Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| — Я знаю, милая, добрая княжна, — сказала Анна Михайловна, хватаясь рукой за портфель и так крепко, что видно было, она не скоро его пустит. — Милая княжна, я вас прошу, я вас умоляю, пожалейте его. Je vous en conjure… 5 | “I know, my dear, kind princess,” said Anna Mikhaylovna, seizing the portfolio so firmly that it was plain she would not let go easily. “Dear princess, I beg and implore you, have some pity on him! Je vous en conjure…” |
| Княжна молчала. Слышны были только звуки усилий борьбы за портфель. Видно было, что ежели она заговорит, то заговорит не лестно для Анны Михайловны. Анна Михайловна держала крепко, но, несмотря на то, голос ее удерживал всю свою сладкую текучесть и мягкость. | The princess did not reply. Their efforts in the struggle for the portfolio were the only sounds audible, but it was evident that if the princess did speak, her words would not be flattering to Anna Mikhaylovna. Though the latter held on tenaciously, her voice lost none of its honeyed firmness and softness. |
| — Пьер, подойдите сюда, мой друг. Я думаю, что он не лишний в родственном совете: не правда ли, князь?
Akirill.com | “Pierre, my dear, come here. I think he will not be out of place in a family consultation; is it not so, Prince?” |
| — Что же вы молчите, mon cousin? — вдруг вскрикнула княжна так громко, что в гостиной услыхали и испугались ее голоса. — Что вы молчите, когда здесь Бог знает кто позволяет себе вмешиваться и делать сцены на пороге комнаты умирающего? Интриганка! — прошептала она злобно и дернула портфель изо всей силы, но Аннаe Михайловна сделала несколько шагов, чтобы не отстать от портфеля, и перехватила руку. | “Why don’t you speak, cousin?” suddenly shrieked the princess so loud that those in the drawing room heard her and were startled. “Why do you remain silent when heaven knows who permits herself to interfere, making a scene on the very threshold of a dying man’s room? Intriguer!” she hissed viciously, and tugged with all her might at the portfolio. But Anna Mikhaylovna went forward a step or two to keep her hold on the portfolio, and changed her grip. Akirill.com |
| — Oh! — сказал князь Василий укоризненно и удивленно. Он встал. — C’est ridicule. Voyons 6, пустите. Я вам говорю. | Prince Vasili rose. “Oh!” said he with reproach and surprise, “this is absurd! Come, let go I tell you.” |
| Княжна пустила. | The princess let go. |
| — И вы! | “And you too!” |
| Анна Михайловна не послушалась его. | But Anna Mikhaylovna did not obey him. |
| — Пустите, я вам говорю. Я беру все на себя. Я пойду и спрошу его. Я… довольно вам этого. | “Let go, I tell you! I will take the responsibility. I myself will go and ask him, I!… does that satisfy you?” |
| — Mais, mon prince 7, — говорила Анна Михайловна, — после такого великого таинства дайте ему минуту покоя. Вот, Пьер, скажите ваше мнение, — обратилась она к молодому человеку, который, вплоть подойдя к ним, удивленно смотрел на озлобленное, потерявшее все приличие лицо княжны и на перепрыгивающие щеки князя Василия. | “But, Prince,” said Anna Mikhaylovna, “after such a solemn sacrament, allow him a moment’s peace! Here, Pierre, tell them your opinion,” said she, turning to the young man who, having come quite close, was gazing with astonishment at the angry face of the princess which had lost all dignity, and at the twitching cheeks of Prince Vasili. |
| — Помните, что вы будете отвечать за все последствия, — строго сказал князь Василий, — вы не знаете, что вы делаете. | “Remember that you will answer for the consequences,” said Prince Vasili severely. “You don’t know what you are doing.” |
| — Мерзкая женщина! — вскрикнула княжна, неожиданно бросаясь на Анну Михайловну и вырывая портфель. | “Vile woman!” shouted the princess, darting unexpectedly at Anna Mikhaylovna and snatching the portfolio from her. |
| Князь Василий опустил голову и развел руками. | Prince Vasili bent his head and spread out his hands. |
| В эту минуту дверь, та страшная дверь, на которую так долго смотрел Пьер и которая так тихо отворялась, быстро с шумом откинулась, стукнув об стену, и средняя княжна выбежала оттуда и всплеснула руками. | At this moment that terrible door, which Pierre had watched so long and which had always opened so quietly, burst noisily open and banged against the wall, and the second of the three sisters rushed out wringing her hands. |
| — Что вы делаете! — отчаянно проговорила она. — Il s’en va et vous me laissez seule 8. | “What are you doing!” she cried vehemently. “He is dying and you leave me alone with him!” |
| Старшая княжна выронила портфель. Анна Михайловна быстро нагнулась и, подхватив спорную вещь, побежала в спальню. Старшая княжна и князь Василий, опомнившись, пошли за ней. Через несколько минут первая вышла оттуда старшая княжна, с бледным и сухим лицом и прикушенною нижнею губой. При виде Пьера лицо ее выразило неудержимую злобу. | Her sister dropped the portfolio. Anna Mikhaylovna, stooping, quickly caught up the object of contention and ran into the bedroom. The eldest princess and Prince Vasili, recovering themselves, followed her. A few minutes later the eldest sister came out with a pale hard face, again biting her underlip. At sight of Pierre her expression showed an irrepressible hatred. |
| — Да, радуйтесь теперь, — сказала она, — вы этого ждали. | “Yes, now you may be glad!” said she; “this is what you have been waiting for.” |
| И, зарыдав, она закрыла лицо платком и выбежала из комнаты. | And bursting into tears she hid her face in her handkerchief and rushed from the room. |
| За княжной вышел князь Василий. Он, шатаясь, дошел до дивана, на котором сидел Пьер, и упал на него, закрыв глаза рукой. Пьер заметил, что он был бледен и что нижняя челюсть его прыгала и тряслась, как в лихорадочной дрожи. | Prince Vasili came next. He staggered to the sofa on which Pierre was sitting and dropped onto it, covering his face with his hand. Pierre noticed that he was pale and that his jaw quivered and shook as if in an ague. |
| — Ах, мой друг! — сказал он, взяв Пьера за локоть; и в голосе его была искренность и слабость, которых Пьер никогда прежде не замечал в нем. — Сколько мы грешим, сколько мы обманываем, и все для чего? Мне шестой десяток, мой друг… Ведь мне… Все кончится смертью, все. Смерть ужасна. — Он заплакал. | “Ah, my friend!” said he, takinge Pierre by the elbow; and there was in his voice a sincerity and weakness Pierre had never observed in it before. “How often we sin, how much we deceive, and all for what? I am near sixty, dear friend… I too… All will end in death, all! Death is awful…” and he burst into tears. |
| Анна Михайловна вышла последняя. Она подошла к Пьеру тихими, медленными шагами. | Anna Mikhaylovna came out last. She approached Pierre with slow, quiet steps. |
| — Пьер!.. — сказала она. | “Pierre!” she said. |
| Пьер вопросительно смотрел на нее. Она поцеловала в лоб молодого человека, увлажая его слезами. Она помолчала. | Pierre gave her an inquiring look. She kissed the young man on his forehead, wetting him with her tears. Then after a pause she said: |
| — Il n’est plus… 9 | “He is no more….” |
| Пьер смотрел на нее через очки. | Pierre looked at her over his spectacles. |
| — Allons, je vous reconduirai. Tâchez de pleurer. Rien ne soulage comme les larmes 10.Она провела его в темную гостиную, и Пьер рад был, что никто там не видел его лица. Анна Михайловна ушла от него, и, когда она вернулась, он, подложив под голову руку, спал крепким сном. | “Come, I will go with you. Try to weep, nothing gives such relief as tears.” She led him into the dark drawing room and Pierre was glad no one could see his face. Anna Mikhaylovna left him, and when she returned he was fast asleep with his head on his arm. |
| На другое утро Анна Михайловна говорила Пьеру: | In the morning Anna Mikhaylovna said to Pierre: |
| — Oui, mon cher, c’est une grande perte pour nous tous. Je ne parle pas de vous. Mais Dieu vous soutiendra, vous êtes jeune et vous voilà à la tête d’une immense fortune, je l’espère. Le testament n’a pas été encore ouvert. Je vous connais assez pour savoir que cela ne vous tournera pas la tête, mais cela vous impose des devoirs, et il faut être homme 11. | “Yes, my dear, this is a great loss for us all, not to speak of you. But God will support you: you are young, and are now, I hope, in command of an immense fortune. The will has not yet been opened. I know you well enough to be sure that this will not turn your head, but it imposes duties on you, and you must be a man.” |
| Пьер молчал. | Pierre was silent. |
| — Peut-être plus tard je vous dirai, mon cher, que si je n’avais pas été là, Dieu sait ce qui serait arrivé. Vous savez, mon oncle avant-hier encore me promettait de ne pas oublier Boris. Mais il n’a pas eu le temps. J’espère, mon cher ami, que vous remplirez le désir de votre père 12. | “Perhaps later on I may tell you, my dear boy, that if I had not been there, God only knows what would have happened! You know, Uncle promised me only the day before yesterday not to forget Boris. But he had no time. I hope, my dear friend, you will carry out your father’s wish?” |
| Пьер ничего не понимал и молча, застенчиво краснея, смотрел на княгиню Анну Михайловну. Переговорив с Пьером, Анна Михайловна уехала к Ростовым и легла спать. Проснувшись утром, она рассказывала Ростовым и всем знакомым подробности смерти графа Безухова. Она говорила, что граф умер так, как и она желала бы умереть, что конец его был не только трогателен, но и назидателен; последнее же свидание отца с сыном было до того трогательно, что она не могла вспомнить его без слез и что она не знает — кто лучше вел себя в эти страшные минуты: отец ли, который так все и всех вспомнил в последние минуты и такие трогательные слова сказал сыну, или Пьер, на которого жалко было смотреть, как он был убит и как, несмотря на это, старался скрыть свою печаль, чтобы не огорчить умирающего отца. «C’est pénible, mais cela fait du bien: ça élève l’âme de voir des hommes comme le vieux comte et son digne fils» 13, — говорила она. О поступках княжны и князя Василия она, не одобряя их, тоже рассказывала, но под большим секретом и шепотом. | Pierre understood nothing of all this and coloring shyly looked in silence at Princess Anna Mikhaylovna. After her talk with Pierre, Anna Mikhaylovna returned to the Rostovs’ and went to bed. On waking in the morning she told the Rostovs and all her acquaintances the details of Count Bezukhov’s death. She said the count had died as she would herself wish to die, that his end was not only touching but edifying. As to the last meeting between father and son, it was so touching that she could not think of it without tears, and did not know which had behaved better during those awful moments – the father who so remembered everything and everybody at last and last and had spoken such pathetic words to the son, or Pierre, whom it had been pitiful to see, so stricken was he with grief, though he tried hard to hide it in order not to sadden his dying father. “It is painful, but it does one good. It uplifts the soul to see such men as the old count and his worthy son,” said she. Of the behavior of the eldest princess and Prince Vasili she spoke disapprovingly, but in whispers and as a great secret. |
| XXII | CHAPTER XXV |
| В Лысых Горах, имении князя Николая Андреевича Болконского, ожидали с каждым днем приезда молодого князя Андрея с княгиней; но ожидание не нарушило стройного порядка, по которому шла жизнь в доме старого князя. Генерал-аншеф князь Николай Андреевич, по прозванию в обществе le roi de Prusse 1, — с того времени, как при Павле был сослан в деревню, жил безвыездно в своих Лысых Горах с дочерью, княжною Марьей, и при ней компаньонкой, m-lle Bourienne 2. И в новое царствование, хотя ему и был разрешен въезд в столицы, он также продолжал безвыездно жить в деревне, говоря, что ежели кому его нужно, то тот и от Москвы полтораста верст доедет до Лысых Гор, а что ему никого и ничего не нужно. Он говорил, что есть только два источника людских пороков: праздность и суеверие, и что есть только две добродетели: деятельность и ум. Он сам занималсяe воспитанием своей дочери и, чтобы развить в ней обе главные добродетели, давал ей уроки алгебры и геометрии и распределял всю ее жизнь в беспрерывных занятиях. Сам он постоянно был занят то писанием своих мемуаров, то выкладками из высшей математики, то точением табакерок на станке, то работой в саду и наблюдением над постройками, которые не прекращались в его имении. Так как главное условие для деятельности есть порядок, то и порядок в его образе жизни был доведен до последней степени точности. Его выходы к столу совершались при одних и тех же неизменных условиях, и не только в один и тот же час, но и минуту. С людьми, окружавшими его, от дочери до слуг, князь был резок и неизменно требователен, и потому, не быв жестоким, он возбуждал к себе страх и почтительность, каких не легко мог бы добиться самый жестокий человек. Несмотря на то, что он был в отставке и не имел теперь никакого значения в государственных делах, каждый начальник той губернии, где было имение князя, считал своим долгом являться к нему и точно так же, как архитектор, садовник или княжна Марья, дожидался назначенного часа выхода князя в высокой официантской. И каждый в этой официантской испытывал то же чувство почтительности и даже страха, в то время как отворялась громадно-высокая дверь кабинета и показывалась в напудренном парике невысокая фигурка старика с маленькими сухими ручками и серыми висячими бровями, иногда, как он насупливался, застилавшими блеск умных и молодых блестящих глаз. | At Bald Hills, Prince Nicholas Andreevich Bolkonski’s estate, the arrival of young Prince Andrew and his wife was daily expected, but this expectation did not upset the regular routine of life in the old prince’s household. General in Chief Prince Nicholas Andreevich (nicknamed in society, “the King of Prussia”) ever since the Emperor Paul had exiled him to his country estate had lived there continuously with his daughter, Princess Mary, and her companion, Mademoiselle Bourienne. Though in the new reign he was free to return to the capitals, he still continued to live in the country, remarking that anyone who wanted to see him could come the hundred miles from Moscow to Bald Hills, while he himself needed no one and nothing. He used to say that there are only two sources of human vice – idleness and superstition, and only two virtues – activity and intelligence. He himself undertook his daughter’s education, and to develop these two cardinal virtues in her gave her lessons in algebra and geometry till she was twenty, and arranged her life so that her whole time was occupied. He was himself always occupied: writing his memoirs, solving problems in higher mathematics, turning snuffboxes on a lathe, working in the garden, or superintending the building that was always going on at his estate. As regularity is a prime condition facilitating activity, regularity in his household was carried to the highest point of exactitude. He always came to table under precisely the same conditions, and not only at the same hour but at the same minute. With those about him, from his daughter to his serfs, the prince was sharp and invariably exacting, so that without being a hardhearted man he inspired such fear and respect as few hardhearted men would have aroused. Although he was in retirement and had now no influence in political affairs, every high official appointed to the province in which the prince’s estate lay considered it his duty to visit him and waited in the lofty antechamber ante chamber just as the architect, gardener, or Princess Mary did, till the prince appeared punctually to the appointed hour. Everyone sitting in this antechamber experienced the same feeling of respect and even fear when the enormously high study door opened and showed the figure of a rather small old man, with powdered wig, small withered hands, and bushy gray eyebrows which, when he frowned, sometimes hid the gleam of his shrewd, youthfully glittering eyes. |
| В день приезда молодых, утром, по обыкновению, княжна Марья в урочный час входила для утреннего приветствия в официантскую и со страхом крестилась и читала внутренно молитву. Каждый день она входила и каждый день молилась о том, чтоб это ежедневное свидание сошло благополучно. | On the morning of the day that the young couple were to arrive, Princess Mary entered the antechamber as usual at the time appointed for the morning greeting, crossing herself with trepidation and repeating a silent prayer. Every morning she came in like that, and every morning prayed that the daily interview might pass off well. |
| Сидевший в официантской пудреный старик слуга тихим движением встал и шепотом доложил: «Пожалуйте». | An old powdered manservant who was sitting in the antechamber rose quietly and said in a whisper: “Please walk in.” |
| Из-за двери слышались равномерные звуки станка. Княжна робко потянула за легко и плавно отворяющуюся дверь и остановилась у входа. Князь работал за станком и, оглянувшись, продолжал свое дело. | Through the door came the regular hum of a lathe. The princess timidlye opened the door which moved noiselessly and easily. She paused at the entrance. The prince was working at the lathe and after glancing round continued his work. |
| Огромный кабинет был наполнен вещами, очевидно, беспрестанно употребляемыми. Большой стол, на котором лежали книги и планы, высокие стеклянные шкафы библиотеки с ключами в дверцах, высокий стол для писания в стоячем положении, на котором лежала открытая тетрадь, токарный станок, с разложенными инструментами и с рассыпанными кругом стружками, — все выказывало постоянную, разнообразную и порядочную деятельность. По движениям небольшой ноги, обутой в татарский, шитый серебром, сапожок, по твердому налеганию жилистой, сухощавой руки видна была в князе еще упорная и много выдерживающая сила свежей старости. Сделав несколько кругов, он снял ногу с педали станка, обтер стамеску, кинул ее в кожаный карман, приделанный к станку, и, подойдя к столу, подозвал дочь. Он никогда не благословлял своих детей и только, подставив ей щетинистую, еще не бритую нынче щеку, сказал, строго и вместе с тем внимательно-нежно оглядев ее: | The enormous study was full of things evidently in constant use. The large table covered with books and plans, the tall glass-fronted bookcases with keys in the locks, the high desk for writing while standing up, on which lay an open exercise book, and the lathe with tools laid ready to hand and shavings scattered around – all indicated continuous, varied, and orderly activity. The motion of the small foot shod in a Tartar boot embroidered with silver, and the firm pressure of the lean sinewy hand, showed that the prince still possessed the tenacious endurance and vigor of hardy old age. After a few more turns of the lathe he removed his foot from the pedal, wiped his chisel, dropped it into a leather pouch attached to the lathe, and, approaching the table, summoned his daughter. He never gave his children a blessing, so he simply held out his bristly cheek (as yet unshaven) and, regarding her tenderly and attentively, said severely: |
| — Здорова?.. ну, так садись! | “Quite well? All right then, sit down.” |
| Он взял тетрадь геометрии, писанную его рукой, и подвинул ногой свое кресло. | He took the exercise book containing lessons in geometry written by himself and drew up a chair with his foot. |
| — На завтра! — сказал он, быстро отыскивая страницу и от параграфа до другого отмечая жестким ногтем. | “For tomorrow!” said he, quickly finding the page and making a scratch from one paragraph to another with his hard nail. |
| Княжна пригнулась к столу над тетрадью. | The princess bent over the exercise book on the table. |
| — Постой, письмо тебе, — вдруг сказал старик, доставая из приделанного над столом кармана конверт, надписанный женскою рукой, и кидая его на стол. | “Wait a bit, here’s a letter for you,” said the old man suddenly, taking a letter addressed in a woman’s hand from a bag hanging above the table, onto which he threw it. |
| Лицо княжны покрылось красными пятнами при виде письма. Она торопливо взяла его и пригнулась к нему. | At the sight of the letter red patches showed themselves on the princess’ face. She took it quickly and bent her head over it. |
| — От Элоизы? — спросил князь, холодною улыбкой выказывая еще крепкие и желтоватые зубы. | “From Heloise?” asked the prince with a cold smile that showed his still sound, yellowish teeth. |
| — Да, от Жюли, — сказала княжна, робко взглядывая и робко улыбаясь. | “Yes, it’s from Julie,” replied the princess with a timid glance and a timid smile. |
| — Еще два письма пропущу, а третье прочту, — строго сказал князь, — боюсь, много вздору пишете. Третье прочту. | “I’ll let two more letters pass, but the third I’ll read,” said the prince sternly; “I’m afraid you write much nonsense. I’ll read the third!” |
| — Прочтите хоть это, mon père 3, — отвечала княжна, краснея еще более и подавая ему письмо. | “Read this if you like, Father,” said the princess, blushing still more and holding out the letter. |
| — Третье, я сказал, третье, — коротко крикнул князь, отталкивая письмо, и, облокотившись на стол, пододвинул тетрадь с чертежами геометрии. | “The third, I said the third!” cried the prince abruptly, pushing the letter away, and leaning his elbows on the table he drew toward him the exercisee book containing geometrical figures. |
| — Ну, сударыня, — начал старик, пригнувшись близко к дочери над тетрадью и положив одну руку на спинку кресла, на котором сидела княжна, так что княжна чувствовала себя со всех сторон окруженною тем табачным и старчески-едким запахом отца, который она так давно знала. — Ну, сударыня, треугольники эти подобны; изволишь видеть, угол abc… | “Well, madam,” he began, stooping over the book close to his daughter and placing an arm on the back of the chair on which she sat, so that she felt herself surrounded on all sides by the acrid scent of old age and tobacco, which she had known so long. “Now, madam, these triangles are equal; please note that the angle ABC…” |
| Княжна испуганно взглядывала на близко от нее блестящие глаза отца; красные пятна переливались по ее лицу, и видно было, что она ничего не понимает и так боится, что страх помешает ей понять все дальнейшие толкования отца, как бы ясны они ни были. Виноват ли был учитель, или виновата была ученица, но каждый день повторялось одно и то же: у княжны мутилось в глазах, она ничего не видела, не слышала, только чувствовала его дыхание и запах и только думала о том, как бы ей уйти поскорее из кабинета и у себя на просторе понять задачу. Старик выходил из себя: с грохотом отодвигал и придвигал кресло, на котором сам сидел, делал усилия над собой, чтобы не разгорячиться, и почти всякий раз горячился, бранился, а иногда швырял тетрадью. | The princess looked in a scared way at her father’s eyes glittering close to her; the red patches on her face came and went, and it was plain that she understood nothing and was so frightened that her fear would prevent her understanding any of her father’s further explanations, however clear they might be. Whether it was the teacher’s fault or the pupil’s, this same thing happened every day: the princess’ eyes grew dim, she could not see and could not hear anything, but was only conscious of her stern father’s withered face close to her, of his breath and the smell of him, and could think only of how to get away quickly to her own room to make out the problem in peace. The old man was beside himself: moved the chair on which he was sitting noisily backward and forward, made efforts to control himself and not become vehement, but almost always did become vehement, scolded, and sometimes flung the exercise book away. |
| Княжна ошиблась ответом. | The princess gave a wrong answer. |
| — Ну, как же не дура! — крикнул князь, оттолкнув тетрадь и быстро отвернувшись, но тотчас же встал, прошелся, дотронулся руками до волос княжны и снова сел. | “Well now, isn’t she a fool!” shouted the prince, pushing the book aside and turning sharply away; but rising immediately, he paced up and down, lightly touched his daughter’s hair and sat down again. |
| Он придвинулся и продолжал толкование. | He drew up his chair. and continued to explain. |
| — Нельзя, княжна, нельзя, — сказал он, когда княжна, взяв и закрыв тетрадь с заданными уроками, уже готовилась уходить, — математика великое дело, моя сударыня. А чтобы ты была похожа на наших глупых барынь, я не хочу. Стерпится — слюбится. — Он потрепал ее рукой по щеке. — Дурь из головы выскочит.Она хотела выйти, он остановил ее жестом и достал с высокого стола новую, неразрезанную книгу. | “This won’t do, Princess; it won’t do,” said he, when Princess Mary, having taken and closed the exercise book with the next day’s lesson, was about to leave: “Mathematics are most important, madam! I don’t want to have you like our silly ladies. Get used to it and you’ll like it,” and he patted her cheek. “It will drive all the nonsense out of your head.” She turned to go, but he stopped her with a gesture and took an uncut book from the high desk. |
| — Вот еще какой-то Ключ таинства тебе твоя Элоиза посылает. Религиозная. А я ни в чью веру не вмешиваюсь… Просмотрел. Возьми. Ну, ступай, ступай! | “Here is some sort of Key to the Mysteries that your Heloise has sent you. Religious! I don’t interfere with anyone’s belief… I have looked at it. Take it. Well, now go. Go.” |
| Он потрепал ее по плечу и сам запер за нею дверь. | He patted her on the shoulder and himself closed the door after her. |
| Княжна Марья возвратилась в свою комнату с грустным, испуганным выражением, которое редко покидало ее и делало ее некрасивое, болезненное лицо еще более некрасивым, села за свой письменный стол, уставленный миниатюрными портретами и заваленный тетрадями и книгами. Княжна была столь же беспорядочна, как отец ее порядочен. Она положила тетрадь геометрии и нетерпеливо распечатала письмо. Письмо было от ближайшего с детства друга княжны; друг этот был та самая Жюли Карагина, которая была на именинах у Ростовых. | Princess Mary went back to her room with the sad, scared expression that rarely left her and which made her plain, sickly face yet plainer. She sat down at her writing table, on which stood miniature portraits and which was littered with books and papers. The princess was as untidy as her father was tidy. She put down the geometry book and eagerly broke the seal of her letter. It was from her most intimate friend from childhood; that same Julie Karagina who had been at the Rostovs’ name-day party. |
| Жюли писала: | Julie wrote in French: |
| «Chère et excellente amie, quelle chose terrible et effrayante que l’absence! J’ai beau me dire que la moitié de mon existence et de mon bonheur est en vous, que malgré la distance qui nous sépare, nos coeurs sont unis par des liens indissolubles; le mien se révolte contre la destinée, et je ne puis, malgré les plaisirs et les distractions qui m’entourent, vaincre une certaine tristesse cachée que je ressens au fond du cur depuis notre séparation. Pourquoi ne sommes-nous pas réunies, comme cet été dans votre grand cabinet sur le canapé bleu, le canapé à confidences? Pourquoi ne puis-je, comme il y a trois mois, puiser de nouvelles forces morales dans votre regard si doux, si calme et si pénétrant, regard que j’aimais tant et que je crois voir devant moi, quand je vous écris?» 4 | Dear and precious Friend, How terrible and frightful a thing is separation! Though I tell myself that half my life and half my happiness are wrapped up in you, and that in spite of the distance separating us our hearts are united by indissoluble bonds, my heart rebels against fate and in spite of the pleasures and distractions around me I cannot overcome a certain secret sorrow that has been in my heart ever since we parted. Why are we not together as we were last summer, in your big study, on the blue sofa, the confidential sofa? Why cannot I now, as three months ago, draw fresh moral strength from your look, so gentle, calm, and penetrating, a look I loved so well and seem to see before me as I write? |
| Прочтя до этого места, княжна Марья вздохнула и оглянуласьe в трюмо, которое стояло направо от нее. Зеркало отразило некрасивое, слабое тело и худое лицо. Глаза, всегда грустные, теперь особенно безнадежно смотрели на себя в зеркало. «Она мне льстит», — подумала княжна, отвернулась и продолжала читать. Жюли, однако, не льстила своему другу: действительно, глаза княжны, большие, глубокие и лучистые (как будто лучи теплого света иногда снопами выходили из них), были так хороши, что очень часто, несмотря на некрасивость всего лица, глаза эти делались привлекательнее красоты. Но княжна никогда не видела хорошего выражения своих глаз, того выражения, которое они принимали в те минуты, когда она не думала о себе. Как и у всех людей, лицо ее принимало натянуто-неестественное, дурное выражение, как скоро она смотрелась в зеркало. Она продолжала читать: | Having read thus far, Princess Mary sighed and glanced into the mirror which stood on her right. It reflected a weak, ungraceful figure and thin face. Her eyes, always sad, now looked with particular hopelessness at her reflection in the glass. “She flatters me,” thought the princess, turning away and continuing to read. But Julie did not flatter her friend, the princess’ eyes – large, deep and luminous (it seemed as if at times there radiated from them shafts of warm light) – were so beautiful that very often in spite of the plainness of her face they gave her an attraction more powerful than that of beauty. But the princess never saw the beautiful expression of her own eyes – the look they had when she was not thinking of herself. As with everyone, her face assumed a forced unnatural expression as soon as she looked in a glass. She went on reading: |
| «Tout Moscou ne parle que guerre. L’un de mes deux frères est déjà à l’étranger, l’autre est avec la garde qui se met en marche vers la frontière. Notre cher empereur a quitté Pétersbourg et, à ce qu’on prétend, compte lui-même exposer sa précieuse existence aux chances de la guerre. Dieu veuille que le monstre corsicain, qui détruit le repos de l’Europe, soit terrassé par l’ange que le Tout-Puissant, dans sa miséricorde, nous a donné pour souverain. Sans parler de mes frères, cette guerre m’a privée d’une relation des plus chères à mon cur. Je pane du jeune Nicolas Rostoff qui avec son enthousiasme n’a pu supporter l’inaction et a quitté l’université pour aller s’enrôler dans l’armée. Eh bien, chère Marie, je vous avouerai, que, malgré son extrême jeunesse, son départ pour l’armée a été un grand chagrin pour moi. Le jeune homme, dont je vous parlais cet été, a tant de noblesse, de véritable jeunesse qu’on rencontre si rarement dans le siècle où nous vivons parmi nos vieillards de vingt ans. Il a surtout tant de franchise et de cur. Il est tellement pur et poétique, que mes relations avec lui, quelques passagères qu’elles fussent, ont été l’une des plus douces jouissances de mon pauvre cur, qui a déjà tant souffert. Je vous raconterai un jour nos adieux et tout ce qui s’est dit en partant. Tout cela est encore trop frais. Ah! chère amie, vous êtes heureuse de ne pas connaître ces jouissances et ces peines si poignantes. Vous êtes heureuse, puisque les dernières sont ordinairement les plus fortes! Je sais fort bien que le comte Nicolas est trop jeune pour pouvoir jamais devenir pour moi quelque chose de plus qu’un ami, mais cette douce amitié, ces relations si poétiques et si pures ont été un besoin pour mon cur. Mais n’en parlons plus. La grande nouvelle du jour qui occupe tout Moscou est la mort du vieux comte Безухов et son héritage. Figurez-vous que les trois princesses n’ont reçu que très peu de chose, le prince Basile rien, et que c’est M. Pierre qui a tout hérité, et qui par-dessus le marché a été reconnu pour fils légitime, par conséquent comte Безухов est possesseur de la plus belle fortune de la Russie. On prétend que le prince Basile a joué un très vilain rôle dans toute cette histoire et qu’il est reparti tout penaud pour Pétersbourg. | All Moscow talks of nothing but war. One of my two brothers is already abroad, the other is with the Guards, who are starting on their march to the frontier. Our dear Emperor has left Petersburg and it is thought intends to expose his precious person to the chances of war. God grant that the Corsican monster who is destroying the peace of Europe may be overthrown by the angel whom it has pleased the Almighty, in His goodness, to give us as sovereign! To say nothing of my brothers, this war has deprived me of one of the associations nearest my heart. I mean young Nicholas Rostov, who with his enthusiasm could not bear to remain inactive and has left the university to join the army. I will confess to you, dear Mary, that in spite of his extreme youth his departure for the army was a great grief to me. This young man, of whom I spoke to you last summer, is so noble-minded and full of that real youthfulness which one seldom finds nowadays among our old men of twenty and, particularly, he is so frank and has so much heart. He is so pure and poetic that my relations with him, transient as they were, have been one of the sweetest comforts to my poor heart, which has already suffered so much. Someday I will tell you about our parting and all that was said then. That is still too fresh. Ah, dear friend, you are happy not to know these poignant joys and sorrows. You are fortunate, for the latter are generally the stronger! I know very well that Count Nicholas is too young ever to be more to me than a friend, but this sweet friendship, this poetic and pure intimacy, were what my heart needed. But enough of this! The chief news, about which all Moscow gossips, is the death of old Count Bezukhov, and his inheritance. Fancy! The three princesses have received very little, Prince Vasili nothing, and it is Monsieur Pierre who has inherited all the property and has besides been recognized as legitimate; so that he is now Count Bezukhov and possessor of the finest fortune in Russia. It is rumored that Prince Vasili played a very despicable part in this affair and that he returned to Petersburg quite crestfallen. |
| Je vous avoue que je comprends très peu toutes ces affaires de legs et de testament; ce que je sais, c’est que depuis que le jeune homme que nous connaissions tous sous le nom de M. Pierre tout court est devenu comte Безухов et possesseur de l’une des plus grandes fortunes de la Russie, je m’amuse fort à observer les changements de ton et des manières des mamans accablées de filles à marier et des demoiselles elles-mêmes à l’égard de cet individu qui, par parenthèse, m’a paru toujours être un pauvre sire. Comme on s’amuse depuis deux ans à me donner des promis que je ne connais pas le plus souvent, la chronique matrimoniale de Moscou me fait comtesse Безуховой. Mais vous sentez bien que je ne me soucie nullement de le devenir. A propos de mariage, savez-vous que tout dernièrement la tante en général Анна Михайловна m’a confié sous le sceau du plus grand secret un projet de mariage pour vous. Ce n’est ni plus ni moins que le fils du prince Basile, Anatole, qu’on voudrait ranger en le mariant à une personne riche et distinguée, et c’est sur vous qu’est tombé le choix des parents. Je ne sais comment vous envisagerez la chose, mais j’ai cru de mon devoir de vous en avertir. On le dit très beau et très mauvais sujet; c’est tout ce que j’ai pu savoir sur son compte.Mais assez de bavardage comme cela. Je finis mone second feuillet, et maman me fait chercher pour aller dîner chez les Apraksines. Lisez le livre mystique que je vous envoie et qui fait fureur chez nous. Quoiqu’il y ait des choses dans ce livre difficiles à atteindre avec la faible conception humaine, c’est un livre admirable dont la lecture calme et élève l’âme. Adieu. Mes respects à monsieur votre père et mes compliments à m-lle Bourienne. Je vous embrasse comme je vous aime. | I confess I understand very little about all these matters of wills and inheritance; but I do know that since this young man, whom we all used to know as plain Monsieur Pierre, has become Count Bezukhov and the owner of one of the largest fortunes in Russia, I am much amused to watch the change in the tone and manners of the mammas burdened by marriageable daughters, and of the young ladies themselves, toward him, though, between you and me, he always seemed to me a poor sort of fellow. As for the past two years people have amused themselves by finding husbands for me (most of whom I don’t even know), the matchmaking chronicles of Moscow now speak of me as the future Countess Bezukhova. But you will understand that I have no desire for the post. A propos of marriages: do you know that a while ago that universal auntie Anna Mikhaylovna told me, under the seal of strict secrecy, of a plan of marriage for you. It is neither more nor less than with Prince Vasili’s son Anatole, whom they wish to reform by marrying him to someone rich and distinguee, and it is on you that his relations’ choice has fallen. I don’t know what you will think of it, but I consider it my duty to let you know of it. He is said to be very handsome and a terrible scapegrace. That is all I have been able to find out about him. But enough of gossip. I am at the end of my second sheet of paper, and Mamma has sent for me to go and dine at the Apraksins’. Read the mystical book I am sending you; it has an enormous success here. Though there are things in it difficult for the feeble human mind to grasp, it is an admirable book which calms and elevates the soul. Adieu! Give my respects to monsieur your father and my compliments to Mademoiselle Bourienne. I embrace you as I love you. |
| Julie. | JULIE |
| P.S. Donnez-moi des nouvelles de votre frère et de sa charmante petite femme» 5. | P.S. Let me have news of your brother and his charming little wife. |
| Княжна подумала, задумчиво улыбнулась (причем лицо ее, освещенное лучистыми глазами, совершенно преобразилось) и, вдруг приподнявшись, тяжело ступая, перешла к столу. Она достала бумагу, и рука ее быстро начала ходить по ней. Так писала она в ответ: | The princess pondered awhile with a thoughtful smile and her luminous eyes lit up so that her face was entirely transformed. Then she suddenly rose and with her heavy tread went up to the table. She took a sheet of paper and her hand moved rapidly over it. This is the reply she wrote, also in French: |
| «Chère et excellente amie. Votre lettre du 13 m’a causé une grande joie. Vous m’aimez donc toujours, ma poétique Julie. L’absence dont vous dites tant de mal, n’a donc pas eu son influence habituelle sur vous. Vous vous plaignez de l’absence — que devrai-je dire moi si j’osais me plaindre, privée de tous ceux qui me sont chers? Ah! si nous n’avions pas la religion pour nous consoler, la vie serait bien triste. Pourquoi me supposez-vous un regard sévère quand vous me partez de votre affection pour le jeune homme? Sous ce rapport je ne suis rigide que pour moi. Je comprends ces sentiments chez les autres et si je ne puis approuver ne les ayant jamais ressentis, je ne les condamne pas. Il me paraît seulement que l’amour chrétien, l’amour du prochain, l’amour pour ses ennemis est plus méritoire, plus doux et plus beau, que ne le sont les sentiments que peuvent inspirer les beaux yeux d’un jeune homme à une jeune fille poétique et aimante comme vous. | Dear and precious Friend, Your letter of the 13th has given me great delight. So you still love me, my romantic Julie? Separation, of which you say so much that is bad, does not seem to have had its usual effect on you. You complain of our separation. What then should I say, if I dared complain, I who am deprived of all who are dear to me? Ah, if we had not religion to console us life would be very sad. Why do you suppose that I should look severely on your affection for that young man? On such matters I am only severe with myself. I understand such feelings in others, and if never having felt them I cannot approve of them, neither do I condemn them. Only it seems to me that Christian love, love of one’s neighbor, love of one’s enemy, is worthier, sweeter, and better than the feelings which the beautiful eyes of a young man can inspire in a romantic and loving young girl like yourself. |
| La nouvelle de la mort du comte Безухов nous est par-venue avant votre lettre, et mon père en a été très affecté. Il dit que c’était l’avant-dernier représentant du grand siècle, et qu’à présent c’est son tour; mais qu’il fera son possible pour que son tour vienne le plus tard possible. Que Dieu nous garde de ce terrible malheur! Je ne puis partager votre opinion sur Pierre que j’ai connu enfant. Il me paraissait toujours avoir un cur excellent, et c’est la qualité que j’estime le plus dans les gens. Quant à son héritage et au rôle qu’y a joué le prince Basile, c’est bien triste pour tous les deux. Ah! chère amie, la parole de Notre Divin Sauveur qu’il est plus aisé à un chameau de passer par le trou d’une aiguille, qu’il ne l’est à un riche d’entrer dans le royaume de Dieu, cette parole est terriblement vraie; je plains le prince Basile et je regrette encore davantage Pierre. Si jeune et accablé de cette richesse, que de tentations n’aura-t-il pas à subir! Si on me demandait ce que je désirerais le plus au monde, ce serait d’être plus pauvre que le plus pauvre des mendiants. Mille grâces, chère amie, pour l’ouvrage que vous m’envoyez, et qui fait si grande fureur chez vous. Cependant, puisque vous me dites qu’au milieu de plusieurs bonnes choses il y en a d’autres que la faible conception humaine ne peut atteindre, il me paraît assez inutile de s’occuper d’une lecture inintelligible qui par là même ne pourrait être d’aucun fruit. Je n’ai jamais pu comprendre la passion qu’ont certaines personnes de s’embrouiller l’entendement en s’attachant à des livres mystiques, qui n’élèvent que des doutes dans leurs esprits, exaltent leur imagination et leur donnent un caractère d’exagération tout à fait contraire à la simplicité chrétienne. Lisons les apôtres et l’Evangile. Ne cherchons pas à pénétrer ce que ceux-là renferment de mystérieux, car comment oserions-nous, misérables pécheurs que nous sommes, prétendre à nous initier dans les secrets terribles et sacrés de la providence, tant que nous portons cette dépouille charnelle, qui élève entre nous et l’éternel un voile impénétrable? Bornons-nous donc à étudier les principes sublimes que Notre Divin Sauveur nous a laissé pour notre conduite ici-bas; cherchons à nous y conformer et à les suivre, persuadons-nous que moins nous donnons d’essor à notre faible esprit humain et plus il est agréable à Dieu, qui rejette toute science ne venant pas de lui; que moins nous cherchons à approfondir ce qu’il lui a plu de dérober à notre connaissance, et plutôt il nous en accordera la découverte par son divin esprit. | The news of Counte Bezukhov’s death reached us before your letter and my father was much affected by it. He says the count was the last representative but one of the great century, and that it is his own turn now, but that he will do all he can to let his turn come as late as possible. God preserve us from that terrible misfortune! I cannot agree with you about Pierre, whom I knew as a child. He always seemed to me to have an excellent heart, and that is the quality I value most in people. As to his inheritance and the part played by Prince Vasili, it is very sad for both. Ah, my dear friend, our divine Saviour’s words, that it is easier for a camel to go through the eye of a needle than for a rich man to enter the Kingdom of God, are terribly true. I pity Prince Vasili but am still more sorry for Pierre. So young, and burdened with such riches – to what temptations he will be exposed! If I were asked what I desire most on earth, it would be to be poorer than the poorest beggar. A thousand thanks, dear friend, for the volume you have sent me and which has such success in Moscow. Yet since you tell me that among some good things it contains others which our weak human understanding cannot grasp, it seems to me rather useless to spend time in reading what is unintelligible and can therefore bear no fruit. I never could understand the fondness some people have for confusing their minds by dwelling on mystical books that merely awaken their doubts and excite their imagination, giving them a bent for exaggeration quite contrary to Christian simplicity. Let us rather read the Epistles and Gospels. Let us not seek to penetrate what mysteries they contain; for how can we, miserable sinners that we are, know the terrible and holy secrets of Providence while we remain in this flesh which forms an impenetrable veil between us and the Eternal? Let us rather confine ourselves to studying those sublime rules which our divine Saviour has left for our guidance here below. Let us try to conform to them and follow them, and let us be persuaded that the less we let our feeble human minds roam, the better we shall please God, who rejects all knowledge that does not come from Him; and the less we seek to fathom what He has been pleased to conceal from us, the sooner will He vouchsafe its revelation to us through His divine Spirit. |
| Mon père ne m’a pas parlé du prétendant, mais il m’a dit seulement qu’il a reçu une lettre et attendait une visite du prince Basile. Pour ce qui est du projet de mariage qui me regarde, je vous dirai, chère et excellente amie, que le mariage selon moi, est une institution divine à laquelle il faut se conformer. Quelque pénible que cela soit pour moi, si le Tout-Puissant m’impose jamais les devoirs d’épouse et de mère, je tâcherai de les remplir aussi fidèlement que je le pourrai, sans m’inquiéter de l’examen de mes sentiments à l’égard de celui qu’il me donnera pour époux. | My father has not spoken to me of a suitor, but has only told me that he has received a letter and is expecting a visit from Prince Vasili. In regard to this project of marriage for me, I will tell you, dear sweet friend, that I look on marriage as a divine institution to which we must conform. However painful it may be to me, should the Almighty lay the duties of wife and wife and mother upon me I shall try to perform them as faithfully as I can, without disquieting myself by examining my feelings toward him whom He may give me for husband. |
| J’ai reçu une lettre de mon frère qui m’annonce son arrivée à Лысые Горы avec sa femme. Ce sera une joie de courte durée, puisqu’il nous quitte pour prendre part à cette malheureuse guerre, à laquelle nous sommes entraînés Dieu sait comment et pourquoi. Non seulement chez vous, au centre des affaires et du monde, on ne parle que de guerre, mais ici, au milieu de ces travaux champêtres et de ce calme de la nature que les citadins se représentent ordinairement à la campagne, les bruits de la guerre se font entendre et sentir péniblement. Mon père ne parle que marche et contremarche, choses auxquelles je ne comprends rien; et avant-hier en faisant ma promenade habituelle dans la rue du village, je fus témoin d’une scène déchirante… C’était un convoi des recrues enrôlés chez nous et expédiés pour l’armée. Il fallait voir l’état dans lequel se trouvaient les mères, les femmes, les enfants des hommes qui partaient et entendre les sanglots des uns et des autres! On dirait que l’humanité à oublié les lois de Son Divin Sauveur qui prêchait l’amour et le pardon des offenses, et qu’elle fait consister son plus grand mérite dans l’art de s’entre-tuer. | I have had a letter from my brother, who announces his speedy arrival at Bald Hills with his wife. This pleasure will be but a brief one, however, for he will leave, us again to take part in this unhappy war into which we have been drawn, God knows how or why. Not only where you are – at the heart of affairs and of the world – is the talk all of war, even here amid fieldwork and the calm of nature – which townsfolk consider characteristic of the country – rumors of war are heard and painfully felt. My father talks of nothing but marches and countermarches, things of which I understand nothing; and the day before yesterday during my daily walk through the village I witnessed a heartrending scene…. It was a convoy of conscripts enrolled from our people and starting to join the army. You should have seen the state of the mothers, wives, and children of the men who were going and should have heard the sobs. It seems as though mankind has forgotten the laws of its divine Saviour, Who preached love and forgiveness of injuries – and that men attribute the greatest merit to skill in killing one another. |
| Adieu, chère et bonne amie, que Notre Divin Sauveur et sa très Sainte Mère vous aient en leur sainte et puissante garde. | Adieu, dear and kind friend; may our divine Saviour and His most Holy Mother keep you in their holy and all-powerful care! |
| Marie» 6 | MARY |
| — Ah, vous expédiez le courrier, princesse, moi j’ai déjà expédié le mien. J’ai écris à ma pauvre mère 7, — заговорила быстро-приятным, сочным голоском улыбающаяся m-lle Bourienne, картавя на р и внося с собой в сосредоточенную, грустную и пасмурную атмосферу княжны Марьи совсем другой, легкомысленно-веселый и самодовольный мир. | “Ah, you are sending off a letter, Princess? I have already dispatched mine. I have written to my poor mother,” said the smiling Mademoiselle Bourienne rapidly, in her pleasant mellow tones and with guttural r’s. She brought into Princess Mary’s strenuous, mournful, and gloomy world a quite different atmosphere, careless, lighthearted, and self-satisfied. |
| — Princesse, il faut que je vous prévienne, — прибавила она, понижая голос, — le prince a eu une altercation, — altercation, — сказала она, особенно грассируя и с удовольствием слушая себя, — une altercation avec Michel Ivanoff. Il est de très mauvaise humeur, très morose. Soyez prévenue, vous savez… 8 | “Princess, I must warn you,” she added, lowering her voice and evidently listening to herself with pleasure, and speaking with exaggerated grasseyement, “the prince has been scolding Michael Ivanovich. He is in a very bad humor, very morose. Be prepared.” |
| — Ah! chère amie, — отвечала княжна Марья, — je vous ai priée de ne jamais me prévenir de l’humeur dans laquelle se trouve mon père. Je ne me permets pas de le juger, et je ne voudrais pas que les autres le fassent 9. | “Ah, dear friend,” replied Princess Mary, “I have asked you never to warn me of the humor my father is in. I do not allow myself to judge him and would not have others do so.” |
| Княжна взглянула на часы и, заметив, что она уже пять минут пропустила то время, которое должна была употреблять для игры на клавикордах, с испуганным видом пошла в диванную. Между двенадцатью и двумя часами, сообразно с заведенным порядком дня, князь отдыхал, а княжна играла на клавикордах. | The princess glanced at her watch and, seeing that she was five minutes late in starting her practice on the clavichord, went into the sitting room with a look of alarm. Between twelve and two o’clock, as the day was mapped out, the prince rested and the princess played the clavichord. |
| XXIII | CHAPTER XXVI |
| Седой камердинер сидел, дремля и прислушиваясь к храпению князя в огромном кабинете. Из дальней стороны дома, из-за затворенных дверей слышались по двадцати раз повторяемые трудные пассажи Дюссековой сонаты. | The gray-haired valet was sitting drowsily listening to the snoring of the prince, who was in his large study. From the far side of the house through the closed doors came the sound of difficult passages – twenty times repeated – of a sonata by Dussek. |
| В это время подъехала к крыльцу карета и бричка, и из кареты вышел князь Андрей, высадил свою маленькую жену и пропустил ее вперед. Седой Тихон, в парике, высунувшись из двери официантской, шепотом доложил, что князь почивают, и торопливо затворил дверь. Тихон знал, что ни приезд сына и никакие необыкновенные события не должны были нарушать порядка дня. Князь Андрей, видимо, знал это так же хорошо, как и Тихон; он посмотрел на часы, как будто для того, чтобы поверить, не изменились ли привычки отца за то время, в которое он не видал его, и, убедившись, что они не изменились, обратился к жене. | Just then a closed carriage and another with a hood drove up to the porch. Prince Andrew got out of the carriage, helped his little wife to alight, and let her pass into the house before him. Old Tikhon, wearing a wig, put his head out of the door of the antechamber, reported in a whisper that the prince was sleeping, and hastily closed the door. Tikhon knew that neither the son’s arrival nor any other unusual event must be allowed to disturb the appointed order of the day. Prince Andrew apparently knew this as well as Tikhon; he looked at his watch as if to ascertain whether his father’s habits had changed since he was at home last, and, having assured himself that they had not, he turned to his wife. |
| — Через двадцать минут он встанет. Пройдем к княжне Марье, — сказал он. | “He will get up in twenty minutes. Let us go across to Mary’s room,” he said. |
| Маленькая княгиня потолстела за это время, но глаза и короткая губка с усиками и улыбкой поднимались так же весело и мило, когда она заговорила. | The little princess had grown stouter during this time, but her eyes and her short, downy, smiling lip lifted when she began to speak just as merrily and prettily as ever. |
| — Mais c’est un palais, — сказала она мужу, оглядываясь кругом, с тем выражением, с каким говорят похвалы хозяину бала. — Allons, vite, vite!.. 1 — Она, оглядываясь, улыбалась и Тихону, и мужу, и официанту, провожавшему их. | “Why, this is a palace!” she said to her husband, looking around with the expression with which people compliment their host at a ball. “Let’s come, quick, quick!” And with a glance round, she smiled at Tikhon, at her husband, and at the footman who accompanied them. |
| — C’est Marie qui s’exerce? Allons doucement, il faut la surprendre 2. | “Is that Mary practicing? Let’s go quietly and take her by surprise.” |
| Князь Андрей шел за ней с учтивым и грустным выражением. | Prince Andrew followed her with a courteous but sad expression. |
| — Ты постарел, Тихон, — сказал он, проходя, старику, целовавшему его руку. | “You’ve grown older, Tikhon,” he said in passing to the old man, who kissed his hand. |
| Перед комнатою, в которой слышны были клавикорды, из боковой двери выскочила хорошенькая белокурая француженка. M-lle Bourienne казалась обезумевшею от восторга. | Before they reached the room from which the sounds of the clavichord came, the pretty, fair haired Frenchwoman, Mademoiselle Bourienne, rushed out apparently beside herself with delight. |
| — Ah! quel bonheur pour la princesse, — заговорила она. — Enfin! Il faut que je la prévienne 3. | “Ah! what joy for the princess!” exclaimed she: “At last! I must let her know.” |
| — Non, non, de grâce… Vous êtes mademoiselle Bourienne, je vous connais déjà par l’amitié que vous porte ma belle-soeur, — говорила княгиня, целуясь с нею. — Elle ne nous attend pas! 4 | “No, no, please not… You are Mademoiselle Bourienne,” said the little princess, kissing her. “I know you already through my sister-in-law’s friendship for you. She was not expecting us?” |
| Они подошли к двери диванной, из которой слышался опять и опять повторяемый пассаж. Князь Андрей остановился и поморщился, как будто ожидая чего-то неприятного. | They went up to the door of the sitting room from which came the sound of the oft-repeated passage of the sonata. Prince Andrew stopped and made a grimace, as if expecting something unpleasant. |
| Княгиня вошла. Пассаж оборвался на середине; послышался крик, тяжелые ступни княжны Марьи и звуки поцелуев. Когда князь Андрей вошел, княжна и княгиня, только раз на короткое время видевшиеся во время свадьбы князя Андрея, обхватившись руками, крепко прижимались губами к тем местам, на которые попали в первую минуту. M-lle Bourienne стояла около них, прижав руки к сердцу и набожно улыбаясь, очевидно столько же готовая заплакать, сколько и засмеяться. Князь Андрей пожал плечами и поморщился, как морщатся любители музыки, услышав фальшивую ноту. Обе женщины отпустили друг друга; потом опять, как будто боясь опоздать, схватили друг друга за руки, стали целовать и отрывать руки и потом опять стали целовать друг друга в лицо, и совершенно неожиданно для князя Андрея обе заплакали и опять стали целоваться. M-lle Bourienne тоже заплакала. Князю Андрею было, очевидно, неловко; но для двух женщин казалось так естественно, что они плакали; казалось, они и не предполагали, чтобы могло иначе совершиться это свидание. | The little princess entered the room. The passage broke off in the middle, a cry was heard, then Princess Mary’s heavy tread and the sound of kissing. When Prince Andrew went in the two princesses, who had only met once before for a short time at his wedding, were in each other’s arms warmly pressing their lips to whatever place they happened to touch. Mademoiselle Bourienne stood near them pressing her hand to her heart, with a beatific smile and obviously equally ready to cry or to laugh. Prince Andrew shrugged his shoulders and frowned, as lovers of music do when they hear a false note. The two women let go of one another, and then, as if afraid of being too late, seized each other’s hands, kissing them and pulling them away, and again began kissing each other on the face, and then to Prince Andrew’s surprise both began to cry and kissed again. Mademoiselle Bourienne also began to cry. Prince Andrew evidently felt ill at ease, but to the two women it seemed quite natural that they should cry, and apparently it never entered their heads that it could have been otherwise at this meeting. |
| — Ah! chère!.. Ah Marie!.. — вдруг заговорили обе женщины и засмеялись. — J’ai rêvé cette nuit… — Vous ne nous attendiez donc pas?.. Ah! Marie, vous avez maigri… — Et vous avez repris… 5 | “Ah! my dear!… Ah! Mary!” they suddenly exclaimed, and then laughed. “I dreamed last night…” – “You were not expecting us?…” – “Ah! Mary, you have got thinner?…” “And you have grown stouter!…” |
| — J’ai tout de suite reconnu madame la princesse 6, — вставила m-lle Бурьен.— Et moi qui ne me doutais pas!.. — восклицала княжна Марья. — Ah! André, je ne vous voyais pas 7. | “I knew the princess at once,” put in Mademoiselle Bourienne. “And I had no idea!…” exclaimed Princess Mary. “Ah, Andrew, I did not see you.” |
| Князь Андрей поцеловался с сестрою рука в руку и сказал ей, что она такая же pleurnicheuse 8, как всегда была. Княжна Марья повернулась к брату, и сквозь слезы любовный, теплый и кроткий взгляд ее прекрасных в ту минуту, больших лучистых глаз остановился на лице князя Андрея. | Prince Andrew and his sister, hand in hand, kissed one another, and he told her she was still the same crybaby as ever. Princess Mary had turned toward her brother, and through her tears the loving, warm, gentle look of her large luminous eyes, very beautiful at that moment, rested on Prince Andrew’s face. |
| Княгиня говорила без умолку. Короткая верхняя губка с усиками то и дело на мгновение слетала вниз, притрагивалась, где нужно было, к румяной нижней губке, и вновь открывалась блестевшая зубами и глазами улыбка. Княгиня рассказывала случай, который был с ними на Спасской горе, грозившей ей опасностью в ее положении, и сейчас же после этого сообщила, что она все платья свои оставила в Петербурге и здесь будет ходить Бог знает в чем, и что Андрей совсем переменился, и что Китти Одынцова вышла замуж за старика, и что есть жених для княжны Марьи pour tout de bon 9, но что об этом поговорим после. Княжна Марья все еще молча смотрела на брата, и в прекрасных глазах ее были и любовь и грусть. Видно было, что в ней установился теперь свой ход мысли, не зависимый от речей невестки. Она в середине ее рассказа о последнем празднике в Петербурге обратилась к брату. | The little princess talked incessantly, her short, downy upper lip continually and rapidly touching her rosy nether lip when necessary and drawing up again next moment when her face broke into a smile of glittering teeth and sparkling eyes. She told of an accident they had had on the Spasski Hill which might have been serious for her in her condition, and immediately after that informede them that she had left all her clothes in Petersburg and that heaven knew what she would have to dress in here; and that Andrew had quite changed, and that Kitty Odyntsova had married an old man, and that there was a suitor for Mary, a real one, but that they would talk of that later. Princess Mary was still looking silently at her brother and her beautiful eyes were full of love and sadness. It was plain that she was following a train of thought independent of her sister-in-law’s words. In the midst of a description of the last Petersburg fete she addressed her brother: |
| — И ты решительно едешь на войну, André? — сказала она, вздохнув.Lise вздохнула тоже. | “So you are really going to the war, Andrew?” she said sighing. Lise sighed too. |
| — Даже завтра, — отвечал брат. | “Yes, and even tomorrow,” replied her brother. |
| — Il m’abandonne ici, et Dieu sait pourquoi, quand il aurait pu avoir de l’avancement… 10 | “He is leaving me here, God knows why, when he might have had promotion…” |
| Княжна Марья не дослушала и, продолжая нить своих мыслей, обратилась к невестке, ласковыми глазами указывая на ее живот? | Princess Mary did not listen to the end, but continuing her train of thought turned to her sister-in-law with a tender glance at her figure. |
| — Наверное? — сказала она. | “Is it certain?” she said. |
| Лицо княгини изменилось. Она вздохнула. | The face of the little princess changed. |
| — Да, наверное, — сказала она. — Ах! Это очень страшно… | She sighed and said: “Yes, quite certain. Ah! it is very dreadful…” |
| Губки Лизы опустились. Она приблизила свое лицо к лицу золовки и опять неожиданно заплакала. | Her lip descended. She brought her face close to her sister-in-law’s and unexpectedly again began to cry. |
| — Ей надо отдохнуть, — сказал князь Андрей, морщась. — Не правда ли, Лиза? Сведи ее к себе, а я пойду к батюшке. Что он, все то же? | “She needs rest,” said Prince Andrew with a frown. “Don’t you, Lise? Take her to your room and I’ll go to Father. How is he? Just the same?” |
| — То же, то же самое; не знаю, как на твои глаза, — отвечала радостно княжна. | “Yes, just the same. Though I don’t know what your opinion will be,” answered the princess joyfully. |
| — И те же часы и по аллеям прогулки? Станок? — спрашивал князь Андрей с чуть заметною улыбкой, показывавшею, что, несмотря на всю свою любовь и уважение к отцу, он понимал его слабости. | “And are the hours the same? And the walks in the avenues? And the lathe?” asked Prince Andrew with a scarcely perceptible smile which showed that, in spite of all his love and respect for his father, he was aware of his weaknesses. |
| — Те же часы и станок, еще математика и мои уроки геометрии, — радостно отвечала княжна Марья, как будто ее уроки из геометрии были одним из самых радостных впечатлений ее жизни. | “The hours are the same, and the lathe, and also the mathematics and my geometry lessons,” said Princess Mary gleefully, as if her lessons in geometry were among the greatest delights of her life. |
| Когда прошли те двадцать минут, которые нужны были для срока вставанья старого князя, Тихон пришел звать молодого князя к отцу. Старик сделал исключение в своем образе жизни в честь приезда сына: он велел впустить его в свою половину во время одеванья перед обедом. Князь ходил по-старинному, в кафтане и пудре. И в то время как князь Андрей (не с тем брюзгливым выражением лица и манерами, которые он напускал на себя в гостиных, а с тем оживленным лицом, которое у него было, когда он разговаривал с Пьером) входил к отцу, старик сидел в уборной на широком, сафьяном обитом кресле, в пудроманте, предоставляя свою голову рукам Тихона. | When the twenty minutes had elapsed and the time had come for the old prince to get up, Tikhon came to call the young prince to his father. The old man made a departure from his usual routine in honor of his son’s arrival: he gave orders to admit him to his apartments while he dressed for dinner. The old prince always dressed in old-fashioned style, wearing an antique coat and powdered hair; and when Prince Andrew entered his father’s dressing room (not with the contemptuous look and manner he wore in drawing rooms, but with the animated face with which he talked to Pierre), the old man was sitting on a large leather-covered chair, wrapped in a powdering mantle, entrusting his head to Tikhon. |
| — А! Воин! Бонапарта завоевать хочешь? — сказал старик и тряхнул напудренною головой, сколько позволяла эта заплетаемая коса, находившаяся в руках Тихона. — Примись хотя ты за него хорошенько, а то он этак скоро и нас своими подданными запишет. Здоро́во! — И он выставил свою щеку. | “Ah! here’s the warrior! Wants to vanquish Buonaparte?” said the old man, shaking his powdered head as much as the tail, which Tikhon was holding fast to plait, would allow. “You at least must tackle him properly, or else if he goes on like this he’ll soon have us, too, for his subjects! How are you?” And he held out his cheek. |
| Старик находился в хорошем расположении духа после дообеденного сна. (Он говорил, что после обеда серебряный сон, а до обеда золотой.) Он радостно из-под своих густых нависших бровей косился на сына. Князь Андрей подошел и поцеловал отца в указанное им место. Он не отвечал на любимую тему разговора отца — подтруниванье над теперешними военными людьми, а особенно над Бонапартом. | The old man was in a good temper after his nap before dinner. (He used to say that a nap “after dinner was silver – before dinner, golden.”) He cast happy, sidelong glances at his son from under his thick, bushy eyebrows. Prince Andrew went up and kissed his father on the spot indicated to him. He made no reply on his father’s favorite topic – making fun of the military men of the day, and more particularly of Bonaparte. |
| — Да, приехал к вам, батюшка, и с беременною женой, — сказал князь Андрей, следя оживленными и почтительными глазами за движением каждой черты отцовского лица. — Как здоровье ваше? | “Yes, Father, I have come come to you and brought my wife who is pregnant,” said Prince Andrew, following every movement of his father’s face with an eager and respectful look. “How is your health?” |
| — Нездоровы, брат, бывают только дураки да развратники, а ты меня знаешь: с утра до вечера занят, воздержан, ну и здоров. | “Only fools and rakes fall ill, my boy. You know me: I am busy from morning till night and abstemious, so of course I am well.” |
| — Слава Богу, — сказал сын, улыбаясь. | “Thank God,” said his son smiling. |
| — Бог тут ни при чем. Ну, рассказывай, — продолжал он, возвращаясь к своему любимому коньку, — как вас немцы с Бонапартом сражаться по вашей новой науке, стратегией называемой, научили. | “God has nothing to do with it! Well, go on,” he continued, returning to his hobby; “tell me how the Germans have taught you to fight Bonaparte by this new science you call ‘strategy.’” |
| Князь Андрей улыбнулся. | Prince Andrew smiled. |
| — Дайте опомниться, батюшка, — сказал он с улыбкою, показывавшею, что слабости отца не мешают ему уважать и любить его. — Ведь я еще и не разместился. | “Give me time to collect my wits, Father,” said he, with a smile that showed that his father’s foibles did not prevent his son from loving and honoring him. “Why, I have not yet had time to settle down!” |
| — Врешь, врешь, — закричал старик, встряхивая косичкою, чтобы попробовать, крепко ли она была заплетена, и хватая сына за руку. — Дом для твоей жены готов. Княжна Марья сведет ее и покажет и с три короба наболтает. Это их бабье дело. Я ей рад. Сиди, рассказывай. Михельсона армию я понимаю, Толстого тоже… высадка единовременная… Южная армия что будет делать? Пруссия, нейтралитет… это я знаю. Австрия что? — говорил он, встав с кресла и ходя по комнате с бегавшим и подававшим части одежды Тихоном. — Швеция что? Как Померанию перейдут? | “Nonsense, nonsense!” cried the old man, shaking his pigtail to see whether it was firmly plaited, and grasping his by the hand. “The house for your wife is ready. Princess Mary will take her there and show her over, and they’ll talk nineteen to the dozen. That’s their woman’s way! I am glad to have her. Sit down and talk. About Mikhelson’s army I understand – Tolstoy’s too… a simultaneous expedition…. But what’s the southern army to do? Prussia is neutral… I know that. What about Austria?” said he, rising from his chair and pacing up and down the room followed by Tikhon, who ran after him, handing him different articles of clothing. “What of Sweden? How will they cross Pomerania?” |
| Князь Андрей, видя настоятельность требования отца, сначала неохотно, но потом все более и более оживляясь и невольно посреди рассказа, по привычке, перейдя с русского на французский язык, начал излагать операционный план предполагаемой кампании. Он рассказал, как девяностотысячная армия должна была угрожать Пруссии, чтобы вывести ее из нейтралитета и втянуть в войну, как часть этих войск должна была в Штральзунде соединиться с шведскими войсками, как двести двадцать тысяч австрийцев, в соединении со ста тысячами русских, должны были действовать в Италии и на Рейне, и как пятьдесят тысяч русских и пятьдесят тысяч англичан высадятся в Неаполе, и как в итоге пятисоттысячная армия должна была с разных сторон сделать нападение на французов. Старый князь не выказал ни малейшего интереса при рассказе, как будто не слушал, и, продолжая на ходу одеваться, три раза неожиданно перервал его. Один раз он остановил его и закричал: | Prince Andrew, seeing that his father insisted, began – at first reluctantly, but gradually with more and more animation, and from habit changing unconsciously from Russian to French as he went on – to explain the plan of operation for the coming campaign. He explained how an army, ninety thousand strong, was to threaten Prussia so as to bring her out of her neutrality and draw her into the war; how part of that army was to join some Swedish forces at Stralsund; how two hundred and twenty thousand Austrians, with a hundred thousand Russians, were to operate in Italy and on the Rhine; how fifty thousand Russians and as many English were to land at Naples, and how a total force of five hundred thousand men was to attack the French from different sides. The old prince did not evince the least interest during this explanation, but as if he were not listening to it continued to dress while walking about, and three times unexpectedly interrupted. Once he stopped it by shouting: |
| — Белый! белый! | “The white one, the white one!” |
| Это значило, что Тихон подавал ему не тот жилет, который он хотел. Другой раз он остановился, спросил: | This meant that Tikhon was not handing him the waistcoat he wanted. Another time he interrupted, saying: |
| — И скоро она родит? — и, с упреком покачав головой, сказал: — Нехорошо! Продолжай, продолжай. | “And will she soon be confined?” and shaking his head reproachfully said: “That’s bad! Go on, go on.” |
| В третий раз, когда князь Андрей оканчивал описание, старик запел фальшивым и старческим голосом: «Malbrough s’en va-t-en guerre. Dieu sait quand reviendra» 11. | The third interruption came when Prince Andrew was finishing his description. The old man began to sing, in the cracked voice of old age: “Malbrook s’en va-t-en guerre. Dieu sait quand reviendra.”* |
| *”Marlborough is going to the wars; God knows when he’ll return.” | |
| Сын только улыбнулся. | His son only smiled. |
| — Я не говорю, чтоб это был план, который я одобряю, — сказал сын, — я вам только рассказал, что есть. Наполеон уже составил свой план не хуже этого. | “I don’t say it’s a plan I approve of,” said the son; “I am only telling you what it is. Napoleon has also formed his plan by now, not worse than this one.” |
| — Ну, новенького ты мне ничего не сказал. — И старик задумчиво проговорил про себя скороговоркой: «Dieu sait quand reviendra». — Иди в столовую. | “Well, you’ve told me nothing new,” and the old man repeated, meditatively and rapidly: “Dieu sait quand reviendra. Go to the dining room.” |
| XXIV | CHAPTER XXVII |
| В назначенный час, напудренный и выбритый, князь вышел в столовую, где ожидала его невестка, княжна Марья, m-lle Бурьен и архитектор князя, по странной прихоти его допускаемый к столу, хотя по своему положению незначительный человек этот никак не мог рассчитывать на такую честь. Князь, твердо державшийся в жизни различия состояний и редко допускавший к столу даже важных губернских чиновников, вдруг на архитекторе Михаиле Ивановиче, сморкавшемся в углу в клетчатый платок, доказывал, что все люди равны, и не раз внушал своей дочери, что Михайла Иванович ничем не хуже нас с тобой. За столом князь чаще всего обращался к бессловесному Михайле Ивановичу. | At the appointed hour the prince, powdered and shaven, entered the dining room where his daughter-in-law, Princess Mary, and Mademoiselle Bourienne were already awaiting him together with his architect, who by a strange caprice of his employer’s was admitted to table though the position of that insignificant individual was such as could certainly not have caused him to expect that honor. The prince, who generally kept very strictly to social distinctions ande rarely admitted even important government officials to his table, had unexpectedly selected Michael Ivanovich (who always went into a corner to blow his nose on his checked handkerchief) to illustrate the theory that all men are equals, and had more than once impressed on his daughter that Michael Ivanovich was “not a whit worse than you or I.” At dinner the prince usually spoke to the taciturn Michael Ivanovich more often than to anyone else. |
| В столовой, громадно-высокой, как и все комнаты в доме, ожидали выхода князя домашние и официанты, стоявшие за каждым стулом; дворецкий, с салфеткой на руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям и постоянно перебегая беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться князь. Князь Андрей глядел на огромную, новую для него, золотую раму с изображением генеалогического дерева князей Болконских, висевшую напротив такой же громадной рамы с дурно сделанным (видимо, рукою домашнего живописца) изображением владетельного князя в короне, который должен был происходить от Рюрика и быть родоначальником рода Болконских. Князь Андрей смотрел на это генеалогическое дерево, покачивая головой, и посмеивался с тем видом, с каким смотрят на похожий до смешного портрет. | In the dining room, which like all the rooms in the house was exceedingly lofty, the members of the household and the footmen – one behind each chair – stood waiting for the prince to enter. The head butler, napkin on arm, was scanning the setting of the table, making signs to the footmen, and anxiously glancing from the clock to the door by which the prince was to enter. Prince Andrew was looking at a large gilt frame, new to him, containing the genealogical tree of the Princes Bolkonski, opposite which hung another such frame with a badly painted portrait (evidently by the hand of the artist belonging to the estate) of a ruling prince, in a crown – an alleged descendant of Rurik and ancestor of the Bolkonskis. Prince Andrew, looking again at that genealogical tree, shook his head, laughing as a man laughs who looks at a portrait so characteristic of the original as to be amusing. |
| — Как я узнаю его всего тут! — сказал он княжне Марье, подошедшей к нему.Княжна Марья с удивлением посмотрела на брата. Она не понимала, чему он улыбался. Все, сделанное ее отцом, возбуждало в ней благоговение, которое не подлежало обсуждению. | “How thoroughly like him that is!” he said to Princess Mary, who had come up to him. Princess Mary looked at her brother in surprise. She did not understand what he was laughing at. Everything her father did inspired her with reverence and was beyond question. |
| — У каждого своя ахиллесова пятка, — продолжал князь Андрей. — С его огромным умом donner dans ce ridicule! 1 | “Everyone has his Achilles’ heel,” continued Prince Andrew. “Fancy, with his powerful mind, indulging in such nonsense!” |
| Княжна Марья не могла понять смелости суждений своего брата и готовилась возражать ему, как послышались из кабинета ожидаемые шаги: князь входил быстро, весело, как он и всегда ходил, как будто умышленно своими торопливыми манерами представляя противоположность строгому порядку дома. В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голоском отозвались в гостиной другие. Князь остановился; из-под висячих густых бровей оживленные, блестящие, строгие глаза оглядели всех и остановились на молодой княгине. Молодая княгиня испытывала в то время то чувство, какое испытывают придворные на царском выходе, то чувство страха и почтения, которое возбуждал этот старик во всех приближенных. Он погладил княгиню по голове и потом неловким движением потрепал ее по затылку. | Princess Mary could not understand the boldness of her brother’s criticism and was about to reply, when the expected footsteps were heard coming from the study. The prince walked in quickly and jauntily as was his wont, as if intentionally contrasting the briskness of his manners with the strict formality of his house. At that moment the great clock struck two and another with a shrill tone joined in from the drawing room. The prince stood still; his lively glittering eyes from under their thick, bushy eyebrows sternly scanned all present and rested on the little princess. She felt, as courtiers do when the Tsar enters, the sensation of fear and respect which the old man inspired in all around him. He stroked her hair and then patted her awkwardly on the back of her neck. |
| — Я рад, я рад, — проговорил он и, пристально еще взглянув ей в глаза, быстро отошел и сел на свое место. — Садитесь, садитесь! Михаил Иванович, садитесь. | “I’m glad, glad, to see you,” he said, looking attentively into her eyes, and then quickly went to his place and sat down. “Sit down, sit down! Sit down, Michael Ianovich!” |
| Он указал невестке место подле себя. Официант отодвинул для нее стул. | He indicated a place beside him to his daughter-in-law. A footman moved the chair for her. |
| — Го, го! — сказал старик, оглядывая ее округленную талию. — Поторопилась, нехорошо! | “Ho, ho!” said the old man, casting his eyes on her rounded figure. “You’ve been in a hurry. That’s bad!” |
| Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся — одним ртом, а не глазами. | He laughed in his usual dry, cold, unpleasant way, with his lips only and not with his eyes. |
| — Ходить надо, ходить, как можно больше, как можно больше, — сказал он. | “You must walk, walk as much as possible, as much as possible,” he said. |
| Маленькая княгиня не слыхала или не хотела слышать его слов. Она молчала и казалась смущенною. Князь спросил ее об отце, и княгиня заговорила и улыбнулась. Он спросил ее об общих знакомых: княгиня еще более оживилась и стала рассказывать, передавая князю поклоны и городские сплетни. | The little princess did not, or did not wish to, hear his words. She was silent and seemed confused. The prince asked her about her father, and she began to smile and talk. He asked about mutual acquaintances, and she became still more animated and chattered away giving him greetings from various people and retailing the town gossip. |
| — La comtesse Apraksine, la pauvre, a perdu son mari, et elle a pleuré les larmes de ses yeux 2, — говорила она, все более и более оживляясь. | “Countess Apraksina, poor thing, has lost her husband and she has cried her eyes out,” she said, growing more and more lively. |
| По мере того как она оживлялась, князь все строже и строже смотрел на нее и вдруг, как будто достаточно изучив ее и составив себе ясное о ней понятие, отвернулся от нее и обратился к Михаилу Ивановичу. | As she became animated the prince looked at her more and more sternly, and suddenly, as if he had studied her sufficiently and had formed a definite idea of her, he turned away and addressed Michael Ivanovich. |
| — Ну что, Михаила Иванович, Буонапарте-то нашему плохо приходится. Как мне князь Андрей (он всегда так называл сына в третьем лице) порассказал, какие на него силы собираются! А мы с вами все его пустым человеком считали. | “Well, Michael Ivanovich, our Bonaparte will be having a bad time of it. Prince Andrew” (he always spoke thus of his son) “has been telling me what forces are being collected against him! While you and I never thought much of him.” |
| Михаил Иванович, решительно не знавший, когда это мы с вами говорили такие слова о Бонапарте, но понимавший, что он был нужен для вступления в любимый разговор, удивленно взглянул на молодого князя, сам не зная, что из этого выйдет. | Michael Ivanovich did not at all know when “you and I” had said such things about Bonaparte, but understanding that he was wanted as a peg on which to hang the prince’s favorite topic, he looked inquiringly at the young prince, wondering what would follow. |
| — Он у меня тактик великий! — сказал князь сыну, указывая на архитектора. | “He is a great tactician!” said the prince to his son, pointing to the architect. |
| И разговор зашел опять о войне, о Бонапарте и нынешних генералах и государственных людях. Старый князь, казалось, был убежден не только в том, что все теперешние деятели были мальчишки, не смыслившие и азбуки военного и государственного дела, и что Бонапарте был ничтожный французишка, имевший успех только потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых противопоставить ему; но он был убежден даже, что никаких политических затруднений не было в Европе, не было и войны, а была какая-то кукольная комедия, в которую играли нынешние люди, притворяясь, что делают дело. Князь Андрей весело выдерживал насмешки отца над новыми людьми и с видимою радостью вызывал отца на разговор и слушал его. | And the conversation again turned on the war, on Bonaparte, and the generals and statesmen of the day. The old prince seemed convinced not only that all the men of the day were mere babies who did not know the A B C of war or of politics, and that Bonaparte was an insignificant little Frenchy, successful only because there were no longer any Potemkins or Suvorovs left to oppose him; but he was also convinced that there were no political difficulties in Europe and no real war, but only a sort of puppet show at which the men of the day were playing, pretending to do something real. Prince Andrew gaily bore with his father’s ridicule of the new men, and drew him on and listened to him with evident pleasure. |
| — Все кажется хорошим, что было прежде, — сказал он, — а разве тот же Суворов не попался в ловушку, которую ему поставил Моро, и не умел из нее выпутаться? | “The past always seems good,” said he, “but did not Suvorov himself fall into a trap Moreau set him, and from which he did not know how to escape?” |
| — Это кто тебе сказал? Кто сказал? — крикнул князь. — Суворов! — И он отбросил тарелку, которуюe живо подхватил Тихон. — Суворов!.. Подумавши, князь Андрей. Два: Фридрих и Суворов… Моро! Моро был бы в плену, коли бы у Суворова руки свободны были; а у него на руках сидели хофс-кригс-вурст-шнапс-рат. Ему черт не рад. Вот пойдете, эти хофс-кригс-вурстраты узнаете! Суворов с ними не сладил, так уж где ж Михаиле Кутузову сладить?! Нет, дружок, — продолжал он, — вам с своими генералами против Бонапарте не обойтись; надо французов взять, чтобы своя своих не познаша и своя своих побиваша. Немца Палена в Новый-Йорк, в Америку, за французом Моро послали, — сказал он, намекая на приглашение, которое в этом году было сделано Моро вступить в русскую службу. — Чудеса!! Что, Потемкины, Суворовы, Орловы разве немцы были? Нет, брат, либо там вы все с ума сошли, либо я из ума выжил. Дай вам Бог, а мы посмотрим. Бонапарте у них стал полководец великий! Гм!.. | “Who told you that? Who?” cried the prince. “Suvorov!” And he jerked away his plate, which Tikhon briskly caught. “Suvorov!… Consider, Prince Andrew. Two… Frederick and Suvorov; Moreau!… Moreau would have been a prisoner if Suvorov had had a free hand; but he had the Hofs-kriegs-wurst-schnapps-Rath on his hands. It would have puzzled the devil himself! When you get there you’ll find out what those Hofs-kriegs-wurst-Raths are! Suvorov couldn’t manage them so what chance has Michael Kutuzov? No, my dear boy,” he continued, “you and your generals won’t get on against Buonaparte; you’ll have to call in the French, so that birds of a feather may fight together. The German, Pahlen, has been sent to New York in America, to fetch the Frenchman, Moreau,” he said, alluding to the invitation made that year to Moreau to enter the Russian service…. “Wonderful!… Were the Potemkins, Suvorovs, and Orlovs Germans? No, lad, either you fellows have all lost your wits, or I have outlived mine. May God help you, but we’ll see what will happen. Buonaparte has become a great commander among them! Hm!…” |
| — Я ничего не говорю, чтобы все распоряжения были хороши, — сказал князь Андрей, — только я не могу понять, как вы можете так судить о Бонапарте. Смейтесь, как хотите, а Бонапарте все-таки великий полководец! | “I don’t at all say that all the plans are good,” said Prince Andrew, “I am only surprised at your opinion of Bonaparte. You may laugh as much as you like, but all the same Bonaparte is a great generall” |
| — Михайла Иванович! — закричал старый князь архитектору, который, занявшись жарким, надеялся, что про него забыли. — Я вам говорил, что Бонапарте великий тактик? Вон и он говорит. | “Michael Ivanovich!” cried the old prince to the architect who, busy with his roast meat, hoped he had been forgotten: “Didn’t I tell you Buonaparte was a great tactician? Here, he says same thing.” |
| — Как же, ваше сиятельство, — отвечал архитектор. | “To be sure, your excellency.” replied the architect. |
| Князь опять засмеялся своим холодным смехом. | The prince again laughed his frigid laugh. |
| — Бонапарте в рубашке родился. Солдаты у него прекрасные. Да и на первых он на немцев напал. А немцев только ленивый не бил. С тех пор как мир стоит, немцев все били. А они никого. Только друг друга. Он на них свою славу сделал. | “Buonaparte was born with a silver spoon in his mouth. He has got splendid soldiers. Besides he began by attacking Germans. And only idlers have failed to beat the Germans. Since the world began everybody has beaten the Germans. They beat no one – except one another. He made his reputation fighting them.” |
| И князь начал разбирать все ошибки, которые, по его понятиям, делал Бонапарте во всех своих войнах и даже в государственных делах. Сын не возражал, но видно было, что, какие бы доводы ему ни представляли, он так же мало способен был изменить свое мнение, как и старый князь. Князь Андрей слушал, удерживаясь от возражений и невольно удивляясь, как мог этот старый человек, сидя столько лет один безвыездно в деревне, в таких подробностях и с такою тонкостью знать и обсуживать все военные и политические обстоятельства Европы последних годов. | And the prince began explaining all the blunders which, according to him, Bonaparte had made in his campaigns and even in politics. His son made no rejoinder, but it was evident that whatever arguments were presented he was as little able as his father to change his opinion. He listened, refraining from a reply, and involuntarily wondered how this old man, living alone in the country for so many years, could know and discuss so minutely and acutely all the recent European military and political event |
| — Ты думаешь, я, старик, не понимаю настоящего положения дел? — заключил он. | “You think I’m an old man and don’t understand the present state of affairs?” concluded his father. |
| — А мне оно вот где! Я ночи не сплю. Ну, где же этот великий полководец твой-то, где он показал себя? | “But it troubles me. I don’t sleep at night. Come now, where has this great commander of yours shown his skill?” he concluded. |
| — Это длинно было бы, — отвечал сын. | “That would take too long to tell,” answered the son. |
| — Ступай же ты к Буонапарте своему. M-lle Bourienne, voilà encore un admirateur de votre goujat d’empereur! 3 — закричал он отличным французским языком. | “Well, then go to your Buonaparte! Mademoiselle Bourienne, here’s another admirer of that powder-monkey emperor of yours,” he exclaimed in excellent French. |
| — Vous savez que je ne suis pas bonapartiste, mon prince 4. | “You know, Prince, I am not a Bonapartist!” |
| — «Dieu sait quand reviendra…» 5 — пропел князь фальшиво, еще фальшивее засмеялся и вышел из-за стола. | “Dieu sait quand reviendra”… hummed the prince out of tune and, with a laugh still more so, he quitted the table. |
| Маленькая княгиня во все время спора и остального обеда молчала и испуганно поглядывала то на княжну Марью, то на свекра. Когда они вышли из-за стола, она взяла за руку золовку и отозвала ее в другую комнату. | The little princess during the whole discussion and the rest of the dinner sat silent, glancing with a frightened look now at her father-in-law and now at Princess Mary. When they left the table she took her sister-in-law’s arm and drew her into another room. |
| — Comme c’est un homme d’esprit votre père, — сказала она, — c’est à cause de cela peut-être qu’il me fait peur 6. | “What a clever man your father is,” said she; “perhaps that is why I am afraid of him.” |
| — Ах, он так добр! — сказала княжна. | “Oh, he is so kind!” answered Princess Mary. |
| XXV | CHAPTER XXVIII |
| Князь Андрей уезжал на другой день вечером. Старый князь, не отступая от своего порядка, после обеда ушел к себе. Маленькая княгиня была у золовки. Князь Андрей, одевшись в дорожный сюртук без эполет, в отведенных ему покоях укладывался с своим камердинером. Сам осмотрев коляску и укладку чемоданов, он велел закладывать. В комнате оставались только те вещи, которые князь Андрей всегда брал с собой: шкатулка, большой серебряный погребец, два турецких пистолета и шашка — подарок отца, привезенный из-под Очакова. Все эти дорожные принадлежности были в большом порядке у князя Андрея: все было ново, чисто, в суконных чехлах, старательно завязано тесемочками. | Prince Andrew was to leave next evening. The old prince, not altering his routine, retired as usual after dinner. The little princess was in her sister-in-law’s room. Prince Andrew in a traveling coat without epaulettes had been packing with his valet in the rooms assigned to him. After inspecting the carriage himself and seeing the trunks put in, he ordered the horses to be harnessed. Only those things he always kept with him remained in his room; a small box, a large canteen fitted with silver plate, two Turkish pistols and a saber – a present from his father who had brought it from the siege of Ochakov. All these traveling effects of Prince Andrew’s were in very good order: new, clean, and in cloth covers carefully tied with tapes. |
| В минуты отъезда и перемены жизни на людей, способных обдумывать свои поступки, обыкновенно находит серьезное настроение мыслей. В эти минуты обыкновенно поверяется прошедшее и делаются планы будущего. Лицо князя Андрея было очень задумчиво и нежно. Он, заложив руки назад, быстро ходил по комнате из угла в угол, глядя вперед себя, и задумчиво покачивал головой. Страшно ли ему было идти на войну, грустно ли бросить жену, — может быть, и то и другое, только, видимо, не желая, чтоб его видели в таком положении, услыхав шаги в сенях, он торопливо высвободил руки, остановился у стола, как будто увязывал чехол шкатулки, и принял свое всегдашнее спокойное и непроницаемое выражение. Это были тяжелые шаги княжны Марьи. | When starting on a journey or changing their mode of life, men capable of reflection are generally in a serious frame of mind. At such moments one reviews the past and plans for the future. Prince Andrew’s face looked very thoughtful and tender. With his hands behind him he paced briskly from corner to corner of the room, looking straight before him and thoughtfully shaking his head. Did he fear going to the war, or was he sad at leaving his wife? – perhaps both, but evidently he did not wish to be seen in that mood, for hearing footsteps in the passage he hurriedly unclasped his hands, stopped at a table as if tying the cover of the small box, and assumed his usual tranquil and impenetrable expression. It was the heavy tread of Princess Mary that he heard. |
| — Мне сказали, что ты велел закладывать, — сказала она, запыхавшись (она, видно, бежала), — а мне так хотелось еще поговорить с тобой наедине. Бог знает, на сколько времени опять расстаемся. Ты не сердишься, что я пришла? Ты очень переменился, Андрюша, — прибавила она как бы в объяснение такого вопроса. | “I hear you have given orders to harness,” she cried, panting (she had apparently been running), “and I did so wish to have another talk with you alone! God knows how long we may again be parted. You are not angry with me for coming? You have changed so, Andrusha,” she added, as if to explain such a question. |
| Она улыбнулась, произнося слово «Андрюша». Видно, ей самой было странно подумать, что этот строгий, красивый мужчина был тот самый Андрюша, худой, шаловливый мальчик, товарищ детства. | She smiled as she uttered his pet name, “Andrusha.” It was obviously strange to her to think that this stern handsome man should be Andrusha – the slender mischievous boy who had been her playfellow in childhood. |
| — А где Lise? — спросил он, только улыбкой отвечая на ее вопрос. | “And where is Lise?” he asked, answering her question only by a smile. |
| — Она так устала, что заснула у меня в комнате на диване. — Ах, André! Quel trésor de femme vous avez 1, — сказала она, усаживаясь на диван против брата. — Она совершенный ребенок, такой милый, веселый ребенок. Я так ее полюбила. | “She was so tired that she has fallen asleep on the sofa in my room. Oh, Andrew! What a treasure of a wife you have,” said she, sitting down on the sofa, facing her brother. “She is quite a child: such a dear, merry child. I have grown so fond of her.” |
| Князь Андрей молчал, но княжна заметила ироническое и презрительное выражение, появившееся на его лице. | Prince Andrew was silent, but the princess noticed the ironical and contemptuous look that showed itself on his face. |
| — Но надо быть снисходительным к маленьким слабостям; у кого их нет, André! Ты не забудь, что она воспитана и выросла в свете. И потом ее положение теперь не розовое. Надобно входить в положение каждого. Tout comprendre, c’est tout pardonner 2. Ты подумай, каково ей, бедняжке, после жизни, к которой она привыкла, расстаться с мужем и остаться одной в деревне и в ее положении? Это очень тяжело. | “One must be indulgent to little weaknesses; who is free from them, Andrew? Don’t forget that she has grown up and been educated in society, and so her position now is not a rosy one. We should enter into everyone’s situation. Tout comprendre, c’est tout pardonner.* Think it must be for her, poor thing, after what she has been used to, to be parted from her husband and be left alone the country, in her condition! It’s very hard.” |
| *To understand all is to forgive all. | |
| Князь Андрей улыбался, глядя на сестру, как мы улыбаемся, слушая людей, которых, нам кажется, что мы насквозь видим. | Prince Andrew smiled as he looked at his sister, as we smile at those we think we thoroughly understand. |
| — Ты живешь в деревне и не находишь эту жизнь ужасною, — сказал он. | “You live in the country and don’t think the life terrible,” he replied. |
| — Я другое дело. Что обо мне говорить! Я не желаю другой жизни, да и не могу желать, потому что не знаю никакой другой жизни. А ты подумай, André, для молодой и светской женщины похорониться в лучшие годы жизни в деревне, одной, потому что папенька всегда занят, а я… ты меня знаешь… как я бедна en ressources 3, для женщины, привыкшей к лучшему обществу. Mademoiselle Bourienne одна… | “I… that’s different. Why speak of me? I don’t want any other life, and can’t, for I know no other. But think, Andrew: for a young society woman to be buried in the country during the best years of her life, all alone – for Papa is always busy, and I… well, you know what poor resources I have for entertaining a woman used to the best society. There is only Mademoiselle Bourienne….” |
| — Она мне очень не нравится, ваша Bourienne, — сказал князь Андрей. | “I don’t like your Mademoiselle Bourienne at all,” said Prince Andrew. |
| — О нет! Она очень милая и добрая, а главное — жалкая девушка. У нее никого, никого нет. По правде сказать, мне она не только не нужна, но стеснительна. Я, ты знаешь, и всегда была дикарка, а теперь еще больше! Я люблю быть одна… Mon père 4 ее очень любит. Она и Михаил Иваныч — два лица, к которым он всегда ласков и добр, потому что они оба облагодетельствованы им; как говорит Стерн: «Мы не столько любим людей за то добро, которое они нам сделали, сколько за то добро, которое мы им сделали». Mon père взял ее сиротой sur le pavé 5, и она очень добрая. И mon père любит ее манеру чтения. Она по вечерам читает ему вслух. Она прекрасно читает. | “No? She is very nice and kind and, above all, she’s much to be pitied. She has no one, no one. To tell the truth, I don’t need her, and she’s even in my way. You know I always was a savage, and now am even more so. I like being alone…. Father likes her very much. She and Michael Ivanovich are the two people to whom he is always gentle and kind, because he has been a benefactor to them both. As Sterne says: ‘We don’t love people so much for the good they have done us, as for the good we have done them.’ Father took her when she was homeless after losing her own father. She is very good-natured, and my father likes her way of reading. She reads to him in the evenings and reads splendidly.” |
| — Ну, а по правде, Marie, тебе, я думаю, тяжело иногда бывает от характера отца? | “To be quite frank, Mary, I expect Father’s character sometimes makes things trying for you, doesn’t it?” |
| — вдруг спросил князь Андрей. | Prince Andrew asked suddenly. |
| — Княжна Марья сначала удивилась, потом испугалась этого вопроса. | Princess Mary was first surprised and then aghast at this question. |
| — Мне?.. Мне?! Мне тяжело?! — сказала она. | “For me? For me?… Trying for me!…” said she. |
| Он и всегда был крут, а теперь тяжел становится, я думаю, — сказал князь Андрей, видимо, нарочно, чтоб озадачить или испытать сестру, так легко отзываясь об отце.— Ты всем хорош, André, но у тебя есть какая-то гордость мысли, — сказала княжна, больше следуя за своим ходом мыслей, чем за ходом разговора, — и это большой грех. Разве возможно судить об отце? Да ежели бы и возможно было, какоеe другое чувство, кроме vénération 6, может возбудить такой человек, как mon père? И я так довольна и счастлива с ним! Я только желала бы, чтобы вы все были счастливы, как я. | “He always was rather harsh; and now I should think he’s getting very trying,” said Prince Andrew, apparently speaking lightly of their father in order to puzzle or test his sister. “You are good in every way, Andrew, but you have a kind of intellectual pride,” said the princess, following the train of her own thoughts rather than the trend of the conversation – “and that’s a great sin. How can one judge Father? But even if one might, what feeling except veneration could such a man as my father evoke? And I am so contented and happy with him. I only wish you were all as happy as I am.” |
| Брат недоверчиво покачал головой. | Her brother shook his head incredulously. |
| — Одно, что тяжело для меня, — я тебе по правде скажу, André, — это образ мыслей отца в религиозном отношении. Я не понимаю, как человек с таким огромным умом не может видеть того, что ясно, как день, и может так заблуждаться? Вот это составляет одно мое несчастие. Но и тут в последнее время я вижу тень улучшения. В последнее время его насмешки не так язвительны, и есть один монах, которого он принимал и долго говорил с ним. | “The only thing that is hard for me… I will tell you the truth, Andrew… is Father’s way of treating religious subjects. I don’t understand how a man of his immense intellect can fail to see what is as clear as day, and can go so far astray. That is the only thing that makes me unhappy. But even in this I can see lately a shade of improvement. His satire has been less bitter of late, and there was a monk he received and had a long talk with.” |
| — Ну, мой друг, я боюсь, что вы с монахом даром растрачиваете свой порох, — насмешливо, но ласково сказал князь Андрей. | “Ah! my dear, I am afraid you and your monk are wasting your powder,” said Prince Andrew banteringly yet tenderly. |
| — Ah, mon ami 7. Я только молюсь Богу и надеюсь, что он услышит меня. André, — сказала она робко после минуты молчания, — у меня к тебе есть большая просьба. | “Ah! mon ami, I only pray, and hope that God will hear me. Andrew…” she said timidly after a moment’s silence, “I have a great favor to ask of you.” |
| — Что, мой друг? | “What is it, dear?” |
| — Нет, обещай мне, что ты не откажешь. Это тебе не будет стоить никакого труда, и ничего недостойного тебе в этом не будет. Только ты меня утешишь. Обещай, Андрюша, — сказала она, сунув руку в ридикюль и в нем держа что-то, но еще не показывая, как будто то, что она держала, и составляло предмет просьбы и будто прежде получения обещания в исполнении просьбы она не могла вынуть из ридикюля это что-то. | “No – promise that you will not refuse! It will give you no trouble and is nothing unworthy of you, but it will comfort me. Promise, Andrusha!…” said she, putting her hand in her reticule but not yet taking out what she was holding inside it, as if what she held were the subject of her request and must not be shown before the request was granted. |
| Она робко, умоляющим взглядом смотрела на брата. | She looked timidly at her brother. |
| — Ежели бы это и стоило мне большого труда… — как будто догадываясь, в чем было дело, отвечал князь Андрей. | “Even if it were a great deal of trouble…” answered Prince Andrew, as if guessing what it was about. |
| — Ты что хочешь думай! Я знаю, ты такой же, как и mon père. Что хочешь думай, но для меня это сделай. Сделай, пожалуйста! Его еще отец моего отца, наш дедушка, носил во всех войнах… — Она все еще не доставала того, что держала, из ридикюля. — Так ты обещаешь мне? | “Think what you please! I know you are just like Father. Think as you please, but do this for my sake! Please do! Father’s father, our grandfather, wore it in all his wars.” (She still did not take out what she was holding in her reticule.) “So you promise?” |
| — Конечно, в чем дело? | “Of course. What is it?” |
| — André, я тебя благословлю образом, и ты обещай мне, что никогда его не будешь снимать… Обещаешь? | “Andrew, I bless you with this icon and you must promise me you will never take it off. Do you promise?” |
| — Ежели он не в два пуда и шеи не оттянет… Чтобы тебе сделать удовольствие… — сказал князь Андрей, но в ту же секунду, заметив огорченное выражение, которое приняло лицо сестры при этой шутке, он раскаялся. — Очень рад, право, очень рад, мой друг, — прибавил он. | “If it does not weigh a hundredweight and won’t break my neck… To please you…” said Prince Andrew. But immediately, noticing the pained expression his joke had brought to his sister’s face, he repented and added: “I am glad; really, dear, I am very glad.” |
| — Против твоей воли Он спасет и помилует тебя и обратит тебя к Себе, потому что в Нем одном и истина и успокоение, — сказала она дрожащим от волнения голосом, с торжественным жестом держа в обеих руках перед братом овальный старинный образок Спасителя с черным ликом, в серебряной ризе, на серебряной цепочке мелкой работы. | “Against your will He will save and have mercy on you and bring you to Himself, for in Him alone is truth and peace,” said she in a voice trembling with emotion, solemnly holding up in both hands before her brother a small, oval, antique, dark-faced icon of the Saviour in a gold setting, on a finely wrought silver chain. |
| Она перекрестилась, поцеловала образок и подала его Андрею. | She crossed herself, kissed the icon, and handed it to Andrew. |
| — Пожалуйста, André, для меня… | “Please, Andrew, for my sake!…” |
| Из больших глаз ее светились лучи доброго и робкого света. Глаза эти освещали все болезненное, худое лицо и делали его прекрасным. Брат хотел взять образок, но она остановила его. Андрей понял, перекрестился и поцеловал образок. Лицо его в одно и то же время было нежно (он был тронут) и насмешливо. | Rays of gentle light shone from her large, timid eyes. Those eyes lit up the whole of her thin, sickly face and made it beautiful. Her brother would have taken the icon, but she stopped him. Andrew understood, crossed himself and kissed the icon. There was a look of tenderness, for he was touched, but also a gleam of irony on his face. |
| — Merci, mon ami 8. | “Thank you, my dear.” |
| Она поцеловала его в лоб и опять села на диван. Они молчали. | She kissed him on the forehead and sat down again on the sofa. They were silent for a while. |
| — Так я тебе говорила, André, будь добр и великодушен, каким ты всегда был. Не суди строго Lise, — начала она. — Она так мила, так добра, и положение ее очень тяжело теперь. | “As I was saying to you, Andrew, be kind and generous as you always used to be. Don’t judge Lise harshly,” she began. “She is so sweet, so good-natured, and her position now is a very hard one.” |
| — Кажется, я ничего не говорил тебе, Маша, чтоб я упрекал в чем-нибудь свою жену или был недоволен ею. К чему ты все это говоришь мне? | “I do not think I have complained of my wife to you, Masha, or blamed her. Why do you say all this to me?” |
| Княжна Марья покраснела пятнами и замолчала, как будто она чувствовала себя виноватою. | Red patches appeared on Princess Mary’s face and she was silent as if she felt guilty. |
| — Я ничего не говорил тебе, а тебе уж говорили. И мне это грустно. | “I have said nothing to you, but you have already been talked to. And I am sorry for that,” he went on. |
| Красные пятна еще сильнее выступили на лбу, шее и щеках княжны Марьи. Она хотела сказать что-то и не могла выговорить. Брат угадал: маленькая княгиня после обеда плакала, говорила, что предчувствует несчастные роды, боится их, и жаловалась на свою судьбу, на свекра и на мужа. После слез она заснула. Князю Андрею жалко стало сестру. | The patches grew deeper on her forehead, neck, and cheeks. She tried to say something but could not. Her brother had guessed right: the little princess had been crying after dinner and had spoken of her forebodings about her confinement, and how she dreaded it, and had complained of her fate, her father-in-law, and her husband. After crying she had fallen asleep. Prince Andrew felt sorry for his sister. |
| — Знай одно, Маша, я ни в чем не могу упрекнуть, не упрекал и никогда не упрекну мою жену, и сам ни в чем себя не могу упрекнуть в отношении к ней; и это всегда так будет, в каких бы я ни был обстоятельствах. Но ежели ты хочешь знать правду… хочешь знать, счастлив ли я? Нет. Счастлива ли она? Нет. Отчего это? Не знаю… | “Know this, Masha: I can’t reproach, have not reproached, and never shall reproach my wife with anything, and I cannot reproach myself with anything in regard to her; and that always will be so in whatever circumstances I may be placed. But if you want to know the truth… if you want to know whether I am happy? No! Is she happy? No! But why this is so I don’t know…” |
| Говоря это, он встал, подошел к сестре и, нагнувшись, поцеловал ее в лоб. Прекрасные глаза его светились умным и добрым, непривычным блеском, но он смотрел не на сестру, а в темноту отворенной двери, через ее голову. | As he said this he rose, went to his sister, and, stooping, kissed her forehead. His fine eyes lit up with a thoughtful, kindly, and unaccustomed brightness, but he was looking not at his sister but over her head toward the darkness of the open doorway. |
| — Пойдем к ней, надо проститься! Или иди одна, разбуди ее, а я сейчас приду. Петрушка! — крикнул он камердинеру. — Поди сюда, убирай. Это в сиденье, это на правую сторону. | “Let us go to her, I must say good-by. Or – go and wake and I’ll come in a moment. Petrushka!” he called to his valet: “Come here, take these away. Put this on the seat and this to the right.” |
| Княжна Марья встала и направилась к двери. Она остановилась: | Princess Mary rose and moved to the door, then stopped and said: |
| — André, si vous avez la foi, vous vous seriez adressé à Dieu, pour qu’il vous donne l’amour que vous ne sentez pas, et votre prière aurait été exaucée 9. | “Andrew, if you had faith you would have turned to God and asked Him to give you the love you do not feel, and your prayer would have been answered.” |
| — Да — разве это! — сказал князь Андрей. — Иди, Маша, я сейчас приду. | “Well, may be!” said Prince Andrew. “Go, Masha; I’ll come immediately.” |
| По дороге к комнате сестры, в галерее, соединявшей один дом с другим, князь Андрей встретил мило улыбавшуюся m-lle Bourienne, уже в третий раз в этот день с восторженною и наивною улыбкой попадавшуюся ему в уединенных переходах. | On the way to his sister’s room, in the passage which connected one wing with the other, Prince Andrew met Mademoiselle Bourienne smiling sweetly. It was the third time that day that, with an ecstatic and artless smile, she had met him in secluded passages. |
| — Ah! je vous croyais chez vous 10, — сказала она, почему-то краснея и опуская глаза. | “Oh! I thought you were in your room,” she said, for some reason blushing and dropping her eyes. |
| Князь Андрей строго посмотрел на нее. На лице князя Андрея вдруг выразилось озлобление. Он ничего не сказал ей, но посмотрел на ее лоб и волосы, не глядя в глаза, так презрительно, что француженка покраснела и ушла, ничего не сказав. Когда он подошел к комнате сестры, княгиня уже проснулась, и ее веселый голосок, торопивший одно слово за другим, послышался из отворенной двери. Она говорила, как будто после долгого воздержания ей хотелось вознаградить потерянное время. | Prince Andrew looked sternly at her and an expression of anger suddenly came over his face. He said nothing to her but looked at her forehead and hair, without looking at her eyes, with such contempt that the Frenchwoman blushed and went away without a word. When he reached his sister’s room his wife was already awake and her merry voice, hurrying one word after another, came through the open door. She was speaking as usual in French, and as if after long self-restraint she wished to make up for lost time. |
| — Non, mais figurez-vous, la vieille comtesse Zouboff avec de fausses boucles et la bouche pleine de fausses dents, comme si elle voulait défier les années… 11 Xa, xa, xa, Marie! | “No, but imagine the old Countess Zubova, with false curls and her mouth full of false teeth, as if she were trying to cheat old age…. Ha, ha, ha! Mary!” |
| Точно ту же фразу о графине Зубовой и тот же смех уже раз пять слышал при посторонних князь Андрей от своей жены. Он тихо вошел в комнату. Княгиня, толстенькая, румяная, с работой в руках, сидела на кресле и без умолку говорила, перебирая петербургские воспоминания и даже фразы. Князь Андрей подошел, погладил ее по голове и спросил, отдохнула ли она от дороги. Она ответила и продолжала тот же разговор. | This very sentence about Countess Zubova and this same laugh Prince Andrew had already heard from his wife in the presence of others some five times. He entered the room softly. The little princess, plump and rosy, was sitting in an easy chair with her work in her hands, talking incessantly, repeating Petersburg reminiscences and even phrases. Prince Andrew came up, stroked her hair, and asked if she felt rested after their journey. She answered him and continued her chatter. |
| Коляска шестериком стояла у подъезда. На дворе была темная осенняя ночь. Кучер не видел дышла коляски. На крыльце суетились люди с фонарями. Огромный дом горел огнями сквозь свои большие окна. В передней толпились дворовые, желавшие проститься с молодым князем; в зале стояли все домашние: Михаил Иванович, m-lle Bourienne, княжна Марья и княгиня. Князь Андрей был позван в кабинет к отцу, который с глазу на глаз хотел проститься с ним. Все ждали их выхода. | The coach with six horses was waiting at the porch. It was an autumn night, so dark that the coachman could not see the carriage pole. Servants with lanterns were bustling about in the porch. The immense house was brilliant with lights shining through its lofty windows. The domestic serfs were crowding in the hall, waiting to bid good-by to the young prince. The members of the household were all gathered in the reception hall: Michael Ivanovich, Mademoiselle Bourienne, Princess Mary, and the little princess. Prince Andrew had been called to his father’s study as the latter wished to say good-by to him alone. All were waiting for them to come out. |
| Когда князь Андрей вошел в кабинет, старый князь, в стариковских очках и в своем белом халате, в котором он никого не принимал, кроме сына, сидел за столом и писал. Он оглянулся. | When Prince Andrew entered the study the old man in his old-age spectacles and white dressing gown, in which he received no one but his son, sat at the table writing. He glanced round. |
| — Едешь? — И он опять стал писать. | “Going?” And he went on writing. |
| — Пришел проститься. | “I’ve come to say good-by.” |
| — Целуй сюда, — он показал щеку, — спасибо, спасибо! | “Kiss me here,” and he touched his cheek: “Thanks, thanks!” |
| — За что вы меня благодарите? | “What do you thank me for?” |
| — За то, что не просрочиваешь, за бабью юбку не держишься. Служба прежде всего. Спасибо, спасибо! — И он продолжал писать, так что брызги летели с трещавшего пера. — Ежели нужно сказать что, говори. Эти два дела могу делать вместе, — прибавил он. | “For not dilly-dallying and not hanging to a woman’s apron strings. The Service before everything. Thanks, thanks!” And he went on writing, so that his quill spluttered and squeaked. “If you have anything to say, say it. These two things can be done together,” he added. |
| — О жене… Мне и так совестно, что я вам ее на руки оставляю… | “About my wife… I am ashamed as it is to leave her on your hands…” |
| — Что врешь? Говори, что нужно. | “Why talk nonsense? Say what you want.” |
| — Когда жене будет время родить, пошлите в Москву за акушером… Чтоб он тут был. | “When her confinement is due, send to Moscow for an accoucheur…. Let him be here….” |
| Старый князь остановился и, как бы не понимая, уставился строгими глазами на сына. | The old prince stopped writing and, as if not understanding, fixed his stern eyes on his son. |
| — Я знаю, что никто помочь не может, коли натура не поможет, — говорил князь Андрей, видимо смущенный. — Я согласен, что из миллиона случаев один бывает несчастный, но это ее и моя фантазия. Ей наговорили, она во сне видела, и она боится. | “I know that no one can help if nature does not do her work,” said Prince Andrew, evidently confused. “I know that out of a million cases only one goes wrong, but it is her fancy and mine. They have been telling her things. She has had a dream and is frightened.” |
| — Гм… гм… — проговорил про себя старый князь, продолжая дописывать. — Сделаю. | “Hm… Hm…” muttered the old prince to himself, finishing what he was writing. “I’ll do it.” |
| Он расчеркнул подпись, вдруг быстро повернулся к сыну и засмеялся. | He signed with a flourish and suddenly turning to his son began to laugh. |
| — Плохо дело, а? | “It’s a bad business, eh?” |
| — Что плохо, батюшка? | “What is bad, Father?” |
| — Жена! — коротко и значительно сказал старый князь. | “The wife!” said the old prince, briefly and significantly. |
| — Я не понимаю, — сказал князь Андрей. | “I don’t understand!” said Prince Andrew. |
| — Да нечего делать, дружок, — сказал князь, — они все такие, не разженишься. | “No, it can’t be helped, lad,” said the prince. “They’re all like that; one can’t unmarry. |
| Ты не бойся; никому не скажу; а ты сам знаешь. | Don’t be afraid; I won’t tell anyone, but you know it yourself.” |
| Он схватил его за руку своею костлявою маленькою кистью, потряс ее, взглянул прямо в лицо сына своими быстрыми глазами, которые, как казалось, насквозь видели человека, и опять засмеялся своим холодным смехом. | He seized his son by the hand with small bony fingers, shook it, looked straight into his son’s face with keen eyes which seemed to see through him, and again laughed his frigid laugh. |
| Сын вздохнул, признаваясь этим вздохом в том, что отец понял его. Старик, продолжая складывать и печатать письма с своею привычною быстротой, схватывал и бросал сургуч, печать и бумагу. | The son sighed, thus admitting that his father had understood him. The old man continued to fold and seal his letter, snatching up and throwing down the wax, the seal, and the paper, with his accustomed rapidity. |
| — Что делать? Красива! Я все сделаю. Ты будь покоен, — говорил он отрывисто во время печатания. | “What’s to be done? She’s pretty! I will do everything. Make your mind easy,” said he in abrupt sentences while sealing his letter. |
| Андрей молчал: ему и приятно и неприятно было, что отец понял его. Старик встал и подал письмо сыну. | Andrew did not speak; he was both pleased and displeased that his father understood him. The old man got up and gave the letter to his son. |
| — Слушай, — сказал он, — о жене не заботься: что возможно сделать, то будет сделано. Теперь слушай: письмо Михайлу Иларионовичу отдай. Я пишу, чтоб он тебя в хорошие места употреблял и долго адъютантом не держал: скверная должность! Скажи ты ему, что я его помню и люблю. Да напиши, как он тебя примет. Коли хорош будет, служи. Николая Андреевича Болконского сын из милости служить ни у кого не будет. Ну, теперь поди сюда. | “Listen!” said he; “don’t worry about your wife: what can be done shall be. Now listen! Give this letter to Michael Ilarionovich.* I have written that he should make use of you in proper places and not keep you long as an adjutant: a bad position! Tell him I remember and like him. Write and tell me how he receives you. If he is all right – serve him. Nicholas Bolkonski’s son need not serve under anyone if he is in disfavor. Now come here.” |
| *Kutuzov. | |
| Он говорил такою скороговоркой, что не доканчивал половины слов, но сын привык понимать его. Он подвел сына к бюро, откинул крышку, выдвинул ящик и вынул исписанную его крупным, длинным и сжатым почерком тетрадь. | He spoke so rapidly that he did not finish half his words, but his son was accustomed to understand him. He led him to the desk, raised the lid, drew out a drawer, and took out an exercise book filled with his bold, tall, close handwriting. |
| — Должно быть, мне прежде тебя умереть. Знай, тут мои записки, их государю передать после моей смерти. Теперь здесь вот ломбардный билет и письмо: это премия тому, кто напишет историю суворовских войн. Переслать в академию. Здесь мои ремарки, после меня читай для себя, найдешь пользу.Андрей не сказал отцу, что, верно, он проживет еще долго. Он понимал, что этого говорить не нужно | “I shall probably die before you. So remember, these are my memoirs; hand them to the Emperor after my death. Now here is a Lombard bond and a letter; it is a premium for the man who writes a history of Suvorov’s wars. Send it to the Academy. Here are some jottings for you to read when I am gone. You will find them useful.” Andrew did not tell his father that he would no doubt live a long time yet. He felt that he must not say it. |
| — Все исполню, батюшка, — сказал он. | “I will do it all, Father,” he said. |
| — Ну, теперь прощай! — Он дал поцеловать сыну свою руку и обнял его. — Помни одно, князь Андрей: коли тебя убьют, мне, старику, больно будет… — Он неожиданно замолчал и вдруг крикливым голосом продолжал: — А коли узнаю, что ты повел себя не как сын Николая Болконского, мне будет… стыдно! — взвизгнул он. | “Well, now, good-by!” He gave his son his hand to kiss, and embraced him. “Remember this, Prince Andrew, if they kill you it will hurt me, your old father…” he paused unexpectedly, and then in a querulous voice suddenly shrieked: “but if I hear that you have not behaved like a son of Nicholas Bolkonski, I shall be ashamed!” |
| — Этого вы могли бы не говорить мне, батюшка, — улыбаясь, сказал сын. | “You need not have said that to me, Father,” said the son with a smile. |
| Старик замолчал. | The old man was silent. |
| — Еще я хотел просить вас, — продолжал князь Андрей, — ежели меня убьют и ежели у меня будет сын, не отпускайте его от себя, как я вам вчера говорил, чтоб он вырос у вас… пожалуйста. | “I also wanted to ask you,” continued Prince Andrew, “if I’m killed and if I have a son, do not let him be taken away from you – as I said yesterday… let him grow up with you…. Please.” |
| — Жене не отдавать? — сказал старик и засмеялся. | “Not let the wife have him?” said the old man, and laughed. |
| Они молча стояли друг против друга. Быстрые глаза старика прямо были устремлены в глаза сына. Что-то дрогнуло в нижней части лица старого князя. | They stood silent, facing one another. The old man’s sharp eyes were fixed straight on his son’s. Something twitched in the lower part of the old prince’s face. |
| — Простились… ступай! — вдруг сказал он. — Ступай! — закричал он сердитым и громким голосом, отворяя дверь кабинета. | “We’ve said good-by. Go!” he suddenly shouted in a loud, angry voice, opening his door. |
| — Что такое, что? — спрашивали княгиня и княжна, увидев князя Андрея и на минуту высунувшуюся фигуру кричавшего сердитым голосом старика в белом халате, без парика и в стариковских очках. | “What is it? What?” asked both princesses when they saw for a moment at the door Prince Andrew and the figure of the old man in a white dressing gown, spectacled and wigless, shouting in an angry voice. |
| Князь Андрей вздохнул и ничего не ответил. | Prince Andrew sighed and made no reply. |
| — Ну, — сказал он, обратившись к жене, и это «ну» звучало холодною насмешкой, как будто он говорил: «Теперь проделывайте вы ваши штуки». | “Well!” he said, turning to his wife. And this “Well!” sounded coldly ironic, as if he were saying,: “Now go through your performance.” |
| — André, déjà? 12 — сказала маленькая княгиня, бледнея и со страхом глядя на мужа. | “Andrew, already!” said the little princess, turning pale and looking with dismay at her husband. |
| Он обнял ее. Она вскрикнула и без чувств упала на его плечо. | He embraced her. She screamed and fell unconscious on his shoulder. |
| Он осторожно отвел плечо, на котором она лежала, заглянул в ее лицо и бережно посадил ее на кресло. | He cautiously released the shoulder she leaned on, looked into her face, and carefully placed her in an easy chair. |
| — Adieu, Marie 13, — сказал он тихо сестре, поцеловался с нею рука в руку и скорыми шагами вышел из комнаты. | “Adieu, Mary,” said he gently to his sister, taking her by the hand and kissing her, and then he left the room with rapid steps. |
| Княгиня лежала в кресле, m-lle Бурьен терла ей виски. Княжна Марья, поддерживая невестку, с заплаканными прекрасными глазами, все еще смотрела в дверь, в которую вышел князь Андрей, и крестила его. Из кабинета слышны были, как выстрелы, часто повторяемые сердитые звуки стариковского сморкания. Только что князь Андрей вышел, дверь кабинета быстро отворилась, и выглянула строгая фигура старика в белом халате. | The little princess lay in the armchair, Mademoiselle Bourienne chafing her temples. Princess Mary, supporting her sister-in-law, still looked with her beautiful eyes full of tears at the door through which Prince Andrew had gone and made the sign of the cross in his direction. From the study, like pistol shots, came the frequent sound of the old man angrily blowing his nose. Hardly had Prince Andrew gone when the study door opened quickly and the stern figure of the old man in the white dressing gown looked out. |
| — Уехал? Ну и хорошо! — сказал он, сердито посмотрев на бесчувственную маленькую княгиню, укоризненно покачал головою и захлопнул дверь. | “Gone? That’s all right!” said he; and looking angrily at the unconscious little princess, he shook his head reprovingly and slammed the door. |
| ЧАСТЬ ВТОРАЯ | BOOK TWO |
| I | I |
| В октябре 1805 года русские войска занимали села и города эрцгерцогства Австрийского, и еще новые полки приходили из России, и, отягощая постоем жителей, располагались у крепости Браунау. В Браунау была главная квартира главнокомандующего Кутузова. | In October, 1805, a Russian army was occupying the villages and towns of the Archduchy of Austria, and yet other regiments freshly arriving from Russia were settling near the fortress of Braunau and burdening the inhabitants on whom they were quartered. Braunau was the headquarters of the commander-in-chief, Kutuzov. |
| 11-го октября 1805 года один из только что пришедших к Браунау пехотных полков, ожидая смотра главнокомандующего, стоял в полумиле от города. Несмотря на нерусскую местность и обстановку: фруктовые сады, каменные ограды, черепичные крыши, горы, видневшиеся вдали, — на нерусский народ, с любопытством смотревший на солдат, — полк имел точно такой же вид, какой имел всякий русский полк, готовившийся к смотру где-нибудь в середине России.С вечера, на последнем переходе, был получен приказ, что главнокомандующий будет смотреть полк на походе. Хотя слова приказа и показались неясны полковому командиру и возник вопрос, как разуметь слова приказа: в походной форме или нет? — в совете батальонных командиров было решено представить полк в парадной форме на том основании, что всегда лучше перекланяться, чем недокланяться. И солдаты, после тридцативерстного перехода, не смыкали глаз, всю ночь чинились, чистились: адъютанты и ротные рассчитывали, отчисляли; и к утру полк, вместо растянутой беспорядочной толпы, какою он был накануне на последнем переходе, представлял стройную массу двух тысяч людей, из которых каждый знал свое место, свое дело, из которых на каждом каждая пуговка и ремешок были на своем месте и блестели чистотой. Не только наружное было исправно, но ежели бы угодно было главнокомандующему заглянуть под мундиры, то на каждом он увидел бы одинаково чистую рубаху и в каждом ранце нашел бы узаконенное число вещей, «шильце и мыльце», как говорят солдаты. Было только одно обстоятельство, насчет которого никто не мог быть спокоен. Это была обувь. Больше чем у половины людей сапоги были разбиты. Но недостаток этот происходил не от вины полкового командира, так как, несмотря на неоднократные требования, ему не был отпущен товар от австрийского ведомства, а полк прошел тысячу верст. | On October 11, 1805, one of the infantry regiments that had just reached Braunau had halted half a mile from the town, waiting to be inspected by the commander in chief. Despite the un-Russian appearance of the locality and surroundings – fruit gardens, stone fences, tiled roofs, and hills in the distance – and despite the fact that the inhabitants (who gazed with curiosity at the soldiers) were not Russians, the regiment had just the appearance of any Russian regiment preparing for an inspection anywhere in the heart of Russia. On the evening of the last day’s march an order had been received that the commander in chief would inspect the regiment on the march. Though the words of the order were not clear to the regimental commander, and the question arose whether the troops were to be in marching order or not, it was decided at a consultation between the battalion commanders to present the regiment in parade order, on the principle that it is always better to “bow too low than not bow low enough.” So the soldiers, after a twenty-mile march, were kept mending and cleaning all night long without closing their eyes, while the adjutants and company commanders calculated and reckoned, and by morning the regiment – instead of the straggling, disorderly crowd it had been on its last march the day before – presented a well-ordered array of two thousand men each of whom knew his place and his duty, had every button and every strap in place, and shone with cleanliness. And not only externally was all in order, but had it pleased the commander in chief to look under the uniforms he would have found on every man a clean shirt, and in every knapsack the appointed number of articles, “awl, soap, and all,” as the soldiers say. There was only one circumstance concerning which no one could be at ease. It was the state of the soldiers’ boots. More than half the men’s boots were in holes. But this defect was not due to any fault of the regimental commander, for in spite of repeated demands boots had not been issued by the Austrian commissariat, and the regiment had marched some seven hundred miles. |
| Полковой командир был пожилой, сангвинический, с седеющими бровями и бакенбардами генерал, плотный и широкий больше от груди к спине, чем от одного плеча к другому. На нем был новый, с иголочки, со слежавшимися складками, мундир и густые золотые эполеты, которые как будто не книзу, а кверху поднимали его тучные плечи. Полковой командир имел вид человека, счастливо совершающего одно из самых торжественных дел жизни. Он похаживал перед фронтом и, похаживая, подрагивал на каждом шагу, слегка изгибаясь спиною. Видно было, что полковой командир любуется своим полком, счастлив им и что все его силы душевные заняты только полком; но несмотря на то, его подрагивающая походка как будто говорила, что, кроме военных интересов, в душе его немалое место занимают и интересы общественного быта и женский пол. | The commander of the regiment was an elderly, choleric, stout, and thick-set general with grizzled eyebrows and whiskers, and wider from chest to back than across the shoulders. He had on a brand-new uniform showing the creases where it had been folded and thick gold epaulettes which seemed to stand rather than lie down on his massive shoulders. He had the air of a man happily performing one of the most solemn duties of his life. He walked about in front of the line and at every step pulled himself up, slightly arching his back. It was plain that the commander admired his regiment, rejoiced in it, and that his whole mind was engrossed by it, yet his strut seemed to indicate that, besides military matters, social interests and the fair sex occupied no small part of his thoughts. |
| — Ну, батюшка Михайло Митрич, — обратился он к одному батальонному командиру (батальонный командир, улыбаясь, подался вперед; видно было, что они были счастливы), — досталось на орехи нынче ночью. Однако, кажется, ничего, полк не из дурных… А? | “Well, Michael Mitrich, sir?” he said, addressing one of the battalion commanders who smilingly pressed forward (it was plain that they both felt happy). “We had our hands full last night. However, I think the regiment is not a bad one, eh?” |
| Батальонный командир понял веселую иронию и засмеялся. | The battalion commander perceived the jovial irony and laughed. |
| — И на Царицыном Лугу с поля бы не прогнали. | “It would not be turned off the field even on the Tsaritsin Meadow.” |
| — Что? — сказал командир. | “What?” asked the commander. |
| В это время по дороге из города, по которой были расставлены махальные, показались два верховые. Это были адъютант и казак, ехавший сзади. | At that moment, on the road from the town on which signalers had been posted, two men appeared on horse back. They were an aide-decamp followed by a Cossack. |
| Адъютант был прислан из главного штаба подтвердить полковому командиру то, что было сказано неясно во вчерашнем приказе, а именно то, что главнокомандующий желал видеть полк совершенно в том положении, в котором он шел — в шинелях, в чехлах и без всяких приготовлений. | The aide-de-camp was sent to confirm the order which had not been clearly worded the day before, namely, that the commander in chief wished to see the regiment just in the state in which it had been on the march: in their greatcoats, and packs, and without any preparation whatever. |
| К Кутузову накануне прибыл член гофкригсрата из Вены, с предложениями и требованиями идти как можно скорее на соединение с армией эрцгерцога Фердинанда и Мака, и Кутузов, не считавший выгодным это соединение, в числе прочих доказательств в пользу своего мнения намеревался показать австрийскому генералу то печальное положение, в котором приходили войска из России. С этой целью он и хотел выехать навстречу полку, так что, чем хуже было бы положение полка, тем приятнее было бы это главнокомандующему. Хотя адъютант и не знал этих подробностей, однако он передал полковому командиру непременное требование главнокомандующего, чтобы люди были в шинелях и чехлах, и что в противном случае главнокомандующий будет недоволен. | A member of the Hofkriegsrath from Vienna had come to Kutuzov the day before with proposals and demands for him to join up with the army of the Archduke Ferdinand and Mack, and Kutuzov, not considering this junction advisable, meant, among other arguments in support of his view, to show the Austrian general the wretched state in which the troops arrived from Russia. With this object he intended to meet the regiment; so the worse the condition it was in, the better pleased the commander in chief would be. Though the aide-de-camp did not know these circumstances, he nevertheless delivered the definite order that the men should be in their greatcoats and in marching order, and that the commander in chief would otherwise be dissatisfied. |
| Выслушав эти слова, полковой командир опустил голову, молча вздернул плечами и сангвиническим жестом развел руки. | On hearing this the regimental commander hung his head, silently shrugged his shoulders, and spread out his arms with a choleric gesture. |
| — Наделали дела! — проговорил он. — Вот я вам говорил же, Михайло Митрич, что на походе, так в шинелях, — обратился он с упреком к батальонному командиру. — Ах, мой Бог! — прибавил он и решительно выступил вперед. — Господа ротные командиры! — крикнул он голосом, привычным к команде. — Фельдфебелей!.. Скоро ли пожалуют? — обратился он к приехавшему адъютанту с выражением почтительной учтивости, видимо, относившейся к лицу, про которое он говорил. | “A fine mess we’ve made of it!” he remarked. “There now! Didn’t I tell you, Michael Mitrich, that if it was said ‘on the march’ it meant in greatcoats?” said he reproachfully to the battalion commander. “Oh, my God!” he added, stepping resolutely forward. “Company commanders!” he shouted in a voice accustomed to command. “Sergeants major!… How soon will he be here?” he asked the aide-de-camp with a respectful politeness evidently relating to the personage he was referring to. |
| — Через час, я думаю. | “In an hour’s time, I should say.” |
| — Успеем переодеть? | “Shall we have time to change clothes?” |
| — Не знаю, генерал… | “I don’t know, General….” |
| Полковой командир, сам подойдя к рядам, распорядился переодеванием опять в шинели. Ротные командиры разбежались по ротам, фельдфебели засуетились (шинели были не совсем исправны), и в то же мгновение заколыхались, растянулись и говором загудели прежде правильные, молчаливые четвероугольники. Со всех сторон отбегали и подбегали солдаты, подкидывали сзади плечом, через голову перетаскивали ранцы, снимали шинели и, высоко поднимая руки, втягивали их в рукава. | The regimental commander, going up to the line himself, ordered the soldiers to change into their greatcoats. The company commanders ran off to their companies, the sergeants major began bustling (the greatcoats were not in very good condition), and instantly the squares that had up to then been in regular order and silent began to sway and stretch and hum with voices. On all sides soldiers were running to and fro, throwing up their knapsacks with a jerk of their shoulders and pulling the straps over their heads, unstrapping their overcoats and drawing the sleeves on with upraised arms. |
| Через полчаса все опять пришло в прежний порядок, только четвероугольники сделались серыми из черных. Полковой командир опять подрагивающей походкой вышел вперед полка и издалека оглядел его. | In half an hour all was again in order, only the squares had become gray instead of black. The regimental commander walked with his jerky steps to the front of the regiment and examined it from a distance. |
| — Это что еще? это что? — прокричал он, останавливаясь. — Командира третьей роты!.. | “Whatever is this? This!” he shouted and stood still. “Commander of the third company!” |
| — Командир третьей роты к генералу! командира к генералу, третьей роты к командиру!.. — послышались голоса по рядам и адъютант побежал отыскивать замешкавшегося офицера. | “Commander of the third company wanted by the general!… commander to the general… third company to the commander.” The words passed along the lines and an adjutant ran to look for the missing officer. |
| Когда звуки усердных голосов, перевирая, крича уже «генерала в третью роту», дошли по назначению, требуемый офицер показался из-за роты и, хотя человек уже пожилой и не имевший привычки бегать, неловко цепляясь носками, рысью направился к генералу. Лицо капитана выражало беспокойство школьника, которому велят сказать не выученный им урок. На красном (очевидно, от невоздержания) лице выступали пятна, и рот не находил положения. Полковой командир с ног до головы осматривал капитана, в то время как он, запыхавшись, подходил, по мере приближения сдерживая шаг. | When the eager but misrepeated words had reached their destination in a cry of: “The general to the third company,” the missing officer appeared from behind his company and, though he was a middle-aged man and not in the habit of running, trotted awkwardly stumbling on his toes toward the general. The captain’s face showed the uneasiness of a schoolboy who is told to repeat a lesson he has not learned. Spots appeared on his nose, the redness of which was evidently due to intemperance, and his mouth twitched nervously. The general looked the captain up and down as he came up panting, slackening his pace as he approached. |
| — Вы скоро людей в сарафаны нарядите? Это что? — крикнул полковой командир, выдвигая нижнюю челюсть и указывая в рядах 3-й роты на солдата в шинели цвета фабричного сукна, отличавшегося от других шинелей. — Сами где находились? Ожидается главнокомандующий, а вы отходите от своего места? А?.. Я вас научу, как на смотр людей в казакины одевать!.. А? | “You will soon be dressing your men in petticoats! What is this?” shouted the regimental commander, thrusting forward his jaw and pointing at a soldier in the ranks of the third company in a greatcoat of bluish cloth, which contrasted with the others. “What have you been after? The commander in chief is expected and you leave your place? Eh? I’ll teach you to dress the men in fancy coats for a parade…. Eh…?” |
| Ротный командир, не спуская глаз с начальника, все больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь свое спасение. | The commander of the company, with his eyes fixed on his superior, pressed two fingers more and more rigidly to his cap, as if in this pressure lay his only hope of salvation. |
| — Ну, что ж вы молчите? Кто у вас там в венгерца наряжен? — строго шутил полковой командир. | “Well, why don’t you speak? Whom have you got there dressed up as a Hungarian?” said the commander with an austere gibe. |
| — Ваше превосходительство… | “Your excellency…” |
| — Ну, что «ваше превосходительство?» Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! А что ваше превосходительство — никому не известно. | “Well, your excellency, what? Your excellency! But what about your excellency?… nobody knows.” |
| — Ваше превосходительство, это Долохов, разжалованный… — сказал тихо капитан. | “Your excellency, it’s the officer Dolokhov, who has been reduced to the ranks,” said the captain softly. |
| — Что, он в фельдмаршалы разжалован, что ли, или в солдаты? А солдат, так должен быть одет, как все, по форме. | “Well? Has he been degraded into a field marshal, or into a soldier? If a soldier, he should be dressed in regulation uniform like the others.” |
| — Ваше превосходительство, вы сами разрешили ему походом. | “Your excellency, you gave him leave yourself, on the march.” |
| — Разрешил? Разрешил? Вот вы всегда так, молодые люди, — сказал полковой командир, остывая несколько. — Разрешил? Вам что-нибудь скажешь, а вы и… — Полковой командир помолчал. — Вам что-нибудь скажешь, а вы и… Что? — сказал он, снова раздражаясь. — Извольте одеть людей прилично… | “Gave him leave? Leave? That’s just like you young men,” said the regimental commander cooling down a little. “Leave indeed…. One says a word to you and you… What?” he added with renewed irritation, “I beg you to dress your men decently.” |
| И полковой командир, оглянувшись на адъютанта, своею вздрагивающею походкой направился к полку. Видно было, что его раздражение ему самому не понравилось и что он, пройдясь по полку, хотел найти еще предлог своему гневу. Оборвав одного офицера за невычищенный знак, другого за неправильность ряда, он подошел к 3-й роте. | And the commander, turning to look at the adjutant, directed his jerky steps down the line. He was evidently pleased at his own display of anger and walking up to the regiment wished to find a further excuse for wrath. Having snapped at an officer for an unpolished badge, at another because his line was not straight, he reached the third company. |
| — Ка-а-ак стоишь? Где нога? Нога где? — закричал полковой командир с выражением страдания в голосе, еще человек за пять не доходя до Долохова, одетого в синеватую шинель. | “H-o-o-w are you standing? Where’s your leg? Your leg?” shouted the commander with a tone of suffering in his voice, while there were still five men between him and Dolokhov with his bluish-gray uniform. |
| Долохов медленно выпрямил согнутую ногу и прямо, своим светлым и наглым взглядом, посмотрел в лицо генерала. | Dolokhov slowly straightened his bent knee, looking straight with his clear, insolent eyes in the general’s face. |
| — Зачем синяя шинель? Долой!.. Фельдфебель! Переодеть его… дря… — Он не успел договорить. | “Why a blue coat? Off with it… Sergeant major! Change his coat… the ras…” he did not finish. |
| — Генерал, я обязан исполнить приказания, но не обязан переносить… — поспешно сказал Долохов. | “General, I must obey orders, but I am not bound to endure…” Dolokhov hurriedly interrupted. |
| — Во фронте не разговаривать!.. Не разговаривать, не разговаривать!.. | “No talking in the ranks!… No talking, no talking!” |
| — Не обязан переносить оскорбления, — громко, звучно договорил Долохов. | “Not bound to endure insults,” Dolokhov concluded in loud, ringing tones. |
| Глаза генерала и солдата встретились. Генерал замолчал, сердито оттягивая книзу тугой шарф. | The eyes of the general and the soldier met. The general became silent, angrily pulling down his tight scarf. |
| — Извольте переодеться, прошу вас, — сказал он, отходя. | “I request you to have the goodness to change your coat,” he said as he turned away. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 