Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| — Это ужасно! ужасно! — говорила она. — Но чего бы мне ни стоило, я исполню свой долг. Я приеду ночевать. Его нельзя так оставить. Каждая минута дорога. Я не понимаю, чего мешкают княжны. Может, Бог поможет мне найти средство его приготовить… Adieu, mon prince, que le bon Dieu vous soutienne… 5 | “It is dreadful, dreadful!” she was saying, “but cost me what it may I shall do my duty. I will come and spend the night. He must not be left like this. Every moment is precious. I can’t think why his nieces put it off. Perhaps God will help me to find a way to prepare him!… Adieu, Prince! May God support you…” |
| — Adieu, ma bonne 6, — отвечал князь Василий, повертываясьe от нее. | “Adieu, ma bonne,” answered Prince Vasili turning away from her. |
| — Ах, он в ужасном положении, — сказала мать сыну, когда они опять садились в карету. — Он почти никого не узнает. | “Oh, he is in a dreadful state,” said the mother to her son when they were in the carriage. “He hardly recognizes anybody.” |
| — Я не понимаю, маменька, какие его отношения к Пьеру? | “I don’t understand, Mamma – what is his attitude to Pierre?” |
| — спросил сын. | asked the son. |
| — Все скажет завещание, мой друг, от него и наша судьба зависит… | “The will will show that, my dear; our fate also depends on it.” |
| — Но почему вы думаете, что он оставит что-нибудь нам? | “But why do you expect that he will leave us anything?” |
| — Ах, мой друг! Он так богат, а мы так бедны! | “Ah, my dear! He is so rich, and we are so poor!” |
| — Ну, это еще недостаточная причина, маменька. | “Well, that is hardly a sufficient reason, Mamma…” |
| — Ах, Боже мой! Боже мой! как он плох! — восклицала мать. | “Oh, Heaven! How ill he is!” exclaimed the mother. |
| XIV | CHAPTER XVII |
| Когда Анна Михайловна уехала с сыном к графу Кириллу Владимировичу Безухову, графиня Ростова долго сидела одна, прикладывая платок к глазам. Наконец она позвонила.— Что вы, милая, — сказала она сердито девушке, которая заставила себя ждать несколько минут. — Не хотите служить, что ли? Так я вам найду место. | After Anna Mikhaylovna had driven off with her son to visit Count Cyril Vladimirovich Bezukhov, Countess Rostova sat for a long time all alone applying her handkerchief to her eyes. At last she rang. “What is the matter with you, my dear?” she said crossly to the maid who kept her waiting some minutes. “Don’t you wish to serve me? Then I’ll find you another place.” |
| Графиня была расстроена горем и унизительною бедностью своей подруги и поэтому была не в духе, что выражалось у нее всегда наименованием горничной «милая» и «вы». | The countess was upset by her friend’s sorrow and humiliating poverty, and was therefore out of sorts, a state of mind which with her always found expression in calling her maid “my dear” and speaking to her with exaggerated politeness. |
| — Виновата-с, — сказала горничная. | “I am very sorry, ma’am,” answered the maid. |
| — Попросите ко мне графа. | “Ask the count to come to me.” |
| Граф, переваливаясь, подошел к жене с несколько виноватым видом, как и всегда. | The count came waddling in to see his wife with a rather guilty look as usual. |
| — Ну, графинюшка! какое sauté au madère 1 из рябчиков будет, ma chère! Я попробовал; недаром я за Тараску тысячу рублей дал. Стоит! | “Well, little countess? What a saute of game au madere we are to have, my dear! I tasted it. The thousand rubles I paid for Taras were not ill-spent. He is worth it!” |
| Он сел подле жены, облокотив молодецки руки на колена и взъерошивая седые волосы. | He sat down by his wife, his elbows on his knees and his hands ruffling his gray hair. |
| — Что прикажете, графинюшка? | “What are your commands, little countess?” |
| — Вот что, мой друг, — что это у тебя запачкано здесь? — сказала она, указывая на жилет. — Это соте, верно, — прибавила она улыбаясь. — Вот что, граф: мне денег нужно.Лицо ее стало печально. | “You see, my dear… What’s that mess?” she said, pointing to his waistcoat. “It’s, the saute, most likely,” she added with a smile. “Well, you see, Count, I want some money.” Her face became sad. |
| — Ах, графинюшка!.. — И граф засуетился, доставая бумажник. | “Oh, little countess!”… and the count began bustling to get out his pocketbook. |
| — Мне много надо, граф, мне пятьсот рублей надо. — И она, достав батистовый платок, терла им жилет мужа. | “I want a great deal, Count! I want five hundred rubles,” and taking out her cambric handkerchief she began wiping her husband’s waistcoat. |
| — Сейчас, сейчас. Эй, кто там? — крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что те, кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. — Послать ко мне Митеньку! | “Yes, immediately, immediately! Hey, who’s there?” he called out in a tone only used by persons who are certain that those they call will rush to obey the summons. “Send Dmitri to me!” |
| Митенька, тот дворянский сын, воспитанный у графа, который теперь заведовал всеми его делами, тихими шагами вошел в комнату. | Dmitri, a man of good family who had been brought up in the count’s house and now managed all his affairs, stepped softly into the room. |
| — Вот что, мой милый, — сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. — Принеси ты мне… — Он задумался. — Да, семьсот рублей, да. Да смотри, таких рваных и грязных, как тот раз, не приноси, а хороших, для графини. | “This is what I want, my dear fellow,” said the count to the deferential young man who had entered. “Bring me…” he reflected a moment, “yes, bring me seven hundred rubles, yes! But mind, don’t bring me such tattered and dirty notes as last time, but nice clean ones for the countess.” |
| — Да, Митенька, пожалуйста, чтобы чистенькие, — сказала графиня, грустно вздыхая. | “Yes, Dmitri, clean ones, please,” said the countess, sighing deeply. |
| — Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? — сказал Митенька. — Извольте знать, что… Впрочем, не извольте беспокоиться, — прибавил он, заметив, как граф уже начал тяжело и часто дышать, что всегда было признаком начинавшегося гнева. — Я было и запамятовал… Сию минуту прикажете доставить? | “When would you like them, your excellency?” asked Dmitri. “Allow me to inform you… But, don’t be uneasy,” he added, noticing that the count was beginning to breathe heavily and quickly which was always a sign of approaching anger. “I was forgetting… Do you wish it brought at once?” |
| — Да, да, то-то, принеси. Вот графине отдай. | “Yes, yes; just so! Bring it. Give it to the countess.” |
| — Экое золото у меня этот Митенька, — прибавил граф, улыбаясь, когда молодой человек вышел. — Нет того, чтобы нельзя. Я же этого терпеть не могу. Все можно. | “What a treasure that Dmitri is,” added the count with a smile when the young man had departed. “There is never any ‘impossible’ with him. That’s a thing I hate! Everything is possible.” |
| — Ах, деньги, граф, деньги, сколько от них горя на свете! — сказала графиня. — А эти деньги мне очень нужны. | “Ah, money, Count, money! How much sorrow it causes in the world,” said the countess. “But I am in great need of this sum.” |
| — Вы, графинюшка, мотовка известная, — проговорил граф и, поцеловав у жены руку, ушел опять в кабинет. | “You, my little countess, are a notorious spendthrift,” said the count, and having kissed his wife’s hand he went back to his study. |
| Когда Анна Михайловна вернулась опять от Безухова, у графини лежали уже деньги, всё новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем-то растревожена. | When Anna Mikhaylovna returned from Count Bezukhov’s the money, all in clean notes, was lying ready under a handkerchief on the countess’ little table, and Anna Mikhaylovna noticed that something was agitating her. |
| — Ну, что, мой друг? — спросила графиня. | “Well, my dear?” asked the countess. |
| — Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох: я минутку побыла и двух слов не сказала… | “Oh, what a terrible state he is in! One would not know him, he is so ill! I was only there a few moments and hardly said a word…” |
| — Annette, ради Бога, не откажи мне, — сказала вдруг графиня, краснея, что так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из-под платка деньги. | “Annette, for heaven’s sake don’t refuse me,” the countess began, with a blush that looked very strange on her thin, dignified, elderly face, and she took the money from under the handkerchief. |
| Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.— Вот Борису от меня, на шитье мундира… | Anna Mikhaylovna instantlye guessed her intention and stooped to be ready to embrace the countess at the appropriate moment. |
| “This is for Boris from me, for his outfit.” | |
| Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны; и о том, что они добры; и о том, что они, подруги молодости, заняты таким низким предметом — деньгами; и о том, что молодость их прошла… Но слезы обеих были приятны. | Anna Mikhaylovna was already embracing her and weeping. The countess wept too. They wept because they were friends, and because they were kindhearted, and because they – friends from childhood – had to think about such a base thing as money, and because their youth was over…. But those tears were pleasant to them both. |
| CHAPTER XVIII | |
| Графиня Ростова с дочерьми и уже с большим числом гостей сидела в гостиной. Граф провел гостей-мужчин в кабинет, предлагая им свою охотницкую коллекцию турецких трубок. Изредка он выходил и спрашивал: не приехала ли? Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе le terrible dragon 1, даму знаменитую не богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба города, удивляясь ей, втихомолку посмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее. | Countess Rostova, with her daughters and a large number of guests, was already seated in the drawing room. The count took the gentlemen into his study and showed them his choice collection of Turkish pipes. From time to time he went out to ask: “Hasn’t she come yet?” They were expecting Marya Dmitrievna Akhrosimova, known in society as le terrible dragon, a lady distinguished not for wealth or rank, but for common sense and frank plainness of speech. Marya Dmitrievna was known to the Imperial family as well as to all Moscow and Petersburg, and both cities wondered at her, laughed privately at her rudenesses, and told good stories about her, while none the less all without exception respected and feared her. |
| В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на оттоманке между двумя курившими и разговаривавшими соседями. Граф сам не курил и не говорил, а, наклоняя голову то на один бок, то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой. | In the count’s room, which was full of tobacco smoke, they talked of war that had been announced in a manifesto, and about the recruiting. None of them had yet seen the manifesto, but they all knew it had appeared. The count sat on the sofa between two guests who were smoking and talking. He neither smoked nor talked, but bending his head first to one side and then to the other watched the smokers with evident pleasure and listened to the conversation of his two neighbors, whom he egged on against each other. |
| Один из говоривших был штатский, с морщинистым, желчным и бритым худым лицом, человек, уже приближавшийся к старости, хотя и одетый, как самый модный молодой человек; он сидел с ногами на оттоманке с видом домашнего человека и, сбоку запустив себе далеко в рот янтарь, порывисто втягивал дым и жмурился. Это был старый холостяк Шиншин, двоюродный брат графини, злой язык, как про него говорили в московских гостиных. Он, казалось, снисходил до своего собеседника. Другой, свежий, розовый гвардейский офицер, безупречно вымытый, застегнутый и причесанный, держал янтарь у середины рта и розовыми губами слегка вытягивал дымок, выпуская его колечками из красивого рта. Это был тот поручик Берг, офицер Семеновского полка, с которым Борис ехал вместе в полк и которым Наташа дразнила Веру, старшую графиню, называя Берга ее женихом. Граф сидел между ними и внимательно слушал. Самое приятное для графа занятие, за исключением игры в бостон, которую он очень любил, было положение слушающего, особенно когда ему удавалось стравить двух говорливых собеседников. | One of them was a sallow, clean-shaven civilian with a thin and wrinkled face, already growing old, though he was dressed like a most fashionable young man. He sat with his legs up on the sofa as if quite at home and, having stuck an amber mouthpiece far into his mouth, was inhaling the smoke spasmodically and screwing up his eyes. This was an old bachelor, Shinshin, a cousin of the countess’, a man with “a sharp tongue” as they said in Moscow society. He seemed to be condescending to his companion. The latter, a fresh, rosy officer of the Guards, irreproachably washed, brushed, and buttoned, held his pipe in the middle of his mouth and with red lips gently inhaled the smoke, letting it escape from his handsome mouth in rings. This was Lieutenant Berg, an officer in the Semenov regiment with whom Boris was to travel to join the army, and about whom Natasha had, teased her elder sister Vera, speaking of Berg as her “intended.” The count sat between them and listened attentively. His favorite occupation when not playing boston, a card game he was very fond of, was that of listener, especially when he succeeded in setting two loquacious talkers at one another. |
| — Ну, как же, батюшка, mon très honorable 2 Альфонс Карлыч, — говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые простые народные русские выражения с изысканными французскими фразами. — Vous comptez vous faire des rentes sur l’état 3, с роты доходец получить хотите? | “Well, then, old chap, mon tres honorable Alphonse Karlovich,” said Shinshin, laughing ironically and mixing the most ordinary Russian expressions with the choicest French phrases – which was a peculiarity of his speech. “Vous comptez vous faire des rentes sur l’etat;* you want to make something out of your company?” |
| *You expect to make an income out of the government. | |
| — Нет-с, Петр Николаевич, я только желаю доказать, что в кавалерии выгод гораздо меньше против пехоты. Вот теперь сообразите, Петр Николаевич, мое положение. | “No, Peter Nikolaevich; I only want to show that in the cavalry the advantages are far less than in the infantry. Just consider my own position now, Peter Nikolaevich…” |
| Берг говорил всегда очень точно, спокойно и учтиво. Разговор его всегда касался только его одного; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем-нибудь, не имеющем прямого к нему отношения. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как скоро разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием. | Berg always spoke quietly, politely, and with great precision. His conversation always related entirely to himself; he would remain calm and silent when the talk related to any topic that had no direct bearing on himself. He could remain silent for hours without being at all put out of countenance himself or making others uncomfortable, but as soon as the conversation concerned himself he would begin to talk circumstantially and with evident satisfaction. |
| — Сообразите мое положение, Петр Николаич: будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, — говорил он с радостью, приятною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него было очевидно, что его успех всегда будет составлять главную цель желаний всех остальных людей. | “Consider my position, Peter Nikolaevich. Were I in the cavalry I should get not more than two hundred rubles every four months, even with the rank of lieutenant; but as it is I receive two hundred and thirty,” said he, looking at Shinshin and the count with a joyful, pleasant smile, as if it were obvious to him that his success must always be the chief desire of everyone else. |
| — Кроме того, Петр Николаич, перейдя в гвардию, я на виду, — продолжал Берг, — и вакансии в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом, сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот тридцати рублей. А я откладываю и еще отцу посылаю, — продолжал он, пуская колечко. | “Besides that, Peter Nikolaevich, by exchanging into the Guards I shall be in a more prominent position,” continued Berg, “and vacancies occur much more frequently in the Foot Guards. Then just think what can be done with two hundred and thirty rubles! I even manage to put a little aside and to send something to my father,” he went on, emitting a smoke ring. |
| — La balance y est… 4 Немец на обухе молотит хлебец, comme dit le proverbe 5, — перекладывая янтарь на другую сторону рта, сказал Шиншин и подмигнул графу. | “La balance y est…* A German knows how to skin a flint, as the proverb says,” remarked Shinshin, moving his pipe to the other side of his mouth and winking at the count. |
| *So that squares matters. | |
| Граф расхохотался. Другие гости, видя, что Шиншин ведет разговор, подошли послушать. Берг, не замечая ни насмешки, ни равнодушия, продолжал рассказывать о том, как переводом в гвардию он уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу, как в военное время ротного командира могут убить и он, оставшись старшим в роте, может очень легко быть ротным, и как в полку все любят его, и как его папенька им доволен. Берг, видимо, наслаждался, рассказывая все это, и, казалось, не подозревал того, что у других людей могли быть тоже свои интересы. Но все, что он рассказывал, было так мило, степенно, наивность молодого эгоизма его была так очевидна, что он обезоруживал своих слушателей. | The count burst out laughing. The other guests seeing that Shinshin was talking came up to listen. Berg, oblivious of irony or indifference, continued to explain how by exchanging into the Guards he had already gained a step on his old comrades of the Cadet Corps; how in wartime the company commander might get killed and he, as senior in the company, might easily succeed to the post; how popular he was with everyone in the regiment, and how satisfied his father was with him. Berg evidently enjoyed narrating all this, and did not seem to suspect that others, too, might have their own interests. But all he said was so prettily sedate, and the naivete of his youthful egotism was so obvious, that he disarmed his hearers. |
| — Ну, батюшка, вы и в пехоте и в кавалерии, везде пойдете в ход; это я вам предрекаю, — сказал Шиншин, трепля его по плечу и спуская ноги с оттоманки. | “Well, my boy, you’ll get along wherever you go – foot or horse – that I’ll warrant,” said Shinshin, patting him on the shoulder and taking his feet off the sofa. |
| Берг радостно улыбнулся. Граф, а за ним и гости вышли в гостиную. | Berg smiled joyously. The count, by his guests, went into the drawing room. |
| Было то время перед званым обедом, когда собравшиеся гости не начинают длинного разговора в ожидании призыва к закуске, а вместе с тем считают необходимым шевелиться и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывают на дверь и изредка переглядываются между собой. Гости по этим взглядам стараются догадаться, кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое еще не поспело. | It was just the moment before a big dinner when the assembled guests, expecting the summons to zakuska,* avoid engaging in any long conversation but think it necessary to move about and talk, in order to show that they are not at all impatient for their food. The host and hostess look toward the door, and now and then glance at one another, and the visitors try to guess from these glances who, or what, they are waiting for – some important relation who has not yet arrived, or a dish that is not yet ready. |
| *Hors d’oeuvres. | |
| Пьер приехал перед самым обедом и неловко сидел посредине гостиной на первом попавшемся кресле, загородив всем дорогу. Графиня хотела заставить его говорить, но он наивно смотрел в очки вокруг себя, как бы отыскивая кого-то, и односложно отвечал на все вопросы графини. Он был стеснителен и один не замечал этого. Большая часть гостей, знавшая его историю с медведем, любопытно смотрели на этого большого, толстого и смирного человека, недоумевая, как мог такой увалень и скромник сделать такую штуку с квартальным. | Pierre had come just at dinnertime and was sitting awkwardly in the middle of the drawing room on the first chair he had come across, blocking the way fore everyone. The countess tried to make him talk, but he went on naively looking around through his spectacles as if in search of somebody and answered all her questions in monosyllables. He was in the way and was the only one who did not notice the fact. Most of the guests, knowing of the affair with the bear, looked with curiosity at this big, stout, quiet man, wondering how such a clumsy, modest fellow could have played such a prank on a policeman. |
| — Вы недавно приехали? — спрашивала у него графиня. | “You have only lately arrived?” the countess asked him. |
| — Oui, madame 6, — отвечал он, оглядываясь. | “Oui, madame,” replied he, looking around him. |
| — Вы не видали моего мужа? | “You have not yet seen my husband?”
Akirill.com |
| — Non, madame 7, — Он улыбнулся совсем некстати. | “Non, madame.” He smiled quite inappropriately. |
| — Вы, кажется, недавно были в Париже? Я думаю, очень интересно. | “You have been in Paris recently, I believe? I suppose it’s very interesting.” |
| — Очень интересно. | “Very interesting.” |
| Графиня переглянулась с Анной Михайловной. Анна Михайловна поняла, что ее просят занять этого молодого человека, и, подсев к нему, начала говорить об отце; но так же, как и графине, он отвечал ей только односложными словами. Гости были все заняты между собой. | The countess exchanged glances with Anna Mikhaylovna. The latter understood that she was being asked to entertain this young man, and sitting down beside him she began to speak about his father; but he answered her, as he had the countess, only in monosyllables. The other guests were all conversing with one another. |
| — Les Razoumovsky… Ça a été charmant… Vous êtes bien bonne… La comtesse Apraksine… 8 — слышалось со всех сторон. Графиня встала и пошла в залу. | “The Razumovskis… It was charming… You are very kind… Countess Apraksina…” was heard on all sides. The countess rose and went into the ballroom. |
| — Марья Дмитриевна? — послышался ее голос из залы. | “Marya Dmitrievna?” came her voice from there. |
| — Она самая, — послышался в ответ грубый женский голос, и вслед за тем вошла в комнату Марья Дмитриевна. | “Herself,” came the answer in a rough voice, and Marya Dmitrievna entered the room. |
| Все барышни и даже дамы, исключая самых старых, встали. Марья Дмитриевна остановилась в дверях и, с высоты своего тучного тела, высоко держа свою с седыми буклями пятидесятилетнюю голову, оглядела гостей, и, как бы засучиваясь, оправила неторопливо широкие рукава своего платья. Марья Дмитриевна всегда говорила по-русски. | All the unmarried ladies and even the married ones except the very oldest rose. Marya Dmitrievna paused at the door. Tall and stout, holding high her fifty-year-old head with its gray curls, she stood surveying the guests, and leisurely arranged her wide sleeves as if rolling them up. Marya Dmitrievna always spoke in Russian. |
| — Имениннице дорогой с детками, — сказала она своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом. — Ты что, старый греховодник, — обратилась она к графу, целовавшему ее руку, — чай, скучаешь в Москве? собак гонять негде? Да что, батюшка делать, вот как эти пташки подрастут… — она указывала на девиц, — хочешь не хочешь, надо женихов искать. | “Health and happiness to her whose name day we are keeping and to her children,” she said, in her loud, full-toned voice which drowned all others. “Well, you old sinner,” she went on, turning to the count who was kissing her hand, “you’re feeling dull in Moscow, I daresay? Nowhere to hunt with your dogs? But what is to be done, old man? Just see how these nestlings are growing up,” and she pointed to the girls. “You must look for husbands for them whether you like it or not….” |
| — Ну, что, казак мой? (Марья Дмитриевна казаком называла Наташу), — говорила она, лаская рукой Наташу, подходившую к ее руке без страха и весело. — Знаю, что зелье девка, а люблю. | Well,” said she, “how’s my Cossack?” (Marya Dmitrievna always called Natasha a Cossack) and she stroked the child’s arm as she came up fearless and gay to kiss her hand. “I know she’s a scamp of a girl, but I like her.” |
| Она достала из огромного ридикюля яхонтовые сережки грушками и, отдав их именинно-сиявшей и разрумянившейся Наташе, тотчас же отвернулась от нее и обратилась к Пьеру. | She took a pair of pear-shaped ruby earrings from her huge reticule and, having given them to the rosy Natasha, who beamed with the pleasure of her saint’s-day fete, turned away at once and addressed herself to Pierre. |
| — Э, э! любезный! поди-ка сюда, — сказала она притворно-тихим и тонким голосом. — Поди-ка, любезный… | “Eh, eh, friend! Come here a bit,” said she, assuming a soft high tone of voice. “Come here, my friend…” |
| И она грозно засучила рукава еще выше. | and she ominously tucked up her sleeves still higher. |
| Пьер подошел, наивно глядя на нее через очки. | Pierre approached, looking at her in a childlike way through his spectacles. |
| — Подойди, подойди, любезный! Я и отцу-то твоему правду одна говорила, когда он в случае был, а тебе-то и Бог велит. | “Come nearer, come nearer, friend! I used to be the only one to tell your father the truth when he was in favor, and in your case it’s my evident duty.” |
| Она помолчала. Все молчали, ожидая того, что будет, и чувствуя, что было только предисловие. | She paused. All were silent, expectant of what was to follow, for this was dearly only a prelude. |
| — Хорош, нечего сказать! хорош мальчик!.. Отец на одре лежит, а он забавляется, квартального на медведя верхом сажает. Стыдно, батюшка, стыдно! Лучше бы на войну шел. | “A fine lad! My word! A fine lad!… His father lies on his deathbed and he amuses himself setting a policeman astride a bear! For shame, sir, for shame! It would be better if you went to the war.” |
| Она отвернулась и подала руку графу, который едва удерживался от смеха. | She turned away and gave her hand to the count, who could hardly keep from laughing. |
| — Ну, что ж, к столу, я чай, пора? — сказала Марья Дмитриевна. | “Well, I suppose it is time we were at table?” said Marya Dmitrievna. |
| Впереди пошел граф с Марьей Дмитриевной; потом графиня, которую повел гусарский полковник, нужный человек, с которым Николай должен был догонять полк. Анна Михайловна — с Шиншиным. Берг подал руку Вере. Улыбающаяся Жюли Карагина пошла с Николаем к столу. За ними шли еще другие пары, протянувшиеся по всей зале, и сзади всех поодиночке дети, гувернеры и гувернантки. Официанты зашевелились, стулья загремели, на хорах заиграла музыка, и гости разместились. Звуки домашней музыки графа заменились звуками ножей и вилок, говора гостей, тихих шагов официантов. На одном конце стола во главе сидела графиня. Справа Марья Дмитриевна, слева Анна Михайловна и другие гостьи. На другом конце сидел граф, слева гусарский полковник, справа Шиншин и другие гости мужского пола. С одной стороны длинного стола молодежь постарше: Вера рядом с Бергом, Пьер рядом с Борисом; с другой стороны — дети, гувернеры и гувернантки. Граф из-за хрусталя, бутылок и ваз с фруктами поглядывал на жену и ее высокий чепец с голубыми лентами и усердно подливал вина своим соседям, не забывая и себя. Графиня так же, из-за ананасов, не забывая обязанности хозяйки, кидала значительные взгляды на мужа, которого лысина и лицо, казалось ей, своею краснотой резче отличались от седых волос. На дамском конце шло равномерное лепетанье; на мужском все громче и громче слышались голоса, особенно гусарского полковника, который так много ел и пил, все более и более краснея, что граф уже ставил его в пример другим гостям, | The count went in first with Marya Dmitrievna, the countess followed on the arm of a colonel of hussars, a man of importance to them because Nicholas was to go with him to the regiment; then came Anna Mikhaylovna with Shinshin. Berg gave his arm to Vera. The smiling Julie Karagina went in with Nicholas. After them other couples followed, filling the whole dining hall, and last of all the children, tutors, and governesses followed singly. The footmen began moving about, chairs scraped, the band struck up in the gallery, and the guests settled down in their places. Then the strains of the count’s household band were replaced by the clatter of knives and forks, the voices of visitors, and the soft steps of the footmen. At one end of the table sat the countess with Marya Dmitrievna on her right and Anna Mikhaylovna on her left, the other lady visitors were farther down. At the other end sat the count, with the hussar colonel on his left and Shinshin and the other male visitors on his right. Midway down the long table on one side sat the grownup young people: Vera beside Berg, and Pierre beside Boris; and on the other side, the children, tutors, and governesses. From behind the crystal decanters and fruit vases the count kept glancing at his wife and her tall cap with its light-blue ribbons, and busily filled his neighbors’ glasses, not neglecting his own. The countess in turn, without omitting her duties as hostess, threw significant glances from behind the pineapples at her husband whose face and bald head seemed by their redness to contrast more than usual with his gray hair. At the ladies’ end an even chatter of voices was heard all the time, at the men’s end the voices sounded louder and louder, especially that of the colonel of hussars who, growing more and more flushed, ate and drank so much that the count held him up as a pattern to the other guests. |
| Берг с нежной улыбкой говорил с Верой о том, что любовь есть чувство не земное, а небесное. Борис называл новому своему приятелю Пьеру бывших за столом гостей и переглядывался с Наташей, сидевшей против него. Пьер мало говорил, оглядывал новые лица и много ел. Начиная от двух супов, из которых он выбрал à la tortue 9, и кулебяки и до рябчиков, он не пропускал ни одного блюда и ни одного вина, которое дворецкий в завернутой салфеткой бутылке таинственно высовывал из-за плеча соседа, приговаривая: или «дреймадера», или «венгерское», или «рейнвейн». Он подставлял первую попавшуюся из четырех хрустальных, с вензелем графа, рюмок, стоявших перед каждым прибором, и пил с удовольствием, все с более и более приятным видом поглядывая на гостей. Наташа, сидевшая противe него, глядела на Бориса, как глядят девочки тринадцати лет на мальчика, с которым они в первый раз только что поцеловались и в которого они влюблены. Этот самый взгляд ее иногда обращался на Пьера, и ему под взглядом этой смешной, оживленной девочки хотелось смеяться самому, не зная чему. | Berg with tender smiles was saying to Vera that love is not an earthly but a heavenly feeling. Boris was telling his new friend Pierre who the guests were and exchanging glances with Natasha, who was sitting opposite. Pierre spoke little but examined the new faces, and ate a great deal. Of the two soups he chose turtle with savory patties and went on to the game without omitting a single dish or one of the wines. These latter the butler thrust mysteriously forward, wrapped in a napkin, from behind the next man’s shoulders and whispered: “Dry Madeira”… “Hungarian”… or “Rhine wine” as the case might be. Of the four crystal glasses engraved with the count’s monogram that stood before his plate, Pierre held out one at random and drank with enjoyment, gazing with ever-increasing amiability at the other guests. Natasha, who sat opposite, was looking at Boris as girls of thirteen look at the boy they are in love with and have just kissed for the first time. Sometimes that same look fell on Pierre, and that funny lively little girl’s look made him inclined to laugh without knowing why. |
| Николай сидел далеко от Сони, подле Жюли Карагиной, и опять с той же невольной улыбкой что-то говорил с ней. Соня улыбалась парадно, но, видимо, мучилась ревностью: то бледнела, то краснела и всеми силами прислушивалась к тому, что говорили между собою Николай и Жюли. Гувернантка беспокойно оглядывалась, как бы приготавливаясь к отпору, ежели бы кто вздумал обидеть детей. Гувернер-немец старался запомнить все роды кушаний, десертов и вин, с тем чтобы описать все подробно в письмах к домашним в Германию, и весьма обижался тем, что дворецкий с завернутою в салфетку бутылкой обносил его. Немец хмурился, старался показать вид, что он и не желал получить этого вина, но обижался потому, что никто не хотел понять, что вино нужно было ему не для того, чтоб утолить жажду, не из жадности, а из добросовестной любознательности. | Nicholas sat at some distance from Sonya, beside Julie Karagina, to whom he was again talking with the same involuntary smile. Sonya wore a company smile but was evidently tormented by jealousy; now she turned pale, now blushed and strained every nerve to overhear what Nicholas and Julie were saying to one another. The governess kept looking round uneasily as if preparing to resent any slight that might be put upon the children. The German tutor was trying to remember all the dishes, wines, and kinds of dessert, in order to send a full description of the dinner to his people in Germany; and he felt greatly offended when the butler with a bottle wrapped in a napkin passed him by. He frowned, trying to appear as if he did not want any of that wine, but was mortified because no one would understand that it was not to quench his thirst or from greediness that he wanted it, but simply from a conscientious desire for knowledge. |
| XVI | CHAPTER XIX |
| На мужском конце стола разговор все более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему. | At the men’s end of the table the talk grew more and more animated. The colonel told them that the declaration of war had already appeared in Petersburg and that a copy, which he had himself seen, had that day been forwarded by courier to the commander in chief. |
| — И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? — сказал Шиншин. — Il a déjà rabattu le caquet à l’Autriche. Je crains que cette fois ce ne soit notre tour 1. | “And why the deuce are we going to fight Bonaparte?” remarked Shinshin. “He has stopped Austria’s cackle and I fear it will be our turn next.” |
| Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина. | The colonel was a stout, tall, plethoric German, evidently devoted to the service and patriotically Russian. He resented Shinshin’s remark. |
| — А затэм, мылостывый государ, — сказал он, выговаривая э вместо е и ъ вместо ь. — Затэм, что импэратор это знаэт. Он в манифэстэ сказал, что нэ можэт смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России, что бэзопасност импэрии, достоинство ее и святост союзов, — сказал он, почему-то особенно налегая на слово «союзов», как будто в этом была вся сущность дела. | “It is for the reasson, my goot sir,” said he, speaking with a German accent, “for the reasson zat ze Emperor knows zat. He declares in ze manifessto zat he cannot fiew wiz indifference ze danger vreatening Russia and zat ze safety and dignity of ze Empire as vell as ze sanctity of its alliances…” he spoke this last word with particular emphasis as if in it lay the gist of the matter. |
| И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительное слово манифеста: «и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир — решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению намерения сего новые усилия». | Then with the unerring official memory that characterized him he repeated from the opening words of the manifesto: … and the wish, which constitutes the Emperor’s sole and absolute aim – to establish peace in Europe on firm foundations – has now decided him to despatch part of the army abroad and to create a new condition for the attainment of that purpose. |
| — Вот зачэм, мылостывый государ, — заключил он назидательно, выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением. | “Zat, my dear sir, is vy…” he concluded, drinking a tumbler of wine with dignity and looking to the count for approval. |
| — Connaissez vous le proverbe 2: «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретёна», — сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. — Cela nous convient à merveille 3. Уж на что Суворова — и того расколотили à plate couture 4, а где у нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu 5, — беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он. | “Connaissez-vous le Proverbe:* ‘Jerome, Jerome, do not roam, but turn spindles at home!’?” said Shinshin, puckering his brows and smiling. “Cela nous convient a merveille.*[2] Suvorov now – he knew what he was about; yet they beat him a plate couture,*[3] and where are we to find Suvorovs now? Je vous demande un peu,”*[4] said he, continually changing from French to Russian. |
| *Do you know the proverb? *[2] That suits us down to the ground. *[3] Hollow. *[4] I just ask you that. | |
| — Мы должны драться до послэднэй капли кров, — сказал полковник, ударяя по столу, — и умэр-р-рэт за своэго импэратора, и тогда всэй будэт хорошо. А рассуждать как мо-о-ож-но (он особенно вытянул голос на слове «можно»), как мо-о-ожно менше, — докончил он, опять обращаясь к графу. — Так старые гусары судим, вот и все. А вы как судитэ, молодой человэк и молодой гусар? — прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника. | “Ve must vight to the last tr-r-op of our plood!” said the colonel, thumping the table; “and ve must tie for our Emperor, and zen all vill pe vell. And ve must discuss it as little as po-o-ossible”… he dwelt particularly on the word possible… “as po-o-ossible,” he ended, again turning to the count. “Zat is how ve old hussars look at it, and zere’s an end of it! And how do you, a young man and a young hussar, how do you judge of it?” he added, addressing Nicholas, who when he heard that the war was being discussed had turned from his partner with eyes and ears intent on the colonel. |
| — Совершенно с вами согласен, — отвечал Николай, весь вспыхнув, вертя тарелку и переставляя стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности, — я убежден, что русские должны умирать или побеждать, — сказал он, сам чувствуя, так же как и другие, после того как слово уже было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко. | “I am quite of your opinion,” replied Nicholas, flaming up, turning his plate round and moving his wineglasses about with as much decision and desperation as though he were at that moment facing some great danger. “I am convinced that we Russians must die or conquer,” he concluded, conscious – as were others – after the words were uttered that his remarks were too enthusiastic and emphatic for the occasion and were therefore awkward. |
| — C’est bien beau ce que vous venez de dire 6, — сказала сидевшая подле него Жюли, вздыхая. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой. | “What you said just now was splendid!” said his partner Julie. Sonya trembled all over and blushed to her ears and behind them and down to her neck and shoulders while Nicholas was speaking. Pierre listened to the colonel’s speech and nodded approvingly. |
| — Вот это славно, — сказал он. | “That’s fine,” said he. |
| — Настоящэй гусар, молодой человэк, — крикнул полковник, ударив опять по столу. | “The young man’s a real hussar!” shouted the colonel, again thumping the table. |
| — О чем вы там шумите? — вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. — Что ты по столу стучишь, — обратилась она к гусару, — на кого ты горячишься? верно, думаешь, что тут французы пред тобой? | “What are you making such a noise about over there?” Marya Dmitrievna’s deep voice suddenly inquired from the other end of the table. “What are you thumping the table for?” she demanded of the hussar, “and why are you exciting yourself? Do you think the French are here?” |
| — Я правду говору, — улыбаясь, сказал гусар. | “I am speaking ze truce,” replied the hussar with a smile. |
| — Всё о войне, — через стол прокричал граф. — Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет. | “It’s all about the war,” the count shouted down the table. “You know my son’s going, Marya Dmitrievna? My son is going.” |
| — А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На все воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует, — прозвучал без всякого усилия, с того конца стола, густой голос Марьи Дмитриевны. | “I have four sons in the army but still I don’t fret. It is all in God’s hands. You may die in your bed or God may spare you in a battle,” replied Marya Dmitrievna’s deep voice, which easily carried the whole length of the table. |
| — Это так. | “That’s true!” |
| И разговор опять сосредоточился — дамский на своем конце стола, мужской на своем. | Once more the conversations concentrated, the ladies’ at the one end and the men’s at the other. |
| — А вот не спросишь, — говорил маленький брат Наташе, | “You won’t ask,” Natasha’s little brother was saying; |
| — а вот не спросишь! | “I know you won’t ask!” |
| — Спрошу, — отвечала Наташа. | “I will,” replied Natasha. |
| Лицо ее вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость. Она привстала, приглашая взглядом Пьера, сидевшего против нее, прислушаться, и обратилась к матери. | Her face suddenly flushed with reckless and joyous resolution. She half rose, by a glance inviting Pierre, who sat opposite, to listen to what was coming, and turninge to her mother: |
| — Мама! — прозвучал по всему столу ее детски-грудной голос. | “Mamma!” rang out the clear contralto notes of her childish voice, audible the whole length of the table. |
| — Что тебе! — спросила графиня испуганно, но, по лицу дочери увидев, что это была шалость, строго замахала ей рукой, делая угрожающий и отрицательный жест головой.Разговор притих. | “What is it?” asked the countess, startled; but seeing by her daughter’s face that it was only mischief, she shook a finger at her sternly with a threatening and forbidding movement of her head. The conversation was hushed. |
| — Мама! какое пирожное будет? — еще решительнее, не срываясь, прозвучал голосок Наташи. | “Mamma! What sweets are we going to have?” and Natasha’s voice sounded still more firm and resolute. |
| Графиня хотела хмуриться, но не могла. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем. | The countess tried to frown, but could not. Marya Dmitrievna shook her fat finger. |
| — Казак! — проговорила она с угрозой. | “Cossack!” she said threateningly. |
| Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку. | Most of the guests, uncertain how to regard this sally, looked at the elders. |
| — Вот я тебя! — сказала графиня. | “You had better take care!” said the countess. |
| — Мама! что пирожное будет? — закричала Наташа уже смело и капризно-весело, вперед уверенная, что выходка ее будет принята хорошо. | “Mamma! What sweets are we going to have?” Natasha again cried boldly, with saucy gaiety, confident that her prank would be taken in good part. |
| Соня и толстый Петя прятались от смеха. | Sonya and fat little Petya doubled up with laughter. |
| — Вот и спросила, — прошептала Наташа маленькому брату и Пьеру, на которого она опять взглянула. | “You see! I have asked,” whispered Natasha to her little brother and to Pierre, glancing at him again. |
| — Мороженое, только тебе не дадут, — сказала Марья Дмитриевна. | “Ice pudding, but you won’t get any,” said Marya Dmitrievna. |
| Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны. | Natasha saw there was nothing to be afraid of and so she braved even Marya Dmitrievna. |
| — Марья Дмитриевна! какое мороженое? Я сливочное не люблю. | “Marya Dmitrievna! What kind of ice pudding? I don’t like ice cream.” |
| — Морковное. | “Carrot ices.” |
| — Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? — почти кричала она. — Я хочу знать! | “No! What kind, Marya Dmitrievna? What kind?” she almost screamed; “I want to know!” |
| Марья Дмитриевна и графиня засмеялись, и за ними все гости. Все смеялись не ответу Марьи Дмитриевны, по непостижимой смелости и ловкости этой девочки, умевшей и смевшей так обращаться с Марьей Дмитриевной. | Marya Dmitrievna and the countess burst out laughing, and all the guests joined in. Everyone laughed, not at Marya Dmitrievna’s answer but at the incredible boldness and smartness of this little girl who had dared to treat Marya Dmitrievna in this fashion. |
| Наташа отстала только тогда, когда ей сказали, что будет ананасное. Перед мороженым подали шампанское. Опять заиграла музыка, граф поцеловался с графинюшкою, и гости, вставая, поздравляли графиню, через стол чокались с графом, детьми и друг с другом. Опять забегали официанты, загремели стулья, и в том же порядке, но с более красными лицами, гости вернулись в гостиную и кабинет графа. | Natasha only desisted when she had been told that there would be pineapple ice. Before the ices, champagne was served round. The band again struck up, the count and countess kissed, and the guests, leaving their seats, went up to “congratulate” the countess, and reached across the table to clink glasses with the count, with the children, and with one another. Again the footmen rushed about, chairs scraped, and in the same order in which they had entered but with redder faces, the guests returned to the drawing room and to the count’s study. |
| XVII | CHAPTER XX |
| Раздвинули бостонные столы, составились партии, и гости графа разместились в двух гостиных, диванной и библиотеке. | The card tables were drawn out, sets made up for boston, and the count’s visitors settled themselves, some in the two drawing rooms, some in the sitting room, some in the library. |
| Граф, распустив карты веером, с трудом удерживался от привычки послеобеденного сна и всему смеялся. Молодежь, подстрекаемая графиней, собралась около клавикорд и арфы. Жюли первая, по просьбе всех, сыграла на арфе пиеску с вариациями и вместе с другими девицами стала просить Наташу и Николая, известных своею музыкальностью, спеть что-нибудь. Наташа, к которой обратились, как в большой, была, видимо, этим очень горда, но вместе с тем и робела. | The count, holding his cards fanwise, kept himself with difficulty from dropping into his usual after-dinner nap, and laughed at everything. The young people, at the countess’ instigation, gathered round the clavichord and harp. Julie by general request played first. After she had played a little air with variations on the harp, she joined the other young ladies in begging Natasha and Nicholas, who were noted for their musical talent, to sing something. Natasha, who was treated as though she were grown up, was evidently very proud of this but at the same time felt shy. |
| — Что будем петь? — спросила она. | “What shall we sing?” she said. |
| — «Ключ», — отвечал Николай. | “‘The Brook,’” suggested Nicholas. |
| — Ну, давайте скорее. Борис, идите сюда, — сказала Наташа. — А где же Соня? | “Well, then,let’s be quick. Boris, come here,” said Natasha. “But where is Sonya?” |
| Она оглянулась и, увидав, что ее друга нет в комнате, побежала за ней. | She looked round and seeing that her friend was not in the room ran to look for her. |
| Вбежав в Сонину комнату и не найдя там своей подруги, Наташа пробежала в детскую — и там не было Сони. Наташа поняла, что Соня была в коридоре на сундуке. Сундук в коридоре был место печалей женского молодого поколения дома Ростовых. Действительно, Соня в своем воздушном розовом платьице, приминая его, лежала ничком на грязной полосатой няниной перине, на сундуке и, закрыв лицо пальчиками, навзрыд плакала, подрагивая своими оголенными плечиками. Лицо Наташи, оживленное, целый день именинное, вдруг изменилось: глаза ее остановились, потом содрогнулась ее широкая шея, углы губ опустились. | Running into Sonya’s room and not finding her there, Natasha ran to the nursery, but Sonya was not there either. Natasha concluded that she must be on the chest in the passage. The chest in the passage was the place of mourning for the younger female generation in the Rostov household. And there in fact was Sonya lying face downward on Nurse’s dirty feather bed on the top of the chest, crumpling her gauzy pink dress under her, hiding her face with her slender fingers, and sobbing so convulsively that her bare little shoulders shook. Natasha’s face, which had been so radiantly happy all that saint’s day, suddenly changed: her eyes became fixed, and then a shiver passed down her broad neck and the corners of her mouth drooped. |
| — Соня! что ты?.. Что, что с тобой? У-у-у!.. | “Sonya! What is it? What is the matter?… Oo… Oo… Oo…!” |
| И Наташа, распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребенок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала. Соня хотела поднять голову, хотела отвечать, но не могла и еще больше спряталась. Наташа плакала, присев на синей перине и обнимая друга. Собравшись с силами, Соня приподнялась, начала утирать слезы и рассказывать. | And Natasha’s large mouth widened, making her look quite ugly, and she began to wail like a baby without knowing why, except that Sonya was crying. Sonya tried to lift her head to answer but could not, and hid her face still deeper in the bed. Natasha wept, sitting on the blue-striped feather bed and hugging her friend. With an effort Sonya sat up and began wiping her eyes and explaining. |
| — Николенька едет через неделю, его… бумага… вышла… он сам мне сказал… Да я бы все не плакала (она показала бумажку, которую держала в руке: то были стихи, написанные Николаем)… я бы все не плакала, но ты не можешь… никто не может понять… какая у него душа. | “Nicholas is going away in a week’s time, his… papers… have come… he told me himself… but still I should not cry,” and she showed a paper she held in her hand – with the verses Nicholas had written, “still, I should not cry, but you can’t… no one can understand… what a soul he has!” |
| И она опять принялась плакать о том, что душа его была так хороша. | And she began to cry again because he had such a noble soul. |
| — Тебе хорошо… я не завидую… я тебя люблю, и Бориса тоже, — говорила она, собравшись немного с силами, — он милый… для вас нет препятствий. А Николай мне cousin… надобно… сам митрополит… и то нельзя. И потом, ежели маменьке (Соня графиню и считала и называла матерью)… она скажет, что я порчу карьеру Николая, у меня нет сердца, что я неблагодарная, а право… вот ей-богу (она перекрестилась)… я так люблю и ее и всех вас, только Вера одна… За что? Что я ей сделала? Я так благодарна вам, что рада бы всем пожертвовать, да мне нечем… | “It’s all very well for you… I am not envious… I love you and Boris also,” she went on, gaining a little strength; “he is nice… there are no difficulties in your way…. But Nicholas is my cousin… one would have to… the Metropolitan himself… and even then it can’t be done. And besides, if she tells Mamma” (Sonya looked upon the countess as her mother and called her so) “that I am spoiling Nicholas’ career and am heartless and ungrateful, while truly… God is my witness,” and she made the sign of the cross, “I love her so much, and all of you, only Vera… And what for? What have I done to her? I am so grateful to you that I would willingly sacrifice everything, only I have nothing….” |
| Соня не могла больше говорить и опять спрятала голову в руках и перине. Наташа начинала успокоиваться, но по лицу ее видно было, что она понимала всю важность горя своего друга. | Sonya could not continue, and again hid her face in her hands and in the feather bed. Natasha began consoling her, but her face showed that she understood all the gravity of her friend’s trouble. |
| — Соня! — сказала она вдруг, как будто догадавшись о настоящей причине огорчения кузины. — Верно, Вера с тобой говорила после обеда? Да? | “Sonya,” she suddenly exclaimed, as if she had guessed the true reason of her friend’s sorrow, “I’m sure Vera has said something to you since dinner? Hasn’t she?” |
| — Да, эти стихи сам Николай написал, а я списала еще другие; она и нашла их у меня на столе и сказала, что покажет их маменьке, и еще говорила, что я неблагодарная, что маменька никогда не позволит ему жениться на мне, а он женится на Жюли. Ты видишь, как он с ней целый день… Наташа! За что?.. | “Yes, these verses Nicholas wrote himself and I copied some others, and she found them on my table and said she’d show them to Mamma, and that I was ungrateful, and that Mamma would never allow him to marry me, but that he’ll marry Julie. You see how he’s been with her all day… Natasha, what have I done to deserve it?…” |
| И опять она заплакала горче прежнего. Наташа приподняла ее, обняла и, улыбаясь сквозь слезы, стала ее успокоивать.— Соня, ты не верь ей, душенька, не верь. Помнишь, как мы все втроем говорили с Николенькой в диванной; помнишь, после ужина? Ведь мы все решили, как будет. Я уже не помню как, но помнишь, как было все хорошо и все можно. Вот дяденьки Шиншина брат женат же на двоюродной сестре, а мы ведь троюродные. И Борис говорил, что это очень можно. Ты знаешь, я ему все сказала. А он такой умный и такой хороший, — говорила Наташа… — ты, Соня, не плачь, голубчик милый, душенька, Соня. — И она целовала ее смеясь. — Вера злая, Бог с ней! А все будет хорошо, и маменьке она не скажет; Николенька сам скажет, и он и не думал об Жюли. | And again she began to sob, more bitterly than before. Natasha lifted her up, hugged her, and, smiling through her tears, began comforting her. “Sonya, don’t believe her, darling! Don’t believe her! Do you remember how we and Nicholas, all three of us, talked in the sitting room after supper? Why, we settled how everything was to be. I don’t quite remember how, but don’t you remember that it could all be arranged and how nice it all was? There’s Uncle Shinshin’s brother has married his first cousin. And we are only second cousins, you know. And Boris says it is quite possible. You know I have told him all about it. And he is so clever and so good!” said Natasha. “Don’t you cry, Sonya, dear love, darling Sonya!” and she kissed her and laughed. “Vera’s spiteful; never mind her! And all will come right and she won’t say anything to Mamma. Nicholas will tell her himself, and he doesn’t care at all for Julie.” |
| И она целовала ее в голову. Соня приподнялась, и котеночек оживился, глазки заблистали, и он готов был, казалось, вот-вот взмахнуть хвостом, вспрыгнуть на мягкие лапки и опять заиграть с клубком, как ему и было прилично. | Natasha kissed her on the hair. Sonya sat up. The little kitten brightened, its eyes shone, and it seemed ready to lift itse tail, jump down on its soft paws, and begin playing with the ball of worsted as a kitten should. |
| — Ты думаешь? Право? Ей-богу? — сказала она, быстро оправляя платье и прическу. | “Do you think so?… Really? Truly?” she said, quickly smoothing her frock and hair. |
| — Право! ей-богу! — отвечала Наташа, оправляя своему другу под косой выбившуюся прядь жестких волос. | “Really, truly!” answered Natasha, pushing in a crisp lock that had strayed from under her friend’s plaits. |
| И они обе засмеялись. | Both laughed. |
| — Ну, пойдем петь «Ключ». | “Well, let’s go and sing ‘The Brook.’” |
| — Пойдем. | “Come along!” |
| — А знаешь, этотe толстый Пьер, что против меня сидел, такой смешной! — сказала вдруг Наташа, останавливаясь. | “Do you know, that fat Pierre who sat opposite me is so funny!” said Natasha, stopping suddenly. |
| — Мне очень весело! | “I feel so happy!” |
| И Наташа побежала по коридору. | And she set off at a run along the passage. |
| Соня, отряхнув пух и спрятав стихи за пазуху, к шейке с выступавшими костями груди, легкими, веселыми шагами, с раскрасневшимся лицом, побежала вслед за Наташей по коридору в диванную. По просьбе гостей молодые люди спели квартет «Ключ», который всем очень понравился; потом Николай спел вновь выученную им песню: | Sonya, shaking off some down which clung to her and tucking away the verses in the bosom of her dress close to her bony little chest, ran after Natasha down the passage into the sitting room with flushed face and light, joyous steps. At the visitors’ request the young people sang the quartette, “The Brook,” with which everyone was delighted. Then Nicholas sang a song he had just learned: |
| В приятну ночь, при лунном свете, Представить счастливо себе, Что некто есть еще на свете, Кто думает и о тебе! Что и она, рукой прекрасной По арфе золотой бродя, Своей гармониею страстной Зовет к себе, зовет тебя! Еще день, два, и рай настанет… Но ах! твой друг не доживет! | At nighttime in the moon’s fair glow How sweet, as fancies wander free, To feel that in this world there’s one Who still is thinking but of thee! That while her fingers touch the harp Wafting sweet music music the lea, It is for thee thus swells her heart, Sighing its message out to thee… A day or two, then bliss unspoilt, But oh! till then I cannot live!… |
| И он не допел еще последних слов, когда в зале молодежь приготовилась к танцам, а на хорах застучали ногами и закашляли музыканты. | He had not finished the last verse before the young people began to get ready to dance in the large hall, and the sound of the feet and the coughing of the musicians were heard from the gallery. |
| Пьер сидел в гостиной, где Шиншин, как с приезжим из-за границы, завел с ним скучный для Пьера политический разговор, к которому присоединились и другие. Когда заиграла музыка, Наташа вошла в гостиную и, подойдя прямо к Пьеру, смеясь глазами и краснея, сказала: | Pierre was sitting in the drawing-room where Shinshin had engaged him, as a man recently returned from abroad, in a political conversation in which several others joined but which bored Pierre. When the music began Natasha came in and walking straight up to Pierre said, laughing and blushing: |
| — Мама велела вас просить танцевать. | “Mamma told me to ask you to join the dancers.” |
| — Я боюсь спутать фигуры, — сказал Пьер, — но ежели вы хотите быть моим учителем… | “I am afraid of mixing the figures,” Pierre replied; “but if you will be my teacher…” |
| И он подал свою толстую руку, низко опуская ее, тоненькой девочке. | And lowering his big arm he offered it to the slender little girl. |
| Пока расстанавливались пары и строили музыканты, Пьер сел с своей маленькой дамой. Наташа была совершенно счастлива: она танцевала с большим, с приехавшим из-за границы. Она сидела на виду у всех и разговаривала с ним, как большая. У нее в руке был веер, который ей дала подержать одна барышня. И, приняв самую светскую позу (Бог знает, где и когда она этому научилась), она, обмахиваясь веером и улыбаясь через веер, говорила с своим кавалером. | While the couples were arranging themselves and the musicians tuning up, Pierre sat down with his little partner. Natasha was perfectly happy; she was dancing with a grown-up man, who had been abroad. She was sitting in a conspicuous place and talking to him like a grown-up lady. She had a fan in her hand that one of the ladies had given her to hold. Assuming quite the pose of a society woman (heaven knows when and where she had learned it) she talked with her partner, fanning herself and smiling over the fan. |
| — Какова? какова? Смотрите, смотрите, — сказала старая графиня, проходя через залу и указывая на Наташу. | “Dear, dear! Just look at her!” exclaimed the countess as she crossed the ballroom, pointing to Natasha. |
| Наташа покраснела и засмеялась. | Natasha blushed and laughed. |
| — Ну, что вы, мама? Ну, что вам за охота? Что ж тут удивительного? | “Well, really, Mamma! Why should you? What is there to be surprised at?” |
| В середине третьего экосеза зашевелились стулья в гостиной, где играли граф и Марья Дмитриевна, и бо́льшая часть почетных гостей и старички, потягиваясь после долгого сидения и укладывая в карманы бумажники и кошельки, выходили в двери залы. Впереди шла Марья Дмитриевна с графом — оба с веселыми лицами. Граф с шутливою вежливостью, как-то по-балетному, подал округленную руку Марье Дмитриевне. Он выпрямился, и лицо его озарилось особенною молодецки-хитрою улыбкой, и как только дотанцевали последнюю фигуру экосеза, он ударил в ладоши музыкантам и закричал на хоры, обращаясь к первой скрипке: | In the midst of the third ecossaise there was a clatter of chairs being pushed back in the sitting room where the count and Marya Dmitrievna had been playing cards with the majority of the more distinguished and older visitors. They now, stretching themselves after sitting so long, and replacing their purses and pocketbooks, entered the ballroom. First came Marya Dmitrievna and the count, both with merry countenances. The count, with playful ceremony somewhat in ballet style, offered his bent arm to Marya Dmitrievna. He drew himself up, a smile of debonair gallantry lit up his face and as soon as the last figure of the ecossaise was ended, he clapped his hands to the musicians and shouted up to their gallery, addressing the first violin: |
| — Семен! Данилу Купора знаешь? | “Semen! Do you know the Daniel Cooper?” |
| Это был любимый танец графа, танцованный им еще в молодости. (Данило Купор была собственно одна фигура англеза). | This was the count’s favorite dance, which he had danced in his youth. (Strictly speaking, Daniel Cooper was one figure of the anglaise.) |
| — Смотрите на папа́, — закричала на всю залу Наташа (совершенно забыв, что она танцует с большим), пригибая к коленам свою кудрявую головку и заливаясь своим звонким смехом по всей зале. | “Look at Papa!” shouted Natasha to the whole company, and quite forgetting that she was dancing with a grown-up partner she bent her curly head to her knees and made the whole room ring with her laughter. |
| Действительно, всё, что только было в зале, с улыбкою радости смотрело на веселого старичка, который рядом с своею сановитою дамой, Марьей Дмитриевной, бывшей выше его ростом, округлял руки, в такт потряхивая ими, расправлял плечи, вывертывал ноги, слегка притопывая, и все более и более распускавшеюся улыбкой на своем круглом лице приготовлял зрителей к тому, что будет. Как только заслышались веселые, вызывающие звуки Данилы Купора, похожие на развеселого трепачка, все двери залы вдруг заставились с одной стороны мужскими, с другой — женскими улыбающимися лицами дворовых, вышедших посмотреть на веселящегося барина. | And indeed everybody in the room looked with a smile of pleasure at the jovial old gentleman, who standing beside his tall and stout partner, Marya Dmitrievna, curved his arms, beat time, straightened his shoulders, turned out his toes, tapped gently with his foot, and, by a smile that broadened his round face more and more, prepared the onlookers for what was to follow. As soon as the provocatively gay strains of Daniel Cooper (somewhat resembling those of a merry peasant dance) began to sound, all the doorways of the ballroom were suddenly filled by the domestic serfs – the men on one side and the women on the other – who with beaming faces had come to see their master making merry. |
| — Батюшка-то наш! Орел! — проговорила громко няня из одной двери. | “Just look at the master! A regular eagle he is!” loudly remarked the nurse, as she stood in one of the doorways. |
| Граф танцевал хорошо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хотела хорошо танцевать. Ее огромное тело стояло прямо, с опущенными вниз мощными руками (она передала ридикюль графине); только одно строгое, но красивое лицо ее танцевало. Что выражалось во всей круглой фигуре графа, у Марьи Дмитриевны выражалось лишь в более и более улыбающемся лице и вздергивающемся носе. Но зато, ежели граф, все более и более расходясь, пленял зрителей неожиданностью ловких вывертов и легких прыжков своих мягких ног, Марья Дмитриевна малейшим усердием при движении плеч или округлении рук в поворотах и притоптываньях производила не меньшее впечатление по заслуге, которую ценил всякий при ее тучности и всегдашней суровости. Пляска оживлялась все более и более. Визави не могли ни на минуту обратить на себя внимание и даже не старались о том. Все было занято графом и Марьею Дмитриевной. Наташа дергала за рукава и платье всех присутствовавших, которые и без того не спускали глаз с танцующих, и требовала, чтобы смотрели на папеньку. Граф в промежутках танца тяжело переводил дух, махал и кричал музыкантам, чтоб они играли скорее. Скорее, скорее и скорее, лише, лише и лише развертывался граф, то на цыпочках, то на каблуках носясь вокруг Марьи Дмитриевны, и, наконец, повернув свою даму к ее месту, сделал последнее па, подняв сзади кверху свою мягкую ногу, склонив вспотевшую голову с улыбающимся лицом и округло размахнув правою рукою среди грохота рукоплесканий и хохота, особенно Наташи. Оба танцора остановились, тяжело переводя дыхание и утираясь батистовыми платками. | The count danced well and knew it. But his partner could not and did not want to dance well. Her enormous figure stood erect, her powerful arms hanging down (she had handed her reticule to the countess), and only her stern but handsome face really joined in the dance. What was expressed by the whole of the count’s plump figure, in Marya Dmitrievna found expression only in her more and more beaming face and quivering nose. But if the count, getting more and more into the swing of it, charmed the spectators by the unexpectedness of his adroit maneuvers and the agility with which he capered about on his light feet, Marya Dmitrievna produced no less impression by slight exertions – the least effort to move her shoulders or bend her arms when turning, or stamp her foot – which everyone appreciated in view of her size and habitual severity. The dance grew livelier and livelier. The other couples could not attract a moment’s attention to their own evolutions and did not even try to do so. All were watching the count and Marya Dmitrievna. Natasha kept pulling everyone by sleeve or dress, urging them to “look at Papa!” though as it was they never took their eyes off the couple. In the intervals of the dance the count, breathing deeply, waved and shouted to the musicians to play faster. Faster, faster, and faster; lightly, more lightly, and yet more lightly whirled the count, flying round Marya Dmitrievna, now on his toes, now on his heels; until, turning his partner round to her seat, he executed the final pas, raising his soft foot backwards, bowing his perspiring head, smiling and making a wide sweep with his arm, amid a thunder of applause and laughter led by Natasha. Both partners stood still, breathing heavily and wiping their faces with their cambric handkerchiefs. |
| — Вот как в наше время танцевали, ma chère 1 — сказал граф. | “That’s how we used to dance in our time, ma chere,” said the count. |
| — Ай да Данила Купор! — тяжело и продолжительно выпуская дух и засучивая рукава, сказала Марья Дмитриевна. | “That was a Daniel Cooper!” exclaimed Marya Dmitrievna, tucking up her sleeves and puffing heavily. |
| XVIII | CHAPTER XXI |
| В то время как у Ростовых танцевали в зале шестой англез под звуки от усталости фальшививших музыкантов и усталые официанты и повара готовили ужин, с графом Безуховым сделался шестой уже удар. Доктора объявили, что надежды к выздоровлению нет; больному дана была глухая исповедь и причастие; делали приготовления для соборования, и в доме была суетня и тревога ожидания, обыкновенные в такие минуты. Вне дома, за воротами, толпились, скрываясь от подъезжающих экипажей, гробовщики, ожидая богатого заказа на похороны графа. Главнокомандующий Москвы, который беспрестанно присылал адъютантов узнавать о положении графа, в этот вечер сам приезжал проститься с знаменитым екатерининским вельможей, графом Безуховым. | While in the Rostovs’ ballroom the sixth anglaise was being danced, to a tune in which the weary musicians blundered, and while tired footmen and cooks were getting the supper, Count Bezukhov had a sixth stroke. The doctors pronounced recovery impossible. After a mute confession, communion was administered to the dying man, preparations made for the sacrament of unction, and in his house there was the bustle and thrill of suspense usual at such moments. Outside the house, beyond the gates, a group of undertakers, who hid whenever a carriage drove up, waited in expectation of an important order for an expensive funeral. The Military Governor of Moscow, who had been assiduous in sending aides-de-camp to inquire after the count’s health, came himself that evening to bid a last farewell to the celebrated grandee of Catherine’s court, Count Bezukhov. |
| Великолепная приемная комната была полна. Все почтительно встали, когда главнокомандующий, пробыв около получаса наедине с больным, вышел оттуда, слегка отвечая на поклоны и стараясь как можно скорее пройти мимо устремленных на него взглядов докторов, духовных лиц и родственников. Князь Василий, похудевший и побледневший за эти дни, провожал главнокомандующего и что-то несколько раз тихо повторил ему. | The magnificent reception room was crowded. Everyone stood up respectfully when the Military Governor, having stayed about half an hour alone with the dying man, passed out, slightly acknowledging their bows and trying to escape as quickly as from the glances fixed on him by the doctors, clergy, and relatives of the family. Prince Vasili, who had grown thinner and paler during the last few days, escorted him to the door, repeating something to him several times in low tones. |
| Проводив главнокомандующего, князь Василий сел в зале один на стул, закинув высоко ногу на ногу, на коленку упирая локоть и рукою закрыв глаза. Посидев так несколько времени, он встал и непривычно поспешными шагами, оглядываясь кругом испуганными глазами, пошел чрез длинный коридор на заднюю половину дома, к старшей княжне. | When the Military Governor had gone, Prince Vasili sat down all alone on a chair in the ballroom, crossing one leg high over the other, leaning his elbow on his knee and covering his face with his hand. After sitting so for a while he rose, and, looking about him with frightened eyes, went with unusually hurried steps down the long corridor leading to the back of the house, to the room of the eldest princess. |
| Находившиеся в слабо освещенной комнате неровным шепотом говорили между собой и каждый раз замолкали и полными вопроса и ожидания глазами оглядывались на дверь, которая вела в покои умирающего и издавала слабый звук, когда кто-нибудь выходил из нее или входил в нее. | Those who were in the dimly lit reception room spoke in nervous whispers, and, whenever anyone went into or came from the dying man’s room, grew silent and gazed with eyes full of curiosity or expectancy at his door, which creaked slightly when opened. |
| — Предел человеческий, — говорил старичок, духовное лицо, даме, подсевшей к нему и наивно слушавшей его, — предел положен, его же не прейдеши. | “The limits of human life… are fixed and may not be o’erpassed,” said an old priest to a lady who had taken a seat beside him and was listening naively to his words. |
| — Я думаю, не поздно ли соборовать? — прибавляя духовный титул, спрашивала дама, как будто не имея на этот счет никакого своего мнения. | “I wonder, is it not too late to administer unction?” asked the lady, adding the priest’s clerical title, as if she had no opinion of her own on the subject. |
| — Таинство, матушка, великое, — отвечало духовное лицо, проводя рукою по лысине, по которой пролегало несколько прядей зачесанных полуседых волос. | “Ah, madam, it is a great sacrament, “replied the priest, passing his hand over the thin grizzled strands of hair combed back across his bald head. |
| — Это кто же? сам главнокомандующий был? — спрашивали в другом конце комнаты. — Какой моложавый!.. | “Who was that? The Military Governor himself?” was being asked at the other side of the room. “How young-looking he is!” |
| — А седьмой десяток! Что́, говорят, граф-то не узнает уж? Хотели соборовать? | “Yes, and he is over sixty. I hear the count no longer recognizes anyone. They wished to administer the sacrament of unction.” |
| — Я одного знал: семь раз соборовался. | “I knew someone who received that sacrament seven times.” |
| Вторая княжна вышла из комнаты больного с заплаканными глазами и села подле доктора Лоррена, который в грациозной позе сидел под портретом Екатерины, облокотившись на стол. | The second princess had just come from the sickroom with her eyes red from weeping and sat down beside Dr. Lorrain, who was sitting in a graceful pose under a portrait of Catherine, leaning his elbow on a table. |
| — Très beau, — говорил доктор, отвечая на вопрос о погоде, — très beau, princesse, et puis, à Moscou on se croit à la campagne 1. | “Beautiful,” said the doctor in answer to a remark about the weather. “The weather is beautiful, Princess; and besides, in Moscow one feels as if one were in the country.” |
| — N’est-ce pas? 2 — сказала княжна, вздыхая. — Так можно ему пить? | “Yes, indeed,” replied the princess with a sigh. “So he may have something to drink?” |
| Лоррен задумался. | Lorrain considered. |
| — Он принял лекарство? | “Has he taken his medicine?” |
| — Да. | “Yes.” |
| Доктор посмотрел на брегет. | The doctor glanced at his watch. |
| — Возьмите стакан отварной воды и положите une pincée (он своими тонкими пальцами показал, что значит une pincée) de cremortartari… 3 | “Take a glass of boiled water and put a pinch of cream of tartar,” and he indicated with his delicate fingerse what he meant by a pinch. |
| — Не пило слушай, — говорил немец-доктор адъютанту, — чтопи с третий удар шивь оставался. | “Dere has neffer been a gase,” a German doctor was saying to an aide-de-camp, “dat one liffs after de sird stroke.” |
| — А какой свежий был мужчина! — говорил адъютант. — И кому пойдет это богатство? — прибавил он шепотом. | “And what a well-preserved man he was!” remarked the aide-de-camp. “And who will inherit his wealth?” he added in a whisper. |
| — Окотник найдутся, — улыбаясь, отвечал немец. | “It von’t go begging,” replied the German with a smile. |
| Все опять оглянулись на дверь: она скрипнула, и вторая княжна, сделав питье, показанное Лорреном, понесла его больному. Немец-доктор подошел к Лоррену. | Everyone again looked toward the door, which creaked as the second princess went in with the drink she had prepared according to Lorrain’s instructions. The German doctor went up to Lorrain. |
| — Еще, может, дотянется до завтрашнего утра? — спросил немец, дурно выговаривая по-французски. | “Do you think he can last till morning?” asked the German, addressing Lorrain in French which he pronounced badly. |
| Лоррен, поджав губы, строго и отрицательно помахал пальцем перед своим носом. | Lorrain, pursing up his lips, waved a severely negative finger before his nose. |
| — Сегодня ночью, не позже, — сказал он тихо, с приличною улыбкой самодовольства в том, что ясно умеет понимать и выражать положение больного, и отошел. | “Tonight, not later,” said he in a low voice, and he moved away with a decorous smile of self-satisfaction at being able clearly to understand and state the patient’s condition. |
| Между тем князь Василий отворил дверь в комнату княжны. В комнате было полутемно, только две лампадки горели перед образами, и хорошо пахло куреньем и цветами. Вся комната была уставлена мелкою мебелью шифоньерок, шкафчиков, столиков. Из-за ширм виднелись белые покрывала высокой пуховой кровати. Собачка залаяла. | Meanwhile Prince Vasili had opened the door into the princess’ room. In this room it was almost dark; only two tiny lamps were burning before the icons and there was a pleasant scent of flowers and burnt pastilles. The room was crowded with small pieces of furniture, whatnots, cupboards, and little tables. The quilt of a high, white feather bed was just visible behind a screen. A small dog began to bark. |
| — Ах, это вы, mon cousin? | “Ah, is it you, cousin?” |
| Она встала и оправила волосы, которые у нее всегда, даже и теперь, были так необыкновенно гладки, как будто они были сделаны из одного куска с головой и покрыты лаком. | She rose and smoothed her hair, which was as usual so extremely smooth that it seemed to be made of one piece with her head and covered with varnish. |
| — Что, случилось что-нибудь? — спросила она. — Я уже так напугалась. | “Has anything happened?” she asked. “I am so terrified.” |
| — Ничего, все то же; я только пришел поговорить с тобой, Катишь, о деле, — проговорил князь, устало садясь на кресло, с которого она встала. — Как ты нагрела, однако, — сказал он, — ну, садись сюда, causons 4. | “No, there is no change. I only came to have a talk about business, Catiche,”* muttered the prince, seating himself wearily on the chair she had just vacated. “You have made the place warm, I must say,” he remarked. “Well, sit down: let’s have a talk.” |
| *Catherine. | |
| — Я думала, не случилось ли что? — сказала княжна и с своим неизменным, каменно-строгим выражением лица села против князя, готовясь слушать. | “I thought perhaps something had happened,” she said with her unchanging stonily severe expression; and, sitting down opposite the prince, she prepared to listen. |
| — Хотела уснуть, mon cousin, и не могу. | “I wished to get a nap, mon cousin, but I can’t.” |
| — Ну, что, моя милая? — сказал князь Василий, взяв руку княжны и пригибая ее по своей привычке книзу. | “Well, my dear?” said Prince Vasili, taking her hand and bending it downwards as was his habit. |
| Видно было, что это «ну, что» относилось ко многому такому, что, не называя, они понимали оба. | It was plain that this “well?” referred to much that they both understood without naming. |
| Княжна, с своею несообразно-длинною по ногам, сухою и прямою талией, прямо и бесстрастно смотрела на князя выпуклыми серыми глазами. Она покачала головой и, вздохнув, посмотрела на образа. Жест ее можно было объяснить и как выражение печали и преданности, и как выражение усталости и надежды на скорый отдых. Князь Василий объяснил этот жест как выражение усталости. | The princess, who had a straight, rigid body, abnormally long for her legs, looked directly at Prince Vasili with no sign of emotion in her prominent gray eyes. Then she shook her head and glanced up at the icons with a sigh. This might have been taken as an expression of sorrow and devotion, or of weariness and hope of resting before long. Prince Vasili understood it as an expression of weariness. |
| — А мне-то, — сказал он, — ты думаешь, легче? Je suis éreinté comme un cheval de poste; 5 а все-таки мне надо с тобой поговорить, Катишь, и очень серьезно. | “And I?” he said; “do you think it is easier for me? I am as worn out as a post horse, but still I must have a talk with you, Catiche, a very serious talk.” |
| Князь Василий замолчал, и щеки его начали нервически подергиваться то на одну, то на другую сторону, придавая его лицу неприятное выражение, какое никогда не показывалось на лице князя Василия, когда он бывал в гостиных. Глаза его тоже были не такие, как всегда: то они смотрели нагло-шутливо, то испуганно оглядывались. | Prince Vasili said no more and his cheeks began to twitch nervously, now on one side, now on the other, giving his face an unpleasant expression which was never to be seen on it in a drawing room. His eyes too seemed strange; at one moment they looked impudently sly and at the next glanced round in alarm. |
| Княжна, своими сухими, худыми руками придерживая на коленях собачку, внимательно смотрела в глаза князю Василию; но видно было, что она не прервет молчания вопросом, хотя бы ей пришлось молчать до утра. | The princess, holding her little dog on her lap with her thin bony hands, looked attentively into Prince Vasili’s eyes evidently resolved not to be the first to break silence, if she had to wait till morning. |
| — Вот видите ли, моя милая княжна и кузина, Катерина Семеновна, — продолжал князь Василий, видимо, не без внутренней борьбы приступая к продолжению своей речи, — в такие минуты, как теперь, обо всем надо подумать. Надо подумать о будущем, о вас… Я вас всех люблю, как своих детей, ты это знаешь… | “Well, you see, my dear princess and cousin, Catherine Semenovna,” continued Prince Vasili, returning to his theme, apparently not without an inner struggle; “at such a moment as this one must think of everything. One must think of the future, of all of you… I love you all, like children of my own, as you know.” |
| Княжна так же тускло и неподвижно смотрела на него. | The princess continued to look at him without moving, and with the same dull expression. |
| — Наконец надо подумать и о моем семействе, — сердито отталкивая от себя столик и не глядя на нее, продолжал князь Василий, — ты знаешь, Катишь, что вы, три сестры Мамонтовы, да еще моя жена, мы одни прямые наследники графа. Знаю, знаю, как тебе тяжело говорить и думать о таких вещах. И мне не легче; но, друг мой, мне шестой десяток, надо быть ко всему готовым. Ты знаешь ли, что я послал за Пьером и что граф, прямо указывая на его портрет, требовал его к себе? | “And then of course my family has also to be considered,” Prince Vasili went on, testily pushing away a little table without looking at her. “You know, Catiche, that we – you three sisters, Mamontov, and my wife – are the count’s only direct heirs. I know, I know how hard it is for you to talk or think of such matters. It is no easier for me; but, my dear, I am getting on for sixty and must be prepared for anything. Do you know I have sent for Pierre? The count,” pointing to his portrait, “definitely demanded that he should be called.” |
| Князь Василий вопросительно посмотрел на княжну, но не мог понять, соображала ли она то, что он ей сказал, или просто смотрела на него… | Prince Vasili looked questioningly at the princess, but could not make out whether she was considering what he had just said or whether she was simply looking at him. |
| — Я об одном не перестаю молить Бога, mon cousin, — отвечала она, — чтоб он помиловал его и дал бы его прекрасной душе спокойно покинуть эту… | “There is one thing I constantly pray God to grant, mon cousin,” she replied, “and it is that He would be merciful to him and would allow his noble soul peacefully to leave this…” |
| — Да, это так, — нетерпеливо продолжал князь Василий, потирая лысину и опять с злобой придвигая к себе отодвинутый столик, — но, наконец… наконец, дело в том, ты сама знаешь, что прошлою зимой граф написал завещание, по которому он все имение, помимо прямых наследников и нас, отдавал Пьеру. | “Yes, yes, of course,” interrupted Prince Vasili impatiently, rubbing his bald head and angrily pulling back toward him the little table that he had pushed away. “But… in short, the fact is… you know yourself that last winter the count made a will by which he left all his property, not to us his direct heirs, but to Pierre.” |
| — Мало ли он писал завещаний, — спокойно сказала княжна, — но Пьеру он не мог завещать! Пьер незаконный. | “He has made wills enough!” quietly remarked the princess. “But he cannot leave the estate to Pierre. Pierre is illegitimate.” |
| — Ma chère, — сказал вдруг князь Василий, прижав к себе столик, оживившись и начав говорить скорей, — но что, ежели письмо написано государю и граф просит усыновить Пьера? Понимаешь, по заслугам графа его просьба будет уважена… | “But, my dear,” said Prince Vasili suddenly, clutching the little table and becoming more animated and talking more rapidly: “what if a letter has been written to the Emperor in which the count asks for Pierre’s legitimation? Do you understand that in consideration of the count’s services, his request would be granted?…” |
| Княжна улыбнулась, как улыбаются люди, которые думают, что знают дело больше, чем те, с кем разговаривают. | The princess smiled as people do who think they know more about the subject under discussion than those they are talking with. |
| — Я тебе скажу больше, — продолжал князь Василий, хватая ее за руку, — письмо было написано, хотя и не отослано, и государь знал о нем. Вопрос только в том, уничтожено ли оно, или нет. Ежели нет, то как скоро все кончится, — князь Василий вздохнул, давая этим понять, что́ он разумел под словами все кончится, — и вскроют бумаги графа, завещание с письмом будет передано государю, и просьба его, наверно, будет уважена. Пьер, как законный сын, получит все. | “I can tell you more,” continued Prince Vasili, seizing her hand, “that letter was written, though it was not sent, and the Emperor knew of it. The only question is, has it been destroyed or not? If not, then as soon as all is over,” and Prince Vasili sighed to intimate what he meant by the words all is over, “and the count’s papers are opened, the will and letter will be delivered to the Emperor, and the petition will certainly be granted. Pierre will get everything as the legitimate son.” |
| — А наша часть? — спросила княжна, иронически улыбаясь так, как будто все, но только не это, могло случиться. | “And our share?” asked the princess smiling ironically, as if anything might happen, only not that. |
| — Mais, ma pauvre Catiche, c’est clair comme le jour 6. Он один тогда законный наследник всего, а вы не получите ни вот этого. Ты должна знать, моя милая, были ли написаны завещание и письмо и уничтожены ли они. И ежели почему-нибудь они забыты, то ты должна знать, где они, и найти их, потому что… | “But, my poor Catiche, it is as clear as daylight! He will then be the legal heir to everything and you won’t get anything. You must know, my dear, whether the will and letter were written, and whether they have been destroyed or not. And if they have somehow been overlooked, you ought to know where they are, and must find them, because…” |
| — Этого только недоставало! — перебила его княжна, сардонически улыбаясь и не изменяя выражения глаз. — Я женщина; по-вашему, мы все глупы; но я настолько знаю, что незаконный сын не может наследовать… Un bâtard, — прибавила она, полагая этим переводом окончательно показать князю его неосновательность. | “What next?” the princess interrupted, smiling sardonically and not changing the expression of her eyes. “I am a woman, and you think we are all stupid; but I know this: an illegitimate son cannot inherit… un batard!”* she added, as if supposing that this translation of the word would effectively prove to Prince Vasili the invalidity of his contention. *A bastard. |
| — Как ты не понимаешь, наконец, Катишь! Ты так умна, как ты не понимаешь: ежели граф написал письмо государю, в котором просит его признать сына законным, — стало быть, Пьер уж будет не Пьер, а граф Безухов, и тогда он по завещанию получит все. И ежели завещание с письмом не уничтожены, то тебе, кроме утешения, что ты была добродетельна et tout ce gui s’en suit 7, ничего не останется. Это верно. | “Well, really, Catiche! Can’t you understand! You are so intelligent, how is it you don’t see that if the count has written a letter to the Emperor begging him to recognize Pierre as legitimate, it follows that Pierre will not be Pierre but will become Count Bezukhov, and will then inherit everything under the will? And if the will and letter are not destroyed, then you will have nothing but the consolation of having been dutiful et tout ce qui s’ensuit!* That’s certain.” |
| *And all that follows therefrom. | |
| — Я знаю, что завещание написано; но знаю тоже, что оно недействительно, и вы меня, кажется, считаете за совершенную дуру, mon cousin, — сказала княжна с тем выражением, с которым говорят женщины, полагающие, что они сказали нечто остроумное и оскорбительное. | “I know the will was made, but I also know that it is invalid; and you, mon cousin, seem to consider me a perfect fool,” said the princess with the expression women assume when they suppose they are saying something witty and stinging. |
| — Милая ты моя княжна Катерина Семеновна! — нетерпеливо заговорил князь Василий. — Я пришел к тебе не затем, чтобы пикироваться с тобой, а затем, чтобы, как с родной, хорошею, доброю, истинною родной, поговорить о твоих же интересах. Я тебе говорю десятый раз, что ежели письмо к государю и завещание в пользу Пьера есть в бумагах графа, то ты, моя голубушка, и с сестрами, не наследница. Ежели ты мне не веришь, то поверь людям знающим: я сейчас говорил с Дмитрием Онуфриичем (это был адвокат дома), он то же сказал. | “My dear Princess Catherine Semenovna,” began Prince Vasili impatiently, “I came here not to wrangle with you, but to talk about your interests as with a kinswoman, a good, kind, true relation. And I tell you for the tenth time that if the letter to the Emperor and the will in Pierre’s favor are among the count’s papers, then, my dear girl, you and your sisters are not heiresses! If you don’t believe me, then believe an expert. I have just been talking to Dmitri Onufrich” (the family solicitor) “and he says the same.” |
| Видимо, что-то вдруг изменилось в мыслях княжны; тонкие губы побледнели (глаза остались те же), и голос, в то время как она заговорила, прорывался такими раскатами, каких она, видимо, сама не ожидала. | At this a sudden change evidently took place in the princess’ ideas; her thin lips grew white, though her eyes did not change, and her voice when she began to speak passed through such transitions as she herself evidently did not expect. |
| — Это было бы хорошо, — сказала она. — Я ничего не хотела и не хочу. | “That would be a fine thing!” said she. “I never wanted anything and I don’t now.” |
| Она сбросила свою собачку с колен и оправила складки платья. | She pushed the little dog off her lap and smoothed her dress. |
| — Вот благодарность, вот признательность людям, которые всем пожертвовали для него, — сказала она. — Прекрасно! Очень хорошо! Мне ничего не нужно, князь. | “And this is gratitude – this is recognition for those who have sacrificed everything for his sake!” she cried. “It’s splendid! Fine! I don’t want anything, Prince.” |
| — Да, но ты не одна, у тебя сестры, — ответил князь Василий. | “Yes, but you are not the only one. There are your sisters…” replied Prince Vasili. |
| Но княжна не слушала его. | But the princess did not listen to him. |
| — Да, я это давно знала, но забыла, что, кроме низости, обмана, зависти, интриг, кроме неблагодарности, самой черной неблагодарности, я ничего не могла ожидать в этом доме… | “Yes, I knew it long ago but had forgotten. I knew that I could expect nothing but meanness, deceit, envy, intrigue, and ingratitude – the blackest ingratitude – in this house…” |
| — Знаешь ли ты или не знаешь, где это завещание? — спрашивал князь Василий еще с большим, чем прежде, подергиванием щек. | “Do you or do you not know where that will is?” insisted Prince Vasili, his cheeks twitching more than ever. |
| — Да, я была глупа, я еще верила в людей и любила их и жертвовала собой. А успевают только те, которые подлы и гадки. Я знаю, чьи это интриги. | “Yes, I was a fool! I still believed in people, loved them, and sacrificed myself. But only the base, the vile succeed! I know who has been intriguing!” |
| Княжна хотела встать, но князь удержал ее за руку. Княжна имела вид человека, вдруг разочаровавшегося во всем человеческом роде; она злобно смотрела на своего собеседника. | The princees wished to rise, but the prince held her by the hand. She had the air of one who has suddenly lost faith in the whole human race. She gave her companion an angry glance. |
| — Еще есть время, мой друг. Ты помни, Катишь, что все это сделалось нечаянно, в минуту гнева, болезни, и потом забыто. Наша обязанность, моя милая, исправить его ошибку, облегчить его последние минуты тем, чтобы не допустить его сделать этой несправедливости, не дать ему умереть в мыслях, что он сделал несчастными тех людей…
Akirill.com | “There is still time, my dear. You must remember, Catiche, that it was all done casually in a moment of anger, of illness, and was afterwards forgotten. Our duty, my dear, is to rectify his mistake, to ease his last moments by not letting him commit this injustice, and not to let him die feeling that he is rendering unhappy those who…” |
| — Тех людей, которые всем пожертвовали для него, — подхватила княжна, порываясь опять встать, но князь не пустил ее, — чего он никогда не умел ценить. Нет, mon cousin, — прибавила она со вздохом, — я буду помнить, что на этом свете нельзя ждать награды, что на этом свете нет ни чести, ни справедливости. На этом свете надо быть хитрою и злою. | “Who sacrificed everything for him,” chimed in the princess, who would again have risen had not the prince still held her fast, “though he never could appreciate it. No, mon cousin,” she added with a sigh, “I shall always remember that in this world one must expect no reward, that in this world there is neither honor nor justice. In this world one has to be cunning and cruel.” |
| — Ну, voyons 8, успокойся; я знаю твое прекрасное сердце. | “Now come, come! Be reasonable. I know your excellent heart.” |
| — Нет, у меня злое сердце. | “No, I have a wicked heart.” |
| — Я знаю твое сердце, — повторил князь, — ценю твою дружбу и желал бы, чтобы ты была обо мне того же мнения. Успокойся и parlons raison 9, пока есть время — может, сутки, может, час; расскажи мне все, что ты знаешь о завещании, и главное, где оно: ты должна знать. Мы теперь же возьмем его и покажем графу. Он, верно, забыл уже про него и захочет его уничтожить. Ты понимаешь, что мое одно желание — свято исполнить его волю; я затем только и приехал сюда. Я здесь только затем, чтобы помогать ему и вам. | “I know your heart,” repeated the prince. “I value your friendship and wish you to have as good an opinion of me. Don’t upset yourself, and let us talk sensibly while there is still time, be it a day or be it but an hour…. Tell me all you know about the will, and above all where it is. You must know. We will take it at once and show it to the count. He has, no doubt, forgotten it and will wish to destroy it. You understand that my sole desire is conscientiously to carry out his wishes; that is my only reason for being here. I came simply to help him and you.” |
| — Теперь я все поняла. Я знаю, чьи этоe интриги. Я знаю, — говорила княжна. | “Now I seee it all! I know who has been intriguing – I know!” cried the princess. |
| — Не в том дело, моя душа. | “That’s not the point, my dear.” |
| — Это ваша protégée, ваша милая Анна Михайловна, которую я не желала бы иметь горничной, эту мерзкую, гадкую женщину. | “It’s that protege of yours, that sweet Princess Drubetskaya, that Anna Mikhaylovna whom I would not take for a housemaid… the infamous, vile woman!” |
| — Ne perdons point de temps 10. | “Do not let us lose any time…” |
| — Ах, не говорите! Прошлую зиму она втерлась сюда и такие гадости, такие скверности наговорила графу на всех нас, особенно на Sophie, — я повторить не могу, — что граф сделался болен и две недели не хотел нас видеть. В это время, я знаю, что он написал эту гадкую, мерзкую бумагу; но я думала, что эта бумага ничего не значит. | “Ah, don’t talk to me! Last winter she wheedled herself in here and told the count such vile, disgraceful things about us, especially about Sophie – I can’t repeat them – that it made the count quite ill and he would not see us for a whole fortnight. I know it was then he wrote this vile, infamous paper, but I thought the thing was invalid.” |
| — Nous y voilà 11, отчего же ты прежде ничего не сказала мне? | “We’ve got to it at last – why did you not tell me about it sooner?” |
| — В мозаиковом портфеле, который он держит под подушкой. Теперь я знаю, — сказала княжна, не отвечая. — Да, ежели есть за мной грех, большой грех, то это ненависть к этой мерзавке, — почти прокричала княжна, совершенно изменившись. — И зачем она втирается сюда? Но я ей выскажу все, все. Придет время! | “It’s in the inlaid portfolio that he keeps under his pillow,” said the princess, ignoring his question. “Now I know! Yes; if I have a sin, a great sin, it is hatred of that vile woman!” almost shrieked the princess, now quite changed. “And what does she come worming herself in here for? But I will give her a piece of my mind. The time will come!” |
| XIX | CHAPTER XXII |
| В то время как такие разговоры происходили в приемной и в княжниной комнатах, карета с Пьером (за которым было послано) и с Анной Михайловной (которая нашла нужным ехать с ним) въезжала во двор графа Безухова. Когда колеса кареты мягко зазвучали по соломе, настланной под окнами, Анна Михайловна, обратившись к своему спутнику с утешительными словами, убедилась в том, что он спит в углу кареты, и разбудила его. Очнувшись, Пьер за Анной Михайловной вышел из кареты и тут только подумал о том свидании с умирающим отцом, которое его ожидало. Он заметил, что они подъехали не к парадному, а к заднему подъезду. В то время как он сходил с подножки, два человека в мещанской одежде торопливо отбежали от подъезда в тень стены. Приостановившись, Пьер разглядел в тени дома с обеих сторон еще несколько таких же людей. Но ни Анна Михайловна, ни лакей, ни кучер, которые не могли не видеть этих людей, не обратили на них внимания. Стало быть, это так нужно, решил сам с собой Пьер и прошел за Анною Михайловной. Анна Михайловна поспешными шагами шла вверх по слабо освещенной узкой каменной лестнице, подзывая отстававшего за ней Пьера, который, хотя и не понимал, для чего ему надо было вообще идти к графу, и еще меньше, зачем ему надо было идти по задней лестнице, но, судя по уверенности и поспешности Анны Михайловны, решил про себя, что это было необходимо нужно. На половине лестницы чуть не сбили их с ног какие-то люди с ведрами, которые, стуча сапогами, сбегали им навстречу. Люди эти прижались к стене, чтобы пропустить Пьера с Анною Михайловной, и не показали ни малейшего удивления при виде их. | While these conversations were going on in the reception room and the princess’ room, a carriage containing Pierre (who had been sent for) and Anna Mikhaylovna (who found it necessary to accompany him) was driving into the court of Count Bezukhov’s house. As the wheels rolled softly over the straw beneath the windows, Anna Mikhaylovna, having turned with words of comfort to her companion, realized that he was asleep in his corner and woke him up. Rousing himself, Pierre followed Anna Mikhaylovna out of the carriage, and only then began to think of the interview with his dying father which awaited him. He noticed that they had not come to the front entrance but to the back door. While he was getting down from the carriage steps two men, who looked like tradespeople, ran hurriedly from the entrance and hid in the shadow of the wall. Pausing for a moment, Pierre noticed several other men of the same kind hiding in the shadow of the house on both sides. But neither Anna Mikhaylovna nor the footman nor the coachman, who could not help seeing these people, took any notice of them. “It seems to be all right,” Pierre concluded, and followed Anna Mikhaylovna. She hurriedly ascended the narrow dimly lit stone staircase, calling to Pierre, who was lagging behind, to follow. Though he did not see why it was necessary for him to go to the count at all, still less why he had to go by the back stairs, yet judging by Anna Mikhaylovna’s air of assurance and haste, Pierre concluded that it was all absolutely necessary. Halfway up the stairs they were almost knocked over by some men who, carrying pails, came running downstairs, their boots clattering. These men pressed close to the wall to let Pierre and Anna Mikhaylovna pass and did not evince the least surprise at seeing them there. |
| — Здесь на половину княжон? — спросила Анна Михайловна одного из них. | “Is this the way to the princesses’ apartments?” asked Anna Mikhaylovna of one of them. |
| — Здесь, — отвечал лакей смелым, громким голосом, как будто теперь все уже было можно, — дверь налево, матушка. | “Yes,” replied a footman in a bold loud voice, as if anything were now permissible; “the door to the left, ma’am.” |
| — Может быть, граф не звал меня, — сказал Пьер в то время, как он вышел на площадку, — я пошел бы к себе. | “Perhaps the count did not ask for me,” said Pierre when he reached the landing. “I’d better go to my own room.” |
| Анна Михайловна остановилась, чтобы поравняться с Пьером. | Anna Mikhaylovna paused and waited for him to come up. |
| — Ah, mon ami! — сказала она с тем же жестом, как утром с сыном, дотрогиваясь до его руки, — croyez gué je souffre autant que vous, mais soyez homme 1. | “Ah, my friend!” she said, touching his arm as she had done her son’s when speaking to him that afternoon, “believe me I suffer no less than you do, but be a man!” |
| — Право, я пойду? — спросил Пьер, ласково чрез очки глядя на Анну Михайловну. | “But really, hadn’t I better go away?” he asked, looking kindly at her over his spectacles. |
| — Ah, mon ami, oubliez les torts qu’on a pu avoir envers vous, pensez que c’est votre père… peut-être à l’agonie. — Она вздохнула. — Je vous ai tout de suite aimé comme mon fils. Fiez-vous à moi, Pierre, Je n’oublierai pas vos intérêts 2. | “Ah, my dear friend! Forget the wrongs that may have been done you. Think that he is your father… perhaps in the agony of death.” She sighed. “I have loved you like a son from the first. Trust yourself to me, Pierre. I shall not forget your interests.” |
| Пьер ничего не понимал; опять ему еще сильнее показалось, что все это так должно быть, и он покорно последовал за Анною Михайловной, уже отворявшею дверь. | Pierre did not understand a word, but the conviction that all this had to be grew stronger, and he meekly followed Anna Mikhaylovna who was already opening a door. |
| Дверь выходила в переднюю заднего хода. В углу сидел старик слуга княжон и вязал чулок. Пьер никогда не был на этой половине, даже не предполагал существования таких покоев. Анна Михайловна спросила у обгонявшей их, с графином на подносе, девушки (назвав ее милою и голубушкой) о здоровье княжон и повлекла Пьера дальше по каменному коридору. Из коридора первая дверь налево вела в жилые комнаты княжон. Горничная, с графином, второпях (как и все делалось второпях в эту минуту в этом доме) не затворила двери, и Пьер с Анною Михайловной, проходя мимо, невольно заглянули в ту комнату, где, разговаривая, сидели близко друг от друга старшая княжна с князем Васильем. Увидав проходящих, князь Василий сделал неторопливое движение и откинулся назад; княжна вскочила и отчаянным жестом изо всей силы хлопнула дверью, затворяя ее. | This door led into a back anteroom. An old man, a servant of the princesses, sat in a corner knitting a stocking. Pierre had never been in this part of the house and did not even know of the existence of these rooms. Anna Mikhaylovna, addressing a maid who was hurrying past with a decanter on a tray as “my dear” and “my sweet,” asked about the princess’ health and then led Pierre along a stone passage. The first door on the left led into the princesses’ apartments. The maid with the decanter in her haste had not closed the door (everything in the house was done in haste at that time), and Pierre and Anna Mikhaylovna in passing instinctively glanced into the room, where Prince Vasili and the eldest princess were sitting close together talking. Seeing them pass, Prince Vasili drew back with obvious impatience, while the princess jumped up and with a gesture of desperation slammed the door with all her might. |
| Жест этот был так не похож: на всегдашнее спокойствие княжны, страх, выразившийся на лице князя Василья, был так несвойствен его важности, что Пьер, остановившись, вопросительно, через очки, посмотрел на свою руководительницу. Анна Михайловна не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула, как будто показывая, что всего этого она ожидала. | This action was so unlike her usual composure and the fear depicted on Prince Vasili’s face so out of keeping with his dignity that Pierre stopped and glanced inquiringly over his spectacles at his guide. Anna Mikhaylovna evinced no surprise, she only smiled faintly and sighed, as if to say that this was no more than she had expected. |
| — Soyez homme, mon ami, c’est moi qui veillerai à vos intérêts 3, — сказала она в ответ на его взгляд и еще скорее пошла по коридору. | “Be a man, my friend. I will look after your interests,” said she in reply to his look, and went still faster along the passage. |
| Пьер не понимал, в чем дело, и еще меньше, что значило veiller à vos intérêts 4, но он понимал, что все это так должно быть. Коридором они вышли в полуосвещенную залу, примыкавшую к приемной графа. Это была одна из тех холодных и роскошных комнат, которые знал Пьер с парадного крыльца. Но и в этой комнате, посередине, стояла пустая ванна и была пролита вода по ковру. Навстречу им вышли на цыпочках, не обращая на них внимания, слуга и причетник с кадилом. Они вошли в знакомую Пьеру приемную с двумя итальянскими окнами, выходом в зимний сад, с большим бюстом и во весь рост портретом Екатерины. Все те же люди, почти в тех же положениях, сидели, перешептываясь, в приемной. Все, смолкнув, оглянулись на вошедшую Анну Михайловну, с ее исплаканным, бледным лицом, и на толстого, большого Пьера, который, опустив голову, покорно следовал за нею. | Pierre could not make out what it was all about, and still less what “watching over his interests” meant, but he decided that all these things had to be. From the passage they went into a large, dimly lit room adjoining the count’s reception room. It was one of those sumptuous but cold apartments known to Pierre only from the front approach, but even in this room there now stood an empty bath, and water had been spilled on the carpet. They were met by a deacon with a censer and by a servant who passed out on tiptoe without heeding them. They went into the reception room familiar to Pierre, with two Italian windows opening into the conservatory, with its large bust and full length portrait of Catherine the Great. The same people were still sitting here in almost the same positions as before, whispering to one another. All became silent and turned to look at the pale tear-worn Anna Mikhaylovna as she entered, and at the big stout figure of Pierre who, hanging his head, meekly followed her. |
| На лице Анны Михайловны выразилось сознание того, что решительная минута наступила; она, с приемами деловой петербургской дамы, вошла в комнату, не отпуская от себя Пьера, еще смелее, чем утром. Она чувствовала, что так как она ведет за собою того, кого желал видеть умирающий, то прием ее был обеспечен. Быстрым взглядом оглядев всех бывших в комнате и заметив графова духовника, она, не то что согнувшись, но сделавшись вдруг меньше ростом, мелкою иноходью подплыла к духовнику и почтительно приняла благословение одного, потом другого духовного лица. | Anna Mikhaylovna’s face expressed a consciousness that the decisive moment had arrived. With the air of a practical Petersburg lady she now, keeping Pierre close beside her, entered the room even more boldly than that afternoon. She felt that as she brought with her the person the dying man wished to see, her own admission was assured. Casting a rapid glance at all those in the room and noticing the count’s confessor there, she glided up to him with a sort of amble, not exactly bowing yet seeming to grow suddenly smaller, and respectfully received the blessing first of one and then of another priest. |
| — Слава Богу, что успели, — сказала она духовному лицу, — мы все, родные, так боялись. Вот этот молодой человек — сын графа, — прибавила она тише. — Ужасная минута! | “God be thanked that you are in time,” said she to one of the priests; “all we relatives have been in such anxiety. This young man is the count’s son,” she added more softly. “What a terrible moment!” |
| Проговорив эти слова, она подошла к доктору. | Having said this she went up to the doctor. |
| — Cher docteur, — сказала она ему, — ce jeune homme est le fils du comte… y a-t-il de l’espoir? 5 | “Dear doctor,” said she, “this young man is the count’s son. Is there any hope?” |
| Доктор молча, быстрым движением возвел кверху глаза и плечи. Анна Михайловна точно таким же движением возвела плечи и глаза, почти закрыв их, вздохнула и отошла от доктора к Пьеру. Она особенно почтительно и нежно-грустно обратилась к Пьеру. | The doctor cast a rapid glance upwards and silently shrugged his shoulders. Anna Mikhaylovna with just the same movement raised her shoulders and eyes, almost closing the latter, sighed, and moved away from the doctor to Pierre. To him, in a particularly respectful and tenderly sad voice, she said: |
| — Ayez confiance en Sa miséricorde! 6 — сказала она ему, и указав ему диванчик, чтобы сесть подождать ее, сама неслышно направилась к двери, на которую все смотрели, и вслед за чуть слышным звуком этой двери скрылась за нею. | “Trust in His mercy!” and pointing out a small sofa for him to sit and wait for her, she went silently toward the door that everyone was watching and it creaked very slightly as she disappeared behind it. |
| Пьер, решившись во всем повиноваться своей руководительнице, направился к диванчику, который она ему указала. Как только Анна Михайловна скрылась, он заметил, что взгляды всех бывших в комнате больше чем с любопытством и с участием устремились на него. Он заметил, что все перешептывались, указывая на него глазами, как будто со страхом и даже с подобострастием. Ему оказывали уважение, какого прежде никогда не оказывали: неизвестная ему дама, которая говорила с духовными лицами, встала со своего места и предложила ему сесть, адъютант поднял уроненную Пьером перчатку и подал ему; доктора почтительно замолкли, когда он проходил мимо их, и посторонились, чтобы дать ему место. Пьер хотел сначала сесть на другое место, чтобы не стеснять даму, хотел сам поднять перчатку и обойти докторов, которые вовсе и не стояли на дороге; но он вдруг почувствовал, что это было бы неприлично, он почувствовал, что он в нынешнюю ночь есть лицо, которое обязано совершить какой-то страшный и ожидаемый всеми обряд, и что поэтому он должен был принимать от всех услуги. Он принял молча перчатку от адъютанта, сел на место дамы, положив свои большие руки на симметрично выставленные колени, в наивной позе египетской статуи, и решил про себя, что все это так именно должно быть и что ему в нынешний вечер, для того чтобы не потеряться и не наделать глупостей, не следует действовать по своим соображениям, а надобно предоставить себя вполне на волю тех, которые руководили им. | Pierre, having made up his mind to obey his monitress implicitly, moved toward the sofa she had indicated. As soon as Anna Mikhaylovna had disappeared he noticed that the eyes of all in the room turned to him with something more than curiosity and sympathy. He noticed that they whispered to one another, casting significant looks at him with a kind of awe and even servility. A deference such as he had never before received was shown him. A strange lady, the one who had been talking to the priests, rose and offered him her seat; an aide-de-camp picked up and returned a glove Pierre had dropped; the doctors became respectfully silent as he passed by, and moved to make way for him. At first Pierre wished to take another seat so as not to trouble the lady, and also to pick up the glove himself and to pass round the doctors who were not even in his way; but all at once he felt that this would not do, and that tonight he was a person obliged to perform some sort of awful rite which everyone expected of him, and that he was therefore bound to accept their services. He took the glove in silence from the aide-de-camp, and sat down in the lady’s chair, placing his huge hands symmetrically on his knees in the naive attitude of an Egyptian statue, and decided in his own mind that all was as it should be, and that in order not to lose his head and do foolish things he must not act on his own ideas tonight, but must yield himself up entirely to the will of those who were guiding him. |
| Не прошло и двух минут, как князь Василий, в своем кафтане с тремя звездами, величественно, высоко неся голову, вошел в комнату. Он казался похудевшим с утра; глаза его были больше обыкновенного, когда он оглянул комнату и увидал Пьера. Он подошел к нему, взял руку (чего он прежде никогда не делал) и потянул ее книзу, как будто он хотел испытать, крепко ли она держится. | Not two minutes had passed before Prince Vasili with head erect majestically entered the room. He was wearing his long coat with three stars on his breast. He seemed to have grown thinner since the morning; his eyes seemed larger than usual when he glanced round and noticed Pierre. He went up to him, took his hand (a thing he never used to do), and drew it downwards as if wishing to ascertain whether it was firmly fixed on. |
| — Courage, courage, mon ami. Il a demandé à vous voir. C’est bien… 7 — И он хотел идти. | “Courage, courage, my friend! He has asked to see you. That is well!” and he turned to go. |
| Но Пьер почел нужным спросить: | But Pierre thought it necessary to ask: |
| — Как здоровье… — Он замялся, не зная, прилично ли назвать умирающего графом; назвать же отцом ему было совестно. | “How is…” and hesitated, not knowing whether it would be proper to call the dying man “the count,” yet ashamed to call him “father.” |
| — Il a eu encore un coup, il y a une demi-heure. Еще был удар. Courage, mon ami… 8Пьер был в таком состоянии неясности мысли, что при слове «удар» ему представился удар какого-нибудь тела. Он, недоумевая, посмотрел на князя Василия и уже потом сообразил, что ударом называется болезнь. Князь Василий на ходу сказал несколько слов Лоррену и прошел в дверь на цыпочках. Он не умел ходить на цыпочках и неловко подпрыгивал всем телом. Вслед за ним прошла старшая княжна, потом прошли духовные лица и причетники, люди (прислуга) тоже прошли в дверь. За этою дверью послышалось передвижение, и, наконец, все с тем же бледным, но твердым в исполнении долга лицом, выбежала Анна Михайловна и, дотронувшись до руки Пьера, сказала: | “He had another stroke about half an hour ago. Courage, my friend…” Pierre’s mind was in such a confused state that the word “stroke” suggested to him a blow from something. He looked at Prince Vasili in perplexity, and only later grasped that a stroke was an attack of illness. Prince Vasili said something to Lorrain in passing and went through the door on tiptoe. He could not walk well on tiptoe and his whole body jerked at each step. The eldest princess followed him, and the priests and deacons and some servants also went in at the door. Through that door was heard a noise of things being moved about, and at last Anna Mikhaylovna, still with the same expression, pale but resolute in the discharge of duty, ran out and touching Pierre lightly on the arm said: |
| — La bonté divine est inépuisable. C’est la cérémonie de l’extrême onction qui va commencer. Venez 9. | “The divine mercy is inexhaustible! Unction is about to be administered. Come.” |
| Пьер прошел в дверь, ступая по мягкому ковру, и заметил, что и адъютант, и незнакомая дама, и еще кто-то из прислуги — все прошли за ним, как будто теперь уж не надо было спрашивать разрешения входить в эту комнату. | Pierre went in at the door, stepping on the soft carpet, and noticed that the strange lady, the aide-de-camp, and some of the servants, all followed him in, as if there were now no further need for permission to enter that room. |
| XX | CHAPTER XXIII |
| Пьер хорошо знал эту большую, разделенную колоннами и аркой комнату, всю обитую персидскими коврами. Часть комнаты за колоннами, где с одной стороны стояла высокая красного дерева кровать под шелковыми занавесами, а с другой — огромный киот с образами, была красно и ярко освещена, как бывают освещены церкви во время вечерней службы. Под освещенными ризами киота стояло длинное вольтеровское кресло, и на кресле, обложенном вверху снежно-белыми, не смятыми, видимо, только что перемененными подушками, укрытая до пояса ярко-зеленым одеялом, лежала знакомая Пьеру величественная фигура его отца, графа Безухова, с тою же седою гривой волос, напоминавших льва, над широким лбом и с теми же характерно-благородными крупными морщинами на красивом красно-желтом лице. Он лежал прямо под образами; обе толстые, большие руки его были выпростаны из-под одеяла и лежали на нем. В правую руку, лежавшую ладонью книзу, между большим и указательным пальцами вставлена была восковая свеча, которую, нагибаясь из-за кресла, придерживал в ней старый слуга. Над креслом стояли духовные лица в своих величественных блестящих одеждах, с выпростанными на них длинными волосами, с зажженными свечами в руках, и медленно-торжественно служили. Немного позади их стояли две младшие княжны, с платком в руках и у глаз, и впереди их старшая, Катишь, с злобным и решительным видом, ни на мгновение не спуская глаз с икон, как будто говорила всем, что не отвечает за себя, если оглянется. Анна Михайловна, с кроткою печалью и всепрощением на лице, и неизвестная дама стояли у двери. Князь Василий стоял с другой стороны двери, близко к креслу, за резным бархатным стулом, который он поворотил к себе спинкой, и, облокотив на нее левую руку со свечой, крестился правою, каждый раз поднимая глаза кверху, когда приставлял персты ко лбу. Лицо его выражало спокойную набожность и преданность воле Божией. «Ежели вы не понимаете этих чувств, то тем хуже для вас», — казалось, говорило его лицо. | Pierre well knew this large room divided by columns and an arch, its walls hung round with Persian carpets. The part of the room behind the columns, with a high silk-curtained mahogany bedstead on one side and on the other an immense case containing icons, was brightly illuminated with red light like a Russian church during evening service. Under the gleaming icons stood a long invalid chair, and in that chair on snowy-white smooth pillows, evidently freshly changed, Pierre saw – covered to the waist by a bright green quilt – the familiar, majestic figure of his father, Count Bezukhov, with that gray mane of hair above his broad forehead which reminded one of a lion, and the deep characteristically noble wrinkles of his handsome, ruddy face. He lay just under the icons; his large thick hands outside the quilt. Into the right hand, which was lying palm downwards, a wax taper had been thrust between forefinger and thumb, and an old servant, bending over from behind the chair, held it in position. By the chair stood the priests, their long hair falling over their magnificent glittering vestments, with lighted tapers in their hands, slowly and solemnly conducting the service. A little behind them stood the two younger princesses holding handkerchiefs to their eyes, and just in front of them their eldest sister, Catiche, with a vicious and determined look steadily fixed on the icons, as though declaring to all that she could not answer for herself should she glance round. Anna Mikhaylovna, with a meek, sorrowful, and all-forgiving expression on her face, stood by the door near the strange lady. Prince Vasili in front of the door, near the invalid chair, a wax taper in his left hand, was leaning his left arm on the carved back of a velvet chair he had turned round for the purpose, and was crossing himself with his right hand, turning his eyes upward each time he touched his forehead. His face wore a calm look of piety and resignation to the will of God. “If you do not understand these sentiments,” he seemed to be saying, “so much the worse for you!” |
| Сзади его стоял адъютант, доктора и мужская прислуга; как бы в церкви, мужчины и женщины разделились. Все молчало, крестилось, только слышны были церковное чтение, сдержанное, густое басовое пение и в минуту молчания перестановка ног и вздохи. Анна Михайловна, с тем значительным видом, который показывал, что она знает, что делает, перешла через всю комнату к Пьеру и подала ему свечу. Он зажег ее и, развлеченный наблюдениями над окружающими, стал креститься тою же рукой, в которой была свеча. | Behind him stood the aide-de-camp, the doctors, and the menservants; the men and women had separated as in church. All were silently crossing themselves, and the reading of the church service, the subdued chanting of deep bass voices, and in the intervals sighs and the shuffling of feet were the only sounds that could be heard. Anna Mikhaylovna, with an air of importance that showed that she felt she quite knew what she was about, went across the room to where Pierre was standing and gave him a taper. He lit it and, distracted by observing those around him, began crossing himself with the hand that held the taper. |
| Младшая, румяная и смешливая, княжна Софи, с родинкою, смотрела на него. Она улыбнулась, спрятала свое лицо в платок и долго не открывала его; но, посмотрев на Пьера, опять засмеялась. Она, видимо, чувствовала себя не в силах глядеть на него без смеха, но не могла удержаться, чтобы не смотреть на него, и во избежание искушений тихо перешла за колонну. В середине службы голоса духовенства вдруг замолкли; духовные лица шепотом сказали что-то друг другу; старый слуга, державший руку графа, поднялся и обратился к дамам. Анна Михайловна выступила вперед и, нагнувшись над больным, из-за спины пальцем поманила к себе Лоррена. Француз-доктор, — стоявший без зажженной свечи, прислонившись к колонне, в той почтительной позе иностранца, которая показывает, что, несмотря на различие веры, он понимает всю важность совершающегося обряда и даже одобряет его, — неслышными шагами человека во всей силе возраста подошел к больному, взял своими белыми тонкими пальцами его свободную руку с зеленого одеяла и, отвернувшись, стал щупать пульс и задумался. Больному дали чего-то выпить, зашевелились около него, потом опять расступились по местам, и богослужение возобновилось. Во время этого перерыва Пьер заметил, что князь Василий вышел из-за своей спинки стула и с тем же видом, который показывал, что он знает, что делает, и что тем хуже для других, ежели они не понимают его, не подошел к больному, а, пройдя мимо его, присоединился к старшей княжне и с нею вместе направился в глубь спальни, к высокой кровати под шелковыми занавесами. От кровати и князь и княжна оба скрылись в заднюю дверь, но перед концом службы один за другим возвратились на свои места. Пьер обратил на это обстоятельство не более внимания, как и на все другие, раз навсегда решив в своем уме, что все, что совершалось перед ним нынешний вечер, было так необходимо нужно.Звуки церковного пения прекратились, и послышался голос духовного лица, которое почтительно поздравляло больного с принятием таинства. Больной лежал все так же, безжизненно и неподвижно. Вокруг него все зашевелилось, послышались шаги и шепоты, из которых шепот Анны Михайловны выдавался резче всех. | Sophie, the rosy, laughter-loving, youngest princess with the mole, watched him. She smiled, hid her face in her handkerchief, and remained with it hidden for awhile; then looking up and seeing Pierre she again began to laugh. She evidently felt unable to look at him without laughing, but could not resist looking at him: so to be out of temptation she slipped quietly behind one of the columns. In the midst of the service the voices of the priests suddenly ceased, they whispered to one another, and the old servant who was holding the count’s hand got up and said something to the ladies. Anna Mikhaylovna stepped forward and, stooping over the dying man, beckoned to Lorrain from behind her back. The French doctor held no taper; he was leaning against one of the columns in a respectful attitude implying that he, a foreigner, in spite of all differences of faith, understood the full importance of the rite now being performed and even approved of it. He now approached the sick man with the noiseless step of one in full vigor of life, with his delicate white fingers raised from the green quilt the hand that was free, and turning sideways felt the pulse and reflected a moment. The sick man was given something to drink, there was a stir around him, then the people resumed their places and the service continued. During this interval Pierre noticed that Prince Vasili left the chair on which he had been leaning, and – with air which intimated that he knew what he was about and if others did not understand him it was so much the worse for them – did not go up to the dying man, but passed by him, joined the eldest princess, and moved with her to the side of the room where stood the high bedstead with its silken hangings. On leaving the bed both Prince Vasili and the princess passed out by a back door, but returned to their places one after the other before the service was concluded. Pierre paid no more attention to this occurrence than to the rest of what went on, having made up his mind once for all that what he saw happening around him that evening was in some way essential. The chanting of the service ceased, and the voice of the priest was heard respectfully congratulating the dying man on having received the sacrament. The dying man lay as lifeless and immovable as before. Around him everyone began to stir: steps were audible and whispers, among which Anna Mikhaylovna’s was the most distinct. |
| Пьер слышал, как она сказала: | Pierre heard her say: |
| — Непременно надо перенести на кровать, здесь никак нельзя будет… | “Certainly he must be moved onto the bed; here it will be impossible…” |
| Больного так обступили доктора, княжны и слуги, что Пьер уже не видал той красно-желтой головы с седою гривой, которая, несмотря на то, что он видел и другие лица, ни на мгновение не выходила у него из вида во все время службы. Пьер догадался по осторожному движению людей, обступивших кресло, что умирающею поднимали и переносили. | The sick man was so surrounded by doctors, princesses, and servants that Pierre could no longer see the reddish-yellow face with its gray mane – which, though he saw other faces as well, he had not lost sight of for a single moment during the whole service. He judged by the cautious movements of those who crowded round the invalid chair that they had lifted the dying man and were moving him. |
| — За мою руку держись, уронишь так, — послышался ему испуганный шепот одного из слуг, — снизу… еще один, — говорили голоса, и тяжелые дыхания и переступанья ногами людей стали торопливее, как будто тяжесть, которую они несли, была сверх сил их. | “Catch hold of my arm or you’ll drop him!” he heard one of the servants say in a frightened whisper. “Catch hold from underneath. Here!” exclaimed different voices; and the heavy breathing of the bearers and the shuffling of their feet grew more hurried, as if the weight they were carrying were too much for them. |
| Несущие, в числе которых была и Анна Михайловна, поравнялись с молодым человеком, и ему на мгновение из-за спин и затылков людей показалась высокая, жирная, открытая грудь, тучные плечи больного, приподнятые кверху людьми, державшими его под мышки, и седая курчавая львиная голова. Голова эта, с необычайно широким лбом и скулами, красивым чувственным ртом и величественным холодным взглядом, была не обезображена близостью смерти. Она была такая же, какою знал ее Пьер назад тому три месяца, когда граф отпускал его в Петербург. Но голова эта беспомощно покачивалась от неровных шагов несущих, и холодный, безучастный взгляд не знал, на чем остановиться. | As the bearers, among whom was Anna Mikhaylovna, passed the young man he caught a momentary glimpse between their heads and backs of the dying man’s high, stout, uncovered chest and powerful shoulders, raised by those who were holding him under the armpits, and of his gray, curly, leonine head. This head, with its remarkably broad brow and cheekbones, its handsome, sensual mouth, and its cold, majestic expression, was not disfigured by the approach of death. It was the same as Pierre remembered it three months before, when the count had sent him to Petersburg. But now this head was swaying helplessly with the uneven movements of the bearers, and the cold listless gaze fixed itself upon nothing. |
| Прошло несколько минут суетни около высокой кровати; люди, несшие больного, разошлись. Анна Михайловна дотронулась до руки Пьера и сказала ему: «Venez» 1. Пьер вместе с нею подошел к кровати, на которой, в праздничной позе, видимо, имевшей отношение к только что совершенному таинству, был положен больной. Он лежал, высоко опираясь головой на подушки. Руки его были симметрично выложены на зеленом шелковом одеяле ладонями вниз. Когда Пьер подошел, граф глядел прямо на него, но глядел тем взглядом, которого смысл и значение нельзя понять человеку. Или этот взгляд ровно ничего не говорил, как только то, что, покуда есть глаза, надо же глядеть куда-нибудь, или он говорил слишком многое. Пьер остановился, не зная, что ему делать, и вопросительно оглянулся на свою руководительницу Анну Михайловну. Анна Михайловна сделала ему торопливый жест глазами, указывая на руку больного и губами посылая ей воздушный поцелуй. Пьер, старательно вытягивая шею, чтобы не зацепить за одеяло, исполнил ее совет и приложился к ширококостной и мясистой руке. Ни рука, ни один мускул лица графа не дрогнули. Пьер опять вопросительно посмотрел на Анну Михайловну, спрашивая теперь, что ему делать. Анна Михайловна глазами указала ему на кресло, стоявшее подле кровати. Пьер покорно стал садиться на кресло, глазами продолжая спрашивать, то ли он сделал, что нужно. Анна Михайловна одобрительно кивнула головой. Пьер принял опять симметрично-наивное положение египетской статуи, видимо, соболезнуя о том, что неуклюжее и толстое тело его занимало такое большое пространство, и употребляя все душевные силы, чтобы казаться как можно меньше. Он смотрел на графа. Граф смотрел на то место, где находилось лицо Пьера, в то время как он стоял. Анна Михайловна являла в своем выражении сознание трогательной важности этой последней минуты свидания отца с сыном. Это продолжалось две минуты, которые показались Пьеру часом. Вдруг в крупных мускулах и морщинах лица графа появилось содрогание. Содрогание усиливалось, красивый рот покривился (тут только Пьер понял, до какой степени отец его был близок к смерти), из перекривленного рта послышался неясный хриплый звук. Анна Михайловна старательно смотрела в глаза больному и, стараясь угадать, чего было нужно ему, указывала то на Пьера, то на питье, то шепотом вопросительно называла князя Василия, то указывала на одеяло. Глаза и лицо больного выказывали нетерпение. Он сделал усилие, чтобы взглянуть на слугу, который безотходно стоял у изголовья постели. | After a few minutes’ bustle beside the high bedstead, those who had carried the sick man dispersed. Anna Mikhaylovna touched Pierre’s hand and said, “Come.” Pierre went with her to the bed on which the sick man had been laid in a stately pose in keeping with the ceremony just completed. He lay with his head propped high on the pillows. His hands were symmetrically placed on the green silk quilt, the palms downward. When Pierre came up the count was gazing straight at him, but with a look the significance of which could not be understood by mortal man. Either this look meant nothing but that as long as one has eyes they must look somewhere, or it meant too much. Pierre hesitated, not knowing what to do, and glanced inquiringly at his guide. Anna Mikhaylovna made a hurried sign with her eyes, glancing at the sick man’s hand and moving her lips as if to send it a kiss. Pierre, carefully stretching his neck so as not to touch the quilt, followed her suggestion and pressed his lips to the large boned, fleshy hand. Neither the hand nor a single muscle of the count’s face stirred. Once more Pierre looked questioningly at Anna Mikhaylovna to see what he was to do next. Anna Mikhaylovna with her eyes indicated a chair that stood beside the bed. Pierre obediently sat down, his eyes asking if he were doing right. Anna Mikhaylovna nodded approvingly. Again Pierre fell into the naively symmetrical pose of an Egyptian statue, evidently distressed that his stout and clumsy body took up so much room and doing his utmost to look as small as possible. He looked at the count, who still gazed at the spot where Pierre’s face had been before he sat down. Anna Mikhaylovna indicated by her attitude her consciousness of the pathetic importance of these last moments of meeting between the father and son. This lasted about two minutes, which to Pierre seemed an hour. Suddenly the broad muscles and lines of the count’s face began to twitch. The twitching increased, the handsome mouth was drawn to one side (only now did Pierre realize how near death his father was), and from that distorted mouth issued an indistinct, hoarse sound. Anna Mikhaylovna looked attentively at the sick man’s eyes, trying to guess what he wanted; she pointed first to Pierre, then to some drink, then named Prince Vasili in an inquiring whisper, then pointed to the quilt. The eyes and face of the sick man showed impatience. He made an effort to look at the servant who stood constantly at the head of the bed. |
| — На другой бочок перевернуться хотят, — прошептал слуга и поднялся, чтобы переворотить лицом к стене тяжелое тело графа. | “Wants to turn on the other side,” whispered the servant, and got up to turn the count’s heavy body toward the wall. |
| Пьер встал, чтобы помочь слуге. | Pierre rose to help him. |
| В то время как графа переворачивали, одна рука его беспомощно завалилась назад, и он сделал напрасное усилие, чтобы перетащить ее. Заметил ли граф тот взгляд ужаса, с которым Пьер смотрел на эту безжизненную руку, или какая другая мысль промелькнула в его умирающей голове в эту минуту, но он посмотрел на непослушную руку, на выражение ужаса в лице Пьера, опять на руку, и на лице его явилась так не шедшая к его чертам слабая, страдальческая улыбка, выражавшая как бы насмешку над своим собственным бессилием. Неожиданно, при виде этой улыбки, Пьер почувствовал содрогание в груди, щипанье в носу, и слезы затуманили его зрение. Больного перевернули на бок к стене. Он вздохнул. | While the count was being turned over, one of his arms fell back helplessly and he made a fruitless effort to pull it forward. Whether he noticed the look of terror with which Pierre regarded that lifeless arm, or whether some other thought flitted across his dying brain, at any rate he glanced at the refractory arm, at Pierre’s terror-stricken face, and again at the arm, and on his face a feeble, piteous smile appeared, quite out of keeping with his features, that seemed to deride his own helplessness. At sight of this smile Pierre felt an unexpected quivering in his breast and a tickling in his nose, and tears dimmed his eyes. The sick man was turned on to his side with his face to the wall. He sighed. |
| — Il est assoupi 2, — сказала Анна Михайловна, заметив приходившую на смену княжну. | “He is dozing,” said Anna Mikhaylovna, observing that one of the princesses was coming to take her turn at watching. |
| — Allons 3. | “Let us go.” |
| Пьер вышел. | Pierre went out. |
| XXI | CHAPTER XXIV |
| В приемной никого уже не было, кроме князя Василия и старшей княжны, которые, сидя под портретом Екатерины, о чем-то оживленно говорили. Как только они увидали Пьера с его руководительницей, они замолчали. Княжна что-то спрятала, как показалось Пьеру, и прошептала: | There was now no one in the reception room except Prince Vasili and the eldest princess, who were sitting under the portrait of Catherine the Great and talking eagerly. As soon as they saw Pierre and his companion they became silent, and Pierre thought he saw the princess hide something as she whispered: |
| — Не могу видеть эту женщину. | “I can’t bear the sight of that woman.” |
| — Catiche a fait donner du thé dans le petit salon, — сказал князь Василий Анне Михайловне. — Allez, ma pauvre Анна Михайловна, prenez quelque chose, autrement vous ne suffirez pas 1. | “Catiche has had tea served in the small drawing room,” said Prince Vasili to Anna Mikhaylovna. “Go and take something, my poor Anna Mikhaylovna, or you will not hold out.” |
| Пьеру он ничего не сказал, только пожал с чувством его руку пониже плеча. Пьер с Анной Михайловной прошли в petit salon 2. | To Pierre he said nothing, merely giving his arm a sympathetic squeeze below the shoulder. Pierre went with Anna Mikhaylovna into the small drawing room. |
| — Il n’y a rien qui restaure comme une tasse de cet excellent thé russe après une nuit blanche 3, — говорил Лоррен с выражением сдержанной оживленности, отхлебывая из тонкой, без ручки, китайской чашки, стоя в маленькой круглой гостиной перед столом, на котором стоял чайный прибор и холодный ужин. Около стола собрались, чтобы подкрепить свои силы, все бывшие в эту ночь в доме графа Безухова. Пьер хорошо помнил эту маленькую круглую гостиную с зеркалами и маленькими столиками. Во время балов в доме графа Пьер, не умевший танцевать, любил сидеть в этой маленькой зеркальной и наблюдать, как дамы в бальных туалетах, бриллиантах и жемчугах на голых плечах, проходя через эту комнату, оглядывали себя в ярко освещенные зеркала, несколько раз повторявшие их отражения. Теперь та же комната была едва освещена двумя свечами, и среди ночи на одном маленьком столике беспорядочно стояли чайный прибор и блюда, и разнообразные, непраздничные люди, шепотом переговариваясь, сидели в ней, каждым движением, каждым словом показывая, что никто не забывает того, что делается теперь и имеет еще совершиться в спальне. Пьер не стал есть, хотя ему и очень хотелось. Он оглянулся вопросительно на свою руководительницу и увидел, что она на цыпочках выходила опять в приемную, где остался князь Василий с старшею княжной. Пьер полагал, что и это было так нужно, и, помедлив немного, пошел за ней. Анна Михайловна стояла подле княжны, и обе они в одно время говорили взволнованным шепотом. | “There is nothing so refreshing after a sleepless night as a cup of this delicious Russian tea,” Lorrain was saying with an air of restrained animation as he stood sipping tea from a delicate Chinese handleless cup before a table on which tea and a cold supper were laid in the small circular room. Around the table all who were at Count Bezukhov’s house that night had gathered to fortify themselves. Pierre well remembered this small circular drawing room with its mirrors and little tables. During balls given at the house Pierre, who did not know how to dance, had liked sitting in this room to watch the ladies who, as they passed through in their ball dresses with diamonds and pearls on their bare shoulders, looked at themselves in the brilliantly lighted mirrors which repeated their reflections several times. Now this same room was dimly lighted by two candles. On one small table tea things and supper dishes stood in disorder, and in the middle of the night a motley throng of people sat there, not merrymaking, but somberly whispering, and betraying by every word and movement that they none of them forgot what was happening and what was about to happen in the bedroom. Pierre did not eat anything though he would very much have liked to. He looked inquiringly at his monitress and saw that she was again going on tiptoe to the reception room where they had left Prince Vasili and the eldest princess. Pierre concluded that this also was essential, and after a short interval followed her. Anna Mikhaylovna was standing beside the princess, and they were both speaking in excited whispers. |
| — Позвольте мне, княгиня, знать, что нужно и что не нужно, — говорила княжна, видимо, находясь в том же взволнованном состоянии, в каком она была в то время, как захлопывала дверь своей комнаты. | “Permit me, Princess, to know what is necessary and what is not necessary,” said the younger of the two speakers, evidently in the same state of excitement as when she had slammed the door of her room. |
| — Но, милая княжна, — кротко и убедительно говорила Анна Михайловна, заступая дорогу от спальни и не пуская княжну, — не будет ли это слишком тяжело для бедного дядюшки в такие минуты, когда ему нужен отдых? В такие минуты разговор о мирском, когда его душа уже приготовлена… | “But, my dear princess,” answered Anna Mikhaylovna blandly but impressively, blocking the way to the bedroom and preventing the other from passing, “won’t this be too much for poor Uncle at a moment when he needs repose? Worldly conversation at a moment when his soul is already prepared…” |
| Князь Василий сидел на кресле, в своей фамильярной позе, высоко заложив ногу на ногу. Щеки его сильно перепрыгивали и, опустившись, казались толще внизу; но он имел вид человека, мало занятого разговором двух дам. | Prince Vasili was seated in an easy chair in his familiar attitude, with one leg crossed high above the other. His cheeks, which were so flabby that they looked heavier below, were twitching violently; but he wore the air of a man little concerned in what the two ladies were saying. |
| — Voyons, ma bonne Анна Михайловна, laissez faire Catiche 4. Вы знаете, как граф ее любит. | “Come, my dear Anna Mikhaylovna, let Catiche do as she pleases. You know how fond the count is of her.” |
| — Я и не знаю, что в этой бумаге, — говорила княжна, обращаясь к князю Василию и указывая на мозаиковый портфель, который она держала в руках. — Я знаю только, что настоящее завещание у него в бюро, а это забытая бумага…Она хотела обойти Анну Михайловну, но Анна Михайловна, подпрыгнув, опять загородила ей дорогу. | “I don’t even know what is in this paper,” said the younger of the two ladies, addressing Prince Vasili and pointing to an inlaid portfolio she held in her hand. “All I know is that his real will is in his writing table, and this is a paper he has forgotten….” She tried to pass Anna Mikhaylovna, but the latter sprang so as to bar her path. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 