dressmakers came again. Marya Dmitrievna appeared, and they were called to breakfast. Natasha kept looking uneasily at everybody with wide-open eyes, as if wishing to intercept every glance directed toward her, and tried to appear the same as usual. |
| После завтрака Марья Дмитриевна (это было лучшее время ее), сев на свое кресло, подозвала к себе Наташу и старого графа. | After breakfast, which was her best time, Marya Dmitrievna sat down in her armchair and called Natasha and the count to her. |
| — Ну-с, друзья мои, теперь я все дело обдумала, и вот вам мой совет, — начала она. — Вчера, как вы знаете, была я у князя Николая; ну-с и поговорила с ним… Он кричать вздумал. Да меня не перекричишь! Я все ему выпела! | “Well, friends, I have now thought the whole matter over and this is my advice,” she began. “Yesterday, as you know, I went to see Prince Bolkonski. Well, I had a talk with him…. He took it into his head to begin shouting, but I am not one to be shouted down. I said what I had to say!” |
| — Да что же он? — спросил граф. | “Well, and he?” asked the count. |
| — Он-то что? сумасброд… слышать не хочет; ну, да что говорить, и так мы бедную девочку измучили, — сказала Марья Дмитриевна. — А совет мой вам, чтобы дела покончить и ехать домой, в Отрадное… и там ждать… | “He? He’s crazy… he did not want to listen. But what’s the use of talking? As it is we have worn the poor girl out,” said Marya Dmitrievna. “My advice to you is finish your business and go back home to Otradnoe… and wait there.” |
| — Ах, нет! — вскрикнула Наташа. | “Oh, no!” exclaimed Natasha. |
| — Нет, ехать, — сказала Марья Дмитриевна. — И там ждать. Если жених теперь сюда приедет — без ссоры не обойдется, а он тут один на один с стариком все переговорит и потом к вам приедет. | “Yes, go back,” said Marya Dmitrievna, “and wait there. If your betrothed comes here now – there will be no avoiding a quarrel; but alone with the old man he will talk things over and then come on to you.” |
| Илья Андреич одобрил это предложение, тотчас поняв всю разумность его. Ежели старик смягчится, то тем лучше будет приехать к нему в Москву или Лысые Горы уже после; если нет, то венчаться против его воли можно будет только в Отрадном.— И истинная правда, — сказал он. — Я и жалею, что к нему ездил и ее возил, — сказал старый граф. | Count Rostov approved of this suggestion, appreciating its reasonableness. If the old man came round it would be all the better to visit him in Moscow or at Bald Hills later on; and if not, the wedding, against his wishes, could only be arranged at Otradnoe. “That is perfectly true. And I am sorry I went to see him and took her,” said the old count. |
| — Нет, чего ж жалеть? Бывши здесь, нельзя было не сделать почтения. Ну, а не хочет, его дело, — сказала Марья Дмитриевна, что-то отыскивая в ридикюле. — Да и приданое готово, чего вам еще ждать, а что не готово, я вам перешлю. Хоть и жалко мне вас, а лучше с Богом поезжайте. — Найдя в ридикюле то, что она искала, она передала Наташе. Это было письмо от княжны Марьи. — Тебе пишет. Как мучается, бедняжка! Она боится, чтоб ты не подумала, что она тебя не любит. | “No, why be sorry? Being here, you had to pay your respects. But if he won’t – that’s his affair,” said Marya Dmitrievna, looking for something in her reticule. “Besides, the trousseau is ready, so there is nothing to wait for; and what is not ready I’ll send after you. Though I don’t like letting you go, it is the best way. So go, with God’s blessing!” Having found what she was looking for in the reticule she handed it to Natasha. It was a letter from Princess Mary. “She has written to you. How she torments herself, poor thing! She’s afraid you might think that she does not like you.” |
| — Да она и не любит меня, — сказала Наташа. | “But she doesn’t like me,” said Natasha. |
| — Вздор не говори, — крикнула Марья Дмитриевна. | “Don’t talk nonsense!” cried Marya Dmitrievna. |
| — Никому не поверю: я знаю, что не любит, — смело сказала Наташа, взяв письмо, и в лице ее выразилась сухая и злобная решительность, заставившая Марью Дмитриевну пристальнее посмотреть на нее и нахмуриться. | “I shan’t believe anyone, I know she doesn’t like me,” replied Natasha boldly as she took the letter, and her face expressed a cold and angry resolution that caused Marya Dmitrievna to look at her more intently and to frown. |
| — Ты, матушка, так не отвечай, — сказала она. — Что я говорю, то правда. Напиши ответ. | “Don’t answer like that, my good girl!” she said. “What I say is true! Write an answer!” |
| Наташа не отвечала и пошла в свою комнату читать письмо княжны Марьи. | Natasha did not reply and went to her own room to read Princess Mary’s letter. |
| Княжна Марья писала, что она была в отчаянии от происшедшего между ними недоразумения. Какие бы ни были чувства отца, писала княжна Марья, она просила Наташу верить, что она не могла не любить ее как ту, которую выбрал ее брат, для счастия которого она всем готова была пожертвовать. | Princess Mary wrote that she was in despair at the misunderstanding that had occurred between them. Whatever her father’s feelings might be, she begged Natasha to believe that she could not help loving her as the one chosen by her brother, for whose happiness she was ready to sacrifice everything. |
| «Впрочем, — писала она, — не думайте, чтобы отец мой был дурно расположен к вам. Он больной и старый человек, которого надо извинять; но он добр, великодушен и будет любить ту, которая сделает счастье его сына». Княжна Марья просила далее, чтобы Наташа назначила время, когда она может опять увидаться с ней. | “Do not think, however,” she wrote, “that my father is ill-disposed toward you. He is an invalid and an old man who must be forgiven; but he is good and magnanimous and will love her who makes his son happy.” Princess Mary went on to ask Natasha to fix a time when she could see her again. |
| Прочтя письмо, Наташа села к письменному столу, чтобы написать ответ: «Chère princesse!» 1 — быстро механически написала она и остановилась. Что ж дальше могла написать она после всего того, что было вчера? «Да, да, все это было, и теперь уже все другое, — думала она, сидя над начатым письмом. — Надо отказать ему? Неужели надо? Это ужасно!..» И, чтобы не думать этих страшных мыслей, она пошла к Соне и с ней вместе стала разбирать узоры. | After reading the letter Natasha sat down at the writing table to answer it. “Dear Princess,” she wrote in French quickly and mechanically, and then paused. What more could she write after all that had happened the evening before? “Yes, yes! All that has happened, and now all is changed,” she thought as she sat with the letter she had begun before her. “Must I break off with him? Must I really? That’s awful… and to escape from these dreadful thoughts she went to Sonya and began sorting patterns with her. |
| После обеда Наташа ушла в свою комнату и опять взяла письмо княжны Марьи. «Неужели все уже кончено? — думала она. — Неужели так скоро все это случилось и уничтожило все прежнее?» Она во всей прежней силе вспоминала свою любовь к князю Андрею и вместе с тем чувствовала, что любила Курагина. Она живо представляла себя женою князя Андрея, представляла себе столько раз повторенную ее воображением картину счастия с ним и вместе с тем, разгораясь от волнения, представляла себе все подробности своего вчерашнего свидания с Анатолем. | After dinner Natasha went to her room and again took up Princess Mary’s letter. “Can it be that it is all over?” she thought. “Can it be that all this has happened so quickly and has destroyed all that went before?” She recalled her love for Prince Andrew in all its former strength, and at the same time felt that she loved Kuragin. She vividly pictured herself as Prince Andrew’s wife, and the scenes of happiness with him she had so often repeated in her imagination, and at the same time, aglow with excitement, recalled every detail of yesterday’s interview with Anatole. |
| «Отчего же бы это не могло быть вместе? — иногда, в совершенном затмении, думала она. — Тогда только я бы была совсем счастлива, а теперь я должна выбрать, и ни без одного из обоих я не могу быть счастлива. Одно, — думала она, — сказать то, что было, князю Андрею или скрыть — одинаково невозможно. А с этим ничего не испорчено. Но неужели расстаться навсегда с этим счастием любви к князю Андрею, которым я жила так долго?» | “Why could that not be as well?” she sometimes asked herself in complete bewilderment. “Only so could I be completely happy; but now I have to choose, and I can’t be happy without either of them. Only,” she thought, “to tell Prince Andrew what has happened or to hide it from him are both equally impossible. But with that one nothing is spoiled. But am I really to abandon forever the joy of Prince Andrew’s love, in which I have lived so long?” |
| — Барышня, — шепотом, с таинственным видом сказала девушка, входя в комнату. — Мне один человек велел передать. — Девушка подала письмо. — Только ради Христа, барышня… — говорила еще девушка, когда Наташа, не думая, механическим движением сломала печать и читала любовное письмо Анатоля, из которого она, не понимая ни слова, понимала только одно, что это письмо было от него, от того человека, которого она любит. «Да, она любит, иначе разве могло бы случиться то, что случилось? Разве могло бы быть в ее руке любовное письмо от него?» | “Please, Miss!” whispered a maid entering the room with a mysterious air. “A man told me to give you this-” and she handed Natasha a letter. “Only, for Christ’s sake…” the girl went on, as Natasha, without thinking, mechanically broke the seal and read a love letter from Anatole, of which, without taking in a word, she understood only that it was a letter from him – from the man she loved. Yes, she loved him, or else how could that have happened which had happened? And how could she have a love letter from him in her hand? |
| Трясущимися руками Наташа держала это страстное, любовное письмо, сочиненное для Анатоля Долоховым, и, читая его, находила в нем отголоски всего того, что, ей казалось, она сама чувствовала. | With trembling hands Natasha held that passionate love letter which Dolokhov had composed for Anatole, and as she read it she found in it an echo of all that she herself imagined she was feeling. |
| «Со вчерашнего вечера участь моя решена: быть любимым вами или умереть. Мне нет другого выхода», — начиналось письмо. Потом он писал, что знает про то, что родные ее не отдадут ему, что на это есть тайные причины, которые он ей одной может открыть, но что ежели она его любит, то ей стоит сказать это слово да, и никакие силы людские не помешают их блаженству. Любовь победит все. Он похитит и увезет ее на край света. | “Since yesterday evening my fate has been sealed; to be loved by you or to die. There is no other way for me,” the letter began. Then he went on to say that he knew her parents would not give her to him – for this there were secret reasons he could reveal only to her – but that if she loved him she need only say the word yes, and no human power could hinder their bliss. Love would conquer all. He would steal her away and carry her off to the ends of the earth. |
| «Да, да, я люблю его!» — думала Наташа, перечитывая двадцатый раз письмо и отыскивая какой-то особенный глубокий смысл в каждом его слове. | “Yes, yes! I love him!” thought Natasha, reading the letter for the twentieth time and finding some peculiarly deep meaning in each word of it. |
| В этот вечер Марья Дмитриевна ехала к Архаровым и предложила барышням ехать с нею. Наташа под предлогом головной боли осталась дома. | That evening Marya Dmitrievna was going to the Akharovs’ and proposed to take the girls with her. Natasha, pleading a headache, remained at home. |
| XV | XV |
| Вернувшись поздно вечером, Соня вошла в комнату Наташи и, к удивлению своему, нашла ее не раздетою, спящею на диване. На столе подле нее лежало открытое письмо Анатоля. Соня взяла письмо и стала читать его. | On returning late in the evening Sonya went to Natasha’s room, and to her surprise found her still dressed and asleep on the sofa. Open on the table, beside her lay Anatole’s letter. Sonya picked it up and read it. |
| Она читала и взглядывала на спящую Наташу, на лице ее отыскивая объяснения того, что она читала, и не находила его. Лицо было тихое, кроткое и счастливое. Схватившись за грудь, чтобы не задохнуться. Соня, бледная и дрожащая от страха и волнения, села на кресло и залилась слезами. | As she read she glanced at the sleeping Natasha, trying to find in her face an explanation of what she was reading, but did not find it. Her face was calm, gentle, and happy. Clutching her breast to keep herself from choking, Sonya, pale and trembling with fear and agitation, sat down in an armchair and burst into tears. |
| «Как я не видала ничего? Как могло это зайти так далеко? Неужели она разлюбила князя Андрея? И как могла она допустить до этого Курагина? Он обманщик и злодей, это ясно. Что будет с Nicolas, с милым, благородным Nicolas, когда он узнает про это? Так вот что значило ее взволнованное, решительное и неестественное лицо третьего дня, и вчера, и нынче, — думала Соня. — Но не может быть, чтоб она любила его! Вероятно, не зная от кого, она распечатала это письмо. Вероятно, она оскорблена. Она не может этого сделать!» | “How was it I noticed nothing? How could it go so far? Can she have left off loving Prince Andrew? And how could she let Kuragin go to such lengths? He is a deceiver and a villain, that’s plain! What will Nicholas, dear noble Nicholas, do when he hears of it? So this is the meaning of her excited, resolute, unnatural look the day before yesterday, yesterday, and today,” thought Sonya. “But it can’t be that she loves him! She probably opened the letter without knowing who it was from. Probably she is offended by it. She could not do such a thing!” |
| Соня утерла слезы и подошла к Наташе, опять вглядываясь в ее лицо. | Sonya wiped away her tears and went up to Natasha, again scanning her face. |
| — Наташа! — сказала она чуть слышно. | “Natasha!” she said, just audibly. |
| Наташа проснулась и увидала Соню. | Natasha awoke and saw Sonya. |
| — А, вернулась? | “Ah, you’re back?” |
| И с решительностью и нежностью, которая бывает в минуты пробуждения, она обняла подругу. Но, заметив смущение на лице Сони, лицо Наташи выразило смущение и подозрительность. | And with the decision and tenderness that often come at the moment of awakening, she embraced her friend, but noticing Sonya’s look of embarrassment, her own face expressed confusion and suspicion. |
| — Соня, ты прочла письмо? — сказала она. | “Sonya, you’ve read that letter?” she demanded. |
| — Да, — тихо сказала Соня. | “Yes,” answered Sonya softly. |
| Наташа восторженно улыбнулась. | Natasha smiled rapturously. |
| — Нет, Соня, я не могу больше! — сказала Наташа. — Я не могу скрывать больше от тебя. Ты знаешь, мы любим друг друга!.. Соня, голубушка, он пишет… Соня… | “No, Sonya, I can’t any longer!” she said. “I can’t hide it from you any longer. You know, we love one another! Sonya, darling, he writes… Sonya…” |
| Соня, как бы не веря своим ушам, смотрела во все глаза на Наташу. | Sonya stared open-eyed at Natasha, unable to believe her ears. |
| — А Болконский? — сказала она. | “And Bolkonski?” she asked. |
| — Ах, Соня, ах, коли бы ты могла знать, как я счастлива! — сказала Наташа. — Ты не знаешь, что такое любовь… | “Ah, Sonya, if you only knew how happy I am!” cried Natasha. “You don’t know what love is….” |
| — Но, Наташа, неужели то все кончено? | “But, Natasha, can that be all over?” |
| Наташа большими, открытыми глазами смотрела на Соню, как будто не понимая ее вопроса. | Natasha looked at Sonya with wide-open eyes as if she could not grasp the question. |
| — Что ж, ты отказываешь князю Андрею? — сказала Соня. | “Well, then, are you refusing Prince Andrew?” said Sonya. |
| — Ах, ты ничего не понимаешь, ты не говори глупости, ты слушай, — с мгновенной досадой сказала Наташа. | “Oh, you don’t understand anything! Don’t talk nonsense, just listen!” said Natasha, with momentary vexation. |
| — Нет, я не могу этому верить, — повторила Соня. — Я не понимаю. Как же ты год целый любила одного человека и вдруг… Ведь ты только три раза видела его. Наташа, я тебе не верю, ты шутишь. В три дня забыть все и так… | “But I can’t believe it,” insisted Sonya. “I don’t understand. How is it you have loved a man for a whole year and suddenly… Why, you have only seen him three times! Natasha, I don’t believe you, you’re joking! In three days to forget everything and so…” |
| — Три дня, — сказала Наташа. — Мне, кажется, я сто лет люблю его. Мне кажется, что я никого никогда не любила прежде его. Да и не любила никого так, как его. Ты этого не можешь понять, Соня, постой, садись тут. — Наташа обняла и поцеловала ее. — Мне говорили, что это бывает, и ты, верно, слышала, но я теперь только испытала эту любовь. Это не то, что прежде. Как только я увидала его, я почувствовала, что он мой властелин, а я раба его и что я не могу не любить его. Да, раба! Что он мне велит, то я и сделаю. Ты не понимаешь этого. Что ж мне делать? Что ж мне делать, Соня? — говорила Наташа с счастливым и испуганным лицом. | “Three days?” said Natasha. “It seems to me I’ve loved him a hundred years. It seems to me that I have never loved anyone before. You can’t understand it…. Sonya, wait a bit, sit here,” and Natasha embraced and kissed her. “I had heard that it happens like this, and you must have heard it too, but it’s only now that I feel such love. It’s not the same as before. As soon as I saw him I felt he was my master and I his slave, and that I could not help loving him. Yes, his slave! Whatever he orders I shall do. You don’t understand that. What can I do? What can I do, Sonya?” cried Natasha with a happy yet frightened expression. |
| — Но ты подумай, что ты делаешь, — говорила Соня, — я не могу этого так оставить. Эти тайные письма… Как ты могла его допустить до этого? — говорила она с ужасом и с отвращением, которое она с трудом скрывала. | “But think what you are doing,” cried Sonya. “I can’t leave it like this. This secret correspondence… How could you let him go so far?” she went on, with a horror and disgust she could hardly conceal. |
| — Я тебе говорила, — отвечала Наташа, — что у меня нет воли, как ты не понимаешь этого: я его люблю! | “I told you that I have no will,” Natasha replied. “Why can’t you understand? I love him!” |
| — Так я не допущу до этого, я расскажу, — с прорвавшимися слезами вскрикнула Соня. | “Then I won’t let it come to that… I shall tell!” cried Sonya, bursting into tears. |
| — Что ты, ради Бога… Ежели ты расскажешь, ты мой враг, — заговорила Наташа. | “What do you mean? For God’s sake… If you tell, you are my enemy!” declared Natasha. |
| — Ты хочешь моего несчастия, ты хочешь, чтобы нас разлучили… | “You want me to be miserable, you want us to be separated….” |
| Увидав этот страх Наташи, Соня заплакала слезами стыда и жалости за свою подругу. | When she saw Natasha’s fright, Sonya shed tears of shame and pity for her friend. |
| — Но что было между вами? — спросила она. — Что он говорил тебе? Зачем он не ездит в дом? | “But what has happened between you?” she asked. “What has he said to you? Why doesn’t he come to the house?” |
| Наташа не отвечала на ее вопрос. | Natasha did not answer her questions. |
| — Ради Бога, Соня, никому не говори, не мучай меня, — упрашивала Наташа. — Ты помни, что нельзя вмешиваться в такие дела. Я тебе открыла… | “For God’s sake, Sonya, don’t tell anyone, don’t torture me,” Natasha entreated. “Remember no one ought to interfere in such matters! I have confided in you….” |
| — Но зачем эти тайны? Отчего же он не ездит в дом? — спрашивала Соня. — Отчего он прямо не ищет твоей руки? Ведь князь Андрей дал тебе полную свободу, ежели уж так; но я не верю этому. Наташа, ты подумала, какие могут быть тайные причины? | “But why this secrecy? Why doesn’t he come to the house?” asked Sonya. “Why doesn’t he openly ask for your hand? You know Prince Andrew gave you complete freedom – if it is really so; but I don’t believe it! Natasha, have you considered what these secret reasons can be?” |
| Наташа удивленными глазами смотрела на Соню. Видно, ей самой в первый раз представлялся этот вопрос, и она не знала, что отвечать на него. | Natasha looked at Sonya with astonishment. Evidently this question presented itself to her mind for the first time and she did not know how to answer it. |
| — Какие причины, не знаю. Но, стало быть, есть причины! | “I don’t know what the reasons are. But there must be reasons!” |
| Соня вздохнула и недоверчиво покачала головой. | Sonya sighed and shook her head incredulously. |
| — Ежели бы были причины… — начала она. Но Наташа, угадывая ее сомнения, испуганно перебила ее. | “If there were reasons…” she began. But Natasha, guessing her doubts, interrupted her in alarm. |
| — Соня, нельзя сомневаться в нем, нельзя, нельзя, ты понимаешь ли? — прокричала она. | “Sonya, one can’t doubt him! One can’t, one can’t! Don’t you understand?” she cried. |
| — Любит ли он тебя? | “Does he love you?” |
| — Любит ли? — повторила Наташа с улыбкой сожаления о непонятливости своей подруги. — Ведь ты прочла письмо, ты видела его? | “Does he love me?” Natasha repeated with a smile of pity at her friend’s lack of comprehension. “Why, you have read his letter and you have seen him.” |
| — Но если он неблагородный человек? | “But if he is dishonorable?” |
| — Он — неблагородный человек? Коли бы ты знала! — говорила Наташа. | “He! dishonorable? If you only knew!” exclaimed Natasha. |
| — Если он благородный человек, то он или должен объявить свое намерение, или перестать видеться с тобой; и ежели ты не хочешь этого сделать, то я сделаю это; я напишу ему и скажу папа́, — решительно сказала Соня. | “If he is an honorable man he should either declare his intentions or cease seeing you; and if you won’t do this, I will. I will write to him, and I will tell Papa!” said Sonya resolutely. |
| — Да я жить не могу без него! — закричала Наташа. | “But I can’t live without him!” cried Natasha. |
| — Наташа, я не понимаю тебя. И что ты говоришь! Вспомни об отце, о Nicolas. | “Natasha, I don’t understand you. And what are you saying! Think of your father and of Nicholas.” |
| — Мне никого не нужно, я никого не люблю, кроме его. Как ты смеешь говорить, что он неблагороден? Ты разве не знаешь, что я его люблю? — кричала Наташа. — Соня, уйди, я не хочу с тобой ссориться, уйди, ради Бога, уйди: ты видишь, как я мучаюсь, — злобно кричала Наташа сдержанно-раздраженным и отчаянным голосом. | “I don’t want anyone, I don’t love anyone but him. How dare you say he is dishonorable? Don’t you know that I love him?” screamed Natasha. “Go away, Sonya! I don’t want to quarrel with you, but go, for God’s sake go! You see how I am suffering!” Natasha cried angrily, in a voice of despair and repressed irritation |
| Соня разрыдалась и выбежала из комнаты. | Sonya burst into sobs and ran from the room. |
| Наташа подошла к столу и, не думав ни минуты, написала тот ответ княжне Марье, который она не могла написать целое утро. В письме этом она коротко писала княжне Марье, что все недоразумения их кончены, что, пользуясь великодушием князя Андрея, который, уезжая, дал ей свободу, она просит ее забыть все и простить ее, ежели она перед нею виновата, но что она не может быть его женой. Все это ей казалось так легко, просто и ясно в эту минуту. | Natasha went to the table and without a moment’s reflection wrote that answer to Princess Mary which she had been unable to write all the morning. In this letter she said briefly that all their misunderstandings were at an end; that availing herself of the magnanimity of Prince Andrew who when he went abroad had given her her she begged Princess Mary to forget everything and forgive her if she had been to blame toward her, but that she could not be his wife. At that moment this all seemed quite easy, simple, and clear to Natasha. |
| В пятницу Ростовы должны были ехать в деревню, а граф в среду поехал с покупщиком в свою подмосковную. | On Friday the Rostovs were to return to the country, but on Wednesday the count went with the prospective purchaser to his estate near Moscow. |
| В день отъезда графа Соня с Наташей были званы на большой обед к Курагиным, и Марья Дмитриевна повезла их. На обеде этом Наташа опять встретилась с Анатолем, и Соня заметила, что Наташа говорила с ним что-то, желая не быть услышанной, и все время обеда была еще более взволнована, чем прежде. Когда они вернулись домой, Наташа начала первая с Соней то объяснение, которого ждала ее подруга. | On the day the count left, Sonya and Natasha were invited to a big dinner party at the Karagins’, and Marya Dmitrievna took them there. At that party Natasha again met Anatole, and Sonya noticed that she spoke to him, trying not to be overheard, and that all through dinner she was more agitated than ever. When they got home Natasha was the first to begin the explanation Sonya expected. |
| — Вот ты, Соня, говорила разные глупости про него, — начала Наташа кротким голосом, тем голосом, которым говорят дети, когда хотят, чтоб их похвалили. — Мы объяснились с ним нынче. Akirill.com | “There, Sonya, you were talking all sorts of nonsense about him,” Natasha began in a mild voice such as children use when they wish to be praised. “We have had an explanation today.” |
| — Ну, что же, что? Ну что ж он сказал? Наташа, как я рада, что ты не сердишься на меня. Говори мне все, всю правду. Что же он сказал? | “Well, what happened? What did he say? Natasha, how glad I am you’re not angry with me! Tell me everything – the whole truth. What did he say?” |
| Наташа задумалась. | Natasha became thoughtful. |
| — Ах, Соня, если бы ты знала его так, как я! Он сказал… Он спрашивал меня о том, как я обещала Болконскому. Он обрадовался, что от меня зависит отказать ему. | “Oh, Sonya, if you knew him as I do! He said… He asked me what I had promised Bolkonski. He was glade I was free to refuse him.” |
| Соня грустно вздохнула. | Sonya sighed sorrowfully. |
| — Но ведь ты неe отказала Болконскому? — сказала она. | “But you haven’t refused Bolkonski?” said she. |
| — А может быть, я и отказала! Может быть, с Болконским все кончено. Почему ты думаешь про меня так дурно? | “Perhaps I have. Perhaps all is over between me and Bolkonski. Why do you think so badly of me?” |
| — Я ничего не думаю, я только не понимаю этого… | “I don’t think anything, only I don’t understand this…” |
| — Подожди, Соня, ты все поймешь. Увидишь, какой он человек. Ты не думай дурное ни про меня, ни про него. | “Wait a bit, Sonya, you’ll understand everything. You’ll see what a man he is! Now don’t think badly of me or of him. |
| — Я ни про кого не думаю дурное: я всех люблю и всех жалею. Но что ж мне делать? | I don’t think badly of anyone: I love and pity everybody. But what am I to do?” |
| Соня не сдавалась на нежный тон, с которым к ней обращалась Наташа. Чем размягченнее и искательнее было выражение лица Наташи, тем серьезнее и строже было лицо Сони. | Sonya did not succumb to the tender tone Natasha used toward her. The more emotional and ingratiating the expression of Natasha’s face became, the more serious and stern grew Sonya’s. |
| — Наташа, — сказала она, — ты просила меня не говорить с тобой, я и не говорила, теперь ты сама начала. Наташа, я не верю ему. Зачем эта тайна? | “Natasha,” said she, “you asked me not to speak to you, and I haven’t spoken, but now you yourself have begun. I don’t trust him, Natasha. Why this secrecy?” |
| — Опять, опять! — перебила Наташа. | “Again, again!” interrupted Natasha. |
| — Наташа, я боюсь за тебя. | “Natasha, I am afraid for you!” |
| — Чего бояться? | “Afraid of what?” |
| — Я боюсь, что ты погубишь себя, — решительно сказала Соня, сама испугавшись того, что она сказала. | “I am afraid you’re going to your ruin,” said Sonya resolutely, and was herself horrified at what she had said. |
| Лицо Наташи опять выразило злобу. | Anger again showed in Natasha’s face. |
| — И погублю, погублю, как можно скорее погублю себя. Не ваше дело. Не вам, а мне дурно будет. Оставь, оставь меня. Я ненавижу тебя. | “And I’ll go to my ruin, I will, as soon as possible! It’s not your business! It won’t be you, but I, who’ll suffer. Leave me alone, leave me alone! I hate you!” |
| — Наташа! — испуганно взывала Соня. | Natasha!” moaned Sonya, aghast. |
| — Ненавижу, ненавижу! И ты мой враг навсегда! | “I hate you, I hate you! You’re my enemy forever!” |
| Наташа выбежала из комнаты. | And Natasha ran out of the room. |
| Наташа не говорила больше с Соней и избегала ее. С тем же выражением взволнованного удивления и преступности она ходила по комнатам, принимаясь то за то, то за другое занятие и тотчас же бросая их. | Natasha did not speak to Sonya again and avoided her. With the same expression of agitated surprise and guilt she went about the house, taking up now one occupation, now another, and at once abandoning them. |
| Как это ни тяжело было для Сони, но она, не спуская глаз, следила за своей подругой. | Hard as it was for Sonya, she watched her friend and did not let her out of her sight. |
| Накануне того дня, в который должен был вернуться граф, Соня заметила, что Наташа сидела все утро у окна гостиной, как будто ожидая чего-то, и что она сделала какой-то знак проехавшему военному, которого Соня приняла за Анатоля. | The day before the count was to return, Sonya noticed that Natasha sat by the drawingroom window all the morning as if expecting something and that she made a sign to an officer who drove past, whom Sonya took to be Anatole. |
| Соня стала еще внимательнее наблюдать свою подругу и заметила, что Наташа была все время обеда и вечера в странном и неестественном состоянии (отвечала невпопад на делаемые ей вопросы, начинала и не доканчивала фразы, всему смеялась). | Sonya began watching her friend still more attentively and noticed that at dinner and all that evening Natasha was in a strange and unnatural state. She answered questions at random, began sentences she did not finish, and laughed at everything. |
| После чая Соня увидала робеющую горничную девушку, выжидавшую ее у двери Наташи. Она пропустила ее и, подслушав у двери, узнала, что опять было передано письмо. | After tea Sonya noticed a housemaid at Natasha’s door timidly waiting to let her pass. She let the girl go in, and then listening at the door learned that another letter had been delivered. |
| И вдруг Соне стало ясно, что у Наташи был какой-нибудь страшный план на нынешний вечер. Соня постучалась к ней. Наташа не пустила ее. | Then suddenly it became clear to Sonya that Natasha had some dreadful plan for that evening. Sonya knocked at her door. Natasha did not let her in. |
| «Она убежит с ним! — думала Соня. — Она на все способна. Нынче в лице ее было что-то особенно жалкое и решительное. Она заплакала, прощаясь с дяденькой, — вспоминала Соня. — Да, это верно, она бежит с ним, — но что мне делать? — думала Соня, припоминая теперь те признаки, которые ясно доказывали ей, что у Наташи было какое-то страшное намерение. — Графа нет. Что мне делать? Написать к Курагину, требуя от него объяснения? Но кто велит ему ответить мне? Писать Пьеру, как просил князь Андрей в случае несчастия?.. Но, может быть, в самом деле она уже отказала Болконскому (она вчера отослала письмо княжне Марье). Дяденьки нет!» | “She will run away with him!” thought Sonya. “She is capable of anything. There was something particularly pathetic and resolute in her face today. She cried as she said good-by to Uncle,” Sonya remembered. “Yes, that’s it, she means to elope with him, but what am I to do?” thought she, recalling all the signs that clearly indicated that Natasha had some terrible intention. “The count is away. What am I to do? Write to Kuragin demanding an explanation? But what is there to oblige him to reply? Write to Pierre, as Prince Andrew asked me to in case of some misfortune?… But perhaps she really has already refused Bolkonski – she sent a letter to Princess Mary yesterday. And Uncle is away….” |
| Сказать Марье Дмитриевне, которая так верила в Наташу, Соне казалось ужасно. | To tell Marya Dmitrievna who had such faith in Natasha seemed to Sonya terrible. |
| «Но так или иначе, — думала Соня, стоя в темном коридоре, — теперь или никогда пришло время доказать, что я помню благодеяния их семейства и люблю Nicolas. Нет, я хоть три ночи не буду спать, а не выйду из этого коридора, и силой не пущу ее, и не дам позору обрушиться на их семейство», — думала она. | “Well, anyway,” thought Sonya as she stood in the dark passage, “now or never I must prove that I remember the family’s goodness to me and that I love Nicholas. Yes! If I don’t sleep for three nights I’ll not leave this passage and will hold her back by force and will and not let the family be disgraced,” thought she. |
| XVI | XVI |
| Анатоль последнее время переселился к Долохову. План похищения Ростовой уже несколько дней был обдуман и приготовлен Долоховым, и в тот день, когда Соня, подслушав у двери Наташи, решилась оберегать ее, план этот должен был быть приведен в исполнение. Наташа в десять часов вечера обещала выйти к Курагину на заднее крыльцо. Курагин должен был посадить ее в приготовленную тройку и везти за шестьдесят верст от Москвы, в село Каменку, где был приготовлен расстриженный поп, который должен был обвенчать их. В Каменке была готова подстава, которая должна была вывезти их на Варшавскую дорогу, и там на почтовых они должны были скакать за границу. | Anatole had lately moved to Dolokhov’s. The plan for Natalie Rostova’s abduction had been arranged and the preparations made by Dolokhov a few days before, and on the day that Sonya, after listening at Natasha’s door, resolved to safeguard her, it was to have been put into execution. Natasha had promised to come out to Kuragin at the back porch at ten that evening. Kuragin was to put her into a troyka he would have ready and to drive her forty miles to the village of Kamenka, where an unfrocked priest was in readiness to perform a marriage ceremony over them. At Kamenka a relay of horses was to wait which would take them to the Warsaw highroad, and from there they would hasten abroad with post horses. |
| У Анатоля были и паспорт, и подорожная, и десять тысяч денег, взятых у сестры, и десять тысяч, занятых через посредство Долохова. | Anatole had a passport, an order for post horses, ten thousand rubles he had taken from his sister and another ten thousand borrowed with Dolokhov’s help. |
| Два свидетеля — Хвостиков, бывший приказный, которого употреблял для игры Долохов, и Макарин, отставной гусар, добродушный и слабый человек, питавший беспредельную любовь к Курагину, — сидели в первой комнате за чаем. | Two witnesses for the mock marriage – Khvostikov, a retired petty official whom Dolokhov made use of in his gambling transactions, and Makarin, a retired hussar, a kindly, weak fellow who had an unbounded affection for Kuragin – were sitting at tea in Dolokhov’s front room. |
| В большом кабинете Долохова, убранном от стен до потолка персидскими коврами, медвежьими шкурами и оружием, сидел Долохов, в дорожном бешмете и сапогах, перед раскрытым бюро, на котором лежали счеты и пачки денег. Анатоль в расстегнутом мундире ходил из той комнаты, где сидели свидетели, через кабинет в заднюю комнату, где его лакей-француз с другими укладывал последние вещи. Долохов считал деньги и записывал. | In his large study, the walls of which were hung to the ceiling with Persian rugs, bearskins, and weapons, sat Dolokhov in a traveling cloak and high boots, at an open desk on which lay abacus and some bundles of paper money. Anatole, with uniform unbuttoned, walked to and fro from the room where the witnesses were sitting, through the study to the room behind, where his French valet and others were packing the last of his things. Dolokhov was counting the money and noting something down. |
| — Ну, — сказал он, — Хвостикову надо дать две тысячи. | “Well,” he said, “Khvostikov must have two thousand.” |
| — Ну и дай, — сказал Анатоль. | “Give it to him, then,” said Anatole. |
| — Макарка (они так звали Макарина), этот бескорыстно за тебя в огонь и в воду. | “Makarka” (their name for Makarin) “will go through fire and water for you for nothing. |
| Ну вот, и кончены счеты, — сказал Долохов, показывая ему записку. — Так? | So here are our accounts all settled,” said Dolokhov, showing him the memorandum. “Is that right?” |
| — Да, разумеется, так, — сказал Анатоль, видимо не слушавший Долохова и с улыбкой, не сходившей у него с лица, смотревший вперед себя. | “Yes, of course,” returned Anatole, evidently not listening to Dolokhov and looking straight before him with a smile that did not leave his face. |
| Долохов захлопнул бюро и обратился к Анатолю с насмешливой улыбкой. | Dolokhov banged down the or of his and turned to Anatole with an ironic smile: |
| — А знаешь что — брось все это: еще время есть! — сказал он. | “Do you know? You’d really better drop it all. There’s still time!” |
| — Дурак! — сказал Анатоль. — Перестань говорить глупости. Ежели бы ты знал… Это черт знает что такое! | “Fool,” retorted Anatole. “Don’t talk nonsense! If you only knew… it’s the devil knows what!” |
| — Право, брось, — сказал Долохов. — Я тебе дело говорю. Разве это шутка, что ты затеял? | “No, really, give it up!” said Dolokhov. “I am speaking seriously. It’s no joke, this plot you’ve hatched.” |
| — Ну, опять, опять дразнить? Пошел к черту! А?.. — сморщившись, сказал Анатоль. — Право, не до твоих дурацких шуток. — И он ушел из комнаты. | “What, teasing again? Go to the devil! Eh?” said Anatole, making a grimace. “Really it’s no time for your stupid jokes,” and he left the room. |
| Долохов презрительно и снисходительно улыбался, когда Анатоль вышел. | Dolokhov smiled contemptuously and condescendingly when Anatole had gone out. |
| — Ты постой, — сказал он вслед Анатолю, — я не шучу, а дело говорю, поди, поди сюда. | “You wait a bit,” he called after him. “I’m not joking, I’m talking sense. Come here, come here!” |
| Анатоль опять вошел в комнату и, стараясь сосредоточить внимание, смотрел на Долохова, очевидно невольно покоряясь ему. | Anatole returned and looked at Dolokhov, trying to give him his attention and evidently submitting to him involuntarily. |
| — Ты меня слушай, я тебе последний раз говорю. Что мне с тобой шутить? Разве я тебе перечил? Кто тебе все устроил, кто попа нашел, кто паспорт взял, кто денег достал? Все я. | “Now listen to me. I’m telling you this for the last time. Why should I joke about it? Did I hinder you? Who arranged everything for you? Who found the priest and got the passport? Who raised the money? I did it all.” |
| — Ну и спасибо тебе. Ты думаешь, я тебе не благодарен? — Анатоль вздохнул и обнял Долохова. | “Well, thank you for it. Do you think I am not grateful?” And Anatole sighed and embraced Dolokhov. |
| — Я тебе помогал, но все же я тебе должен правду сказать: дело опасное и, если разобрать, глупое. Ну, ты ее увезешь, хорошо. Ведь разве это так оставят? Узнается дело, что ты женат. Ведь тебя под уголовный суд подведут… | “I helped you, but all the same I must tell you the truth; it is a dangerous business, and if you think about it – a stupid business. Well, you’ll carry her off – all right! Will they let it stop at that? It will come out that you’re already married. Why, they’ll have you in the criminal court….” |
| — Ах! глупости, глупости! — опять сморщившись, заговорил Анатоль. — Ведь я тебе толковал. А? — И Анатоль с тем особенным пристрастием, которое бывает у людей тупых к умозаключению, до которого они дойдут своим умом, повторил то рассуждение, которое он раз сто повторял Долохову. — Ведь я тебе толковал, я решил: ежели этот брак будет недействителен, — сказал он, загибая палец, — значит, я не отвечаю; ну, а ежели действителен, все равно: за границей никто этого не будет знать, ну, ведь так? И не говори, не говори, не говори! | “Oh, nonsense, nonsense!” Anatole ejaculated and again made a grimace. “Didn’t I explain to you? What?” And Anatole, with the partiality dull-witted people have for any conclusion they have reached by their own reasoning, repeated the argument he had already put to Dolokhov a hundred times. “Didn’t I explain to you that I have come to this conclusion: if this marriage is invalid,” he went on, crooking one finger, “then I have nothing to answer for; but if it is valid, no matter! Abroad no one will know anything about it. Isn’t that so? And don’t talk to me, don’t, don’t.” |
| — Право, брось! Ты только себя свяжешь… | “Seriously, you’d better drop it! You’ll only get yourself into a mess!” |
| — Убирайся к черту, — сказал Анатоль и, взявшись за волосы, вышел в другую комнату и тотчас же вернулся и с ногами сел на кресло близко перед Долоховым. | “Go to the devil!” cried Anatole and, clutching his hair, left the room, but returned at once and dropped into an armchair in front of Dolokhov with his feet turned under him. |
| — Это черт знает что такое! А? Ты посмотри, как бьется! — Он взял руку Долохова и приложил к своему сердцу. — Ah! quel pied, mon cher, quel regard! Une déesse!! 1 A? | “It’s the very devil! What? Feel how it beats!” He took Dolokhov’s hand and put it on his heart. “What a foot, my dear fellow! What a glance! A goddess!” he added in French. “What?” |
| Долохов, холодно улыбаясь и блестя своими красивыми, наглыми глазами, смотрел на него, видимо желая еще повеселиться над ним. | Dolokhov with a cold smile and a gleam in his handsome insolent eyes looked at him – evidently wishing to get some more amusement out of him. |
| — Ну, деньги выйдут, тогда что? | “Well and when the money’s gone, what then?” |
| — Тогда что? А? — повторил Анатоль с искренним недоуменьем перед мыслью о будущем. — Тогда что? Там я не знаю что… Ну что глупости говорить! — Он посмотрел на часы. — Пора! | “What then? Eh?” repeated Anatole, sincerely perplexed by a thought of the future. “What then?… Then, I don’t know…. But why talk nonsense!” He glanced at his watch. “It’s time!” |
| Анатоль пошел в заднюю комнату. | Anatole went into the back room. |
| — Ну, скоро ли вы? Копаетесь тут! — крикнул он на слуг. | “Now then! Nearly ready? You’re dawdling!” he shouted to the servants. |
| Долохов убрал деньги и, крикнув человека, чтобы велеть подать поесть и выпить на дорогу, вышел в ту комнату, где сидели Макарин и Хвостиков. | Dolokhov put away the money, called a footman whom he ordered to bring something for them to eat and drink before the journey, and went into the room where Khvostikov and Makarin were sitting. |
| Анатоль в кабинете лежал, облокотившись на руку, на диване, задумчиво улыбался и что-то нежно про себя шептал. | Anatole lay on the sofa in the study leaning on his elbow and smiling pensively, while his handsome lips muttered tenderly to himself. |
| — Иди съешь что-нибудь. Ну выпей! — кричал ему из другой комнаты Долохов. | “Come and eat something. Have a drink!” Dolokhov shouted to him from the other room. |
| — Не хочу! — ответил Анатоль, все продолжая улыбаться. | “I don’t want to,” answered Anatole continuing to smile. |
| — Иди, Балага приехал. | “Come! Balaga is here.” |
| Анатоль встал и вышел в столовую. Балага был известный троечный ямщик, уже лет шесть знавший Долохова и Анатоля и служивший им своими тройками. Не раз он, когда полк Анатоля стоял в Твери, с вечера увозил его из Твери, к рассвету доставлял в Москву и увозил на другой день ночью. Не раз он увозил Долохова от погони, не раз он по городу катал их с цыганами и дамочками, как называл Балага. Не раз он с их работой давил по Москве народ и извозчиков, и всегда его выручали его господа, как он называл их. Не одну лошадь он загнал под ними. Не раз был бит ими, не раз напаиван ими шампанским и мадерой, которую он любил, и не одну шутку он знал за каждым из них, которая обыкновенному человеку давно бы заслужила Сибирь. В кутежах своих они часто зазывали Балагу, заставляли его пить и плясать у цыган, и не одна тысяча их денег перешла через его руки. Служа им, он двадцать раз в году рисковал и своей жизнью, и своей шкурой, и на их работе переморил больше лошадей, чем они ему переплатили денег. Но он любил их, любил эту безумную езду, по восемнадцать верст в час, любил перекувырнуть извозчика, и раздавить пешехода по Москве, и во весь скок пролететь по московским улицам. Он любил слышать за собой этот дикий крик пьяных голосов: «Пошел! пошел!», тогда как уж и так нельзя было ехать шибче; любил вытянуть больно по шее мужика, который и так, ни жив ни мертв, сторонился от него. «Настоящие господа!» — думал он. | Anatole rose and went into the dining room. Balaga was a famous troyka driver who had known Dolokhov and Anatole some six years and had given them good service with his troykas. More than once when Anatole’s regiment was stationed at Tver he had taken him from Tver in the evening, brought him to Moscow by daybreak, and driven him back again the next night. More than once he had enabled Dolokhov to escape when pursued. More than once he had driven them through the town with gypsies and “ladykins” as he called the cocottes. More than once in their service he had run over pedestrians and upset vehicles in the streets of Moscow and had always been protected from the consequences by “my gentlemen” as he called them. He had ruined more than one horse in their service. More than once they had beaten him, and more than once they had made him drunk on champagne and Madeira, which he loved; and he knew more than one thing about each of them which would long ago have sent an ordinary man to Siberia. They often called Balaga into their orgies and made him drink and dance at the gypsies’, and more than one thousand rubles of their money had passed through his hands. In their service he risked his skin and his life twenty times a year, and in their service had lost more horses than the money he had from them would buy. But he liked them; liked that mad driving at twelve miles an hour, liked upsetting a driver or running down a pedestrian, and flying at full gallop through the Moscow streets. He liked to hear those wild, tipsy shouts behind him: “Get on! Get on!” when it was impossible to go any faster. He liked giving a painful lash on the neck to some peasant who, more dead than alive, was already hurrying out of his way. “Real gentlemen!” he considered them. |
| Анатоль и Долохов тоже любили Балагу за его мастерство езды и за то, что он любил то же, что и они. С другими Балага рядился, брал по двадцати пяти рублей за двухчасовое катанье, и с другими только изредка ездил сам, а больше посылал своих молодцов. Но с своими господами, как он называл их, он всегда ехал сам и никогда ничего не требовал за свою работу. Только узнав через камердинеров время, когда были деньги, он раз в несколько месяцев приходил поутру, трезвый, и, низко кланяясь, просил выручить его. Его всегда сажали господа. | Anatole and Dolokhov liked Balaga too for his masterly driving and because he liked the things they liked. With others Balaga bargained, charging twenty-five rubles for a two hours’ drive, and rarely drove himself, generally letting his young men do so. But with “his gentlemen” he always drove himself and never demanded anything for his work. Only a couple of times a year – when he knew from their valets that they had money in hand – he would turn up of a morning quite sober and with a deep bow would ask them to help him. The gentlemen always made him sit down. |
| — Уж вы меня вызвольте, батюшка Федор Иваныч, или ваше сиятельство, — говорил он. — Обезлошадничал вовсе, на ярманку ехать, уж ссудите, что можете. | “Do help me out, Theodore Ivanych, sir,” or “your excellency,” he would say. “I am quite out of horses. Let me have what you can to go to the fair.” |
| И Анатоль и Долохов, когда бывали в деньгах, давали ему по тысяче и по две рублей. | And Anatole and Dolokhov, when they had money, would give him a thousand or a couple of thousand rubles. |
| Балага был русый, с красным лицом и в особенности красной толстой шеей, приземистый курносый мужик, лет двадцати семи, с блестящими маленькими глазами и маленькой бородкой. Он был одет в тонком синем кафтане на шелковой подкладке, надетом на полушубке. | Balaga was a fair-haired, short, and snub-nosed peasant of about twenty-seven; red-faced, with a particularly red thick neck, glittering little eyes, and a small beard. He wore a fine, dark-blue, silk-lined cloth coat over a sheepskin. |
| Он перекрестился на передний угол и подошел к Долохову, протягивая черную небольшую руку. | On entering the room now he crossed himself, turning toward the front corner of the room, and went up to Dolokhov, holding out a small, black hand. |
| — Федору Ивановичу! — сказал он, кланяясь. | “Theodore Ivanych!” he said, bowing. |
| — Здорово, брат. Ну вот и он. | “How d’you do, friend? Well, here he is!” |
| — Здравствуй, ваше сиятельство, — сказал он входившему Анатолю и тоже протянул руку. | “Good day, your excellency!” he said, again holding out his hand to Anatole who had just come in. |
| — Я тебе говорю, Балага, — сказал Анатоль, кладя ему руки на плечи, — любишь ты меня или нет? А? Теперь службу сослужи… На каких приехал? А? | “I say, Balaga,” said Anatole, putting his hands on the man’s shoulders, “do you care for me or not? Eh? Now, do me a service…. What horses have you come with? Eh?” |
| — Как посол приказал, на ваших на зверьях, — сказал Балага. | “As your messenger ordered, your special beasts,” replied Balaga. |
| — Ну, слышишь, Балага! Зарежь всю тройку, а чтобы в три часа приехать. А? | “Well, listen, Balaga! Drive all three to death but get me there in three hours. Eh?” |
| — Как зарежешь, на чем поедем? — сказал Балага, подмигивая. | “When they are dead, what shall I drive?” said Balaga with a wink. |
| — Ну, я тебе морду разобью, ты не шути! — вдруг, выкатив глаза, крикнул Анатоль. | “Mind, I’ll smash your face in! Don’t make jokes!” cried Anatole, suddenly rolling his eyes. |
| — Что ж шутить, — посмеиваясь, сказал ямщик. — Разве я для своих господ пожалею? Что мочи скакать будет лошадям, то и ехать будем. | “Why joke?” said the driver, laughing. “As if I’d grudge my gentlemen anything! As fast as ever the horses can gallop, so fast we’ll go!” |
| — А! — сказал Анатоль. — Ну садись. | “Ah!” said Anatole. “Well, sit down.” |
| — Что ж, садись! — сказал Долохов. | “Yes, sit down!” said Dolokhov. |
| — Постою, Федор Иванович. | “I’ll stand, Theodore Ivanych.” |
| — Садись, врешь, пей, — сказал Анатоль и налил ему большой стакан мадеры. Глаза ямщика засветились на вино. Отказываясь для приличия, он выпил и отерся шелковым красным платком, который лежал у него в шапке. | “Sit down; nonsense! Have a drink!” said Anatole, and filled a large glass of Madeira for him. The driver’s eyes sparkled at the sight of the wine. After refusing it for manners’ sake, he drank it and wiped his mouth with a red silk handkerchief he took out of his cap. |
| — Что ж, когда ехать-то, ваше сиятельство? | “And when are we to start, your excellency?” |
| — Да вот… (Анатоль посмотрел на часы) сейчас и ехать. Смотри же, Балага. А? Поспеешь? | “Well…” Anatole looked at his watch. “We’ll start at once. Mind, Balaga! You’ll get there in time? Eh?” |
| — Да как выезд — счастлив ли будет, а то отчего же не поспеть? — сказал Балага. | “That depends on our luck in starting, else why shouldn’t we be there in time?” replied Balaga. |
| — Доставляли же в Тверь, в семь часов поспевали. Помнишь небось, ваше сиятельство. | “Didn’t we get you to Tver in seven hours? I think you remember that, your excellency?” |
| — Ты знаешь ли, на Рождество из Твери я раз ехал, — сказал Анатоль с улыбкой воспоминания, обращаясь к Макарину, который во все глаза умиленно смотрел на Курагина. — Ты веришь ли, Макарка, что дух захватывало, как мы летели. Въехали в обоз, через два воза перескочили. А? | “Do you know, one Christmas I drove from Tver,” said Anatole, smilingly at the recollection and turning to Makarin who gazed rapturously at him with wide-open eyes. “Will you believe it, Makarka, it took one’s breath away, the rate we flew. We came across a train of loaded sleighs and drove right over two of them. Eh?” |
| — Уж лошади ж были! — продолжал рассказ Балага. — Я тогда молодых пристяжных к каурому запрег, — обратился он к Долохову, — так веришь ли, Федор Иваныч, шестьдесят верст звери летели; держать нельзя, руки закоченели, мороз был. Бросил вожжи — держи, мол, ваше сиятельство, сам, так в сани и повалился. Так ведь не то что погонять, до места держать нельзя. В три часа донесли черти. Издохла левая только. | “Those were horses!” Balaga continued the tale. “That time I’d harnessed two young side horses with the bay in the shafts,” he went on, turning to Dolokhov. “Will you believe it, Theodore Ivanych, those animals flew forty miles? I couldn’t hold them in, my hands grew numb in the sharp frost so that I threw down the reins – ‘Catch hold yourself, your excellency!’ says I, and I just tumbled on the bottom of the sleigh and sprawled there. It wasn’t a case of urging them on, there was no holding them in till we reached the place. The devils took us there in three hours! Only the near one died of it.” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 