Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| — Пг’авда, чег’т возьми! — закричал, вскакивая, Денисов. — Ну, Г’остов, ну! | “That’s twue, devil take it” shouted Denisov, jumping up. “Now then, Wostov, now then!” |
| Ростов, краснея и бледнея, смотрел то на одного, то на другого офицера. | Rostov, growing red and pale alternately, looked first at one officer and then at the other. |
| — Нет, господа, нет… вы не думайте… я очень понимаю, вы напрасно обо мне думаете так… я… для меня… я за честь полка… да что? это на деле я покажу, и для меня честь знамени… ну, все равно, правда, я виноват!.. — Слезы стояли у него в глазах. — Я виноват, кругом виноват!.. Ну, что вам еще?.. | “No, gentlemen, no… you mustn’t think… I quite understand. You’re wrong to think that of me… I… for me… for the honor of the regiment I’d… Ah well, I’ll show that in action, and for me the honor of the flag… Well, never mind, it’s true I’m to blame, to blame all round. Well, what else do you want?…” |
| — Вот это так, граф! — поворачиваясь, крикнул штаб-ротмистр, ударяя его большою рукою по плечу. | “Come, that’s right, Count!” cried the staff captain, turning round and clapping Rostov on the shoulder with his big hand. |
| — Я тебе говог’ю, — закричал Денисов, — он малый славный. | “I tell you,” shouted Denisov, “he’s a fine fellow.” |
| — Так-то лучше, граф, — повторил штаб-ротмистр, как будто за его признание начиная величать его титулом. — Подите и извинитесь, ваше сиятельство, да-с. | “That’s better, Count,” said the staff captain, beginning to address Rostov by his title, as if in recognition of his confession. “Go and apologize, your excellency. Yes, go!” |
| — Господа, все сделаю, никто от меня слова не услышит, — умоляющим голосом проговорил Ростов, — но извиниться не могу, ей-богу, не могу, как хотите! Как я буду извиняться, точно маленький, прощенья просить? | “Gentlemen, I’ll do anything. No one shall hear a word from me,” said Rostov in an imploring voice, “but I can’t apologize, by God I can’t, do what you will! How can I go and apologize like a little boy asking forgiveness?” |
| Денисов засмеялся. | Denisov began to laugh. |
| — Вам же хуже. Богданыч злопамятен, поплатитесь за упрямство, — сказал Кирстен. | “It’ll be worse for you. Bogdanich is vindictive and you’ll pay for your obstinacy,” said Kirsten. |
| — Ей-богу, не упрямство! Я не могу вам описать, какое чувство, не могу… | “No, on my word it’s not obstinacy! I can’t describe the feeling. I can’t…” |
| — Ну, ваша воля, — сказал штаб-ротмистр. — Что же, мерзавец-то этот куда делся? — спросил он у Денисова. | “Well, it’s as you like,” said the staff captain. “And what has become of that scoundrel?” he asked Denisov. |
| — Сказался больным, завтг’а велено пг’иказом исключить, — проговорил Денисов. | “He has weported himself sick, he’s to be stwuck off the list tomowwow,” muttered Denisov. |
| — Это болезнь, иначе нельзя объяснить, — сказал штаб-ротмистр. | “It is an illness, there’s no other way of explaining it,” said the staff captain. |
| — Уж там болезнь не болезнь, а не попадайся он мне на глаза — убью! — кровожадно прокричал Денисов. | “Illness or not, he’d better not cwoss my path. I’d kill him!” shouted Denisov in a bloodthirsty tone. |
| В комнату вошел Жерков. | Just then Zherkov entered the room. |
| — Ты как? — обратились вдруг офицеры к вошедшему. | “What brings you here?” cried the officers turning to the newcomer. |
| — Поход, господа. Мак в плен сдался, и с армией, со всем. | “We’re to go into action, gentlemen! Mack has surrendered with his whole army.” |
| — Врешь! | “It’s not true!” |
| — Сам видел. | “I’ve seen him myself!” |
| — Как? Мака живого видел? с руками, с ногами? | “What? Saw the real Mack? With hands and feet?” |
| — Поход! Поход! Дать ему бутылку за такую новость. Ты как же сюда попал? | “Into action! Into action! Bring him a bottle for such news! But how did you come here?” |
| — Опять в полк выслали, за черта, за Мака. Австрийский генерал пожаловался. Я его поздравил с приездом Мака… Ты что, Ростов, точно из бани? | “I’ve been sent back to the regiment all on account of that devil, Mack. An Austrian general complained of me. I congratulated him on Mack’s arrival… What’s the matter, Rostov? You look as if you’d just come out of a hot bath.” |
| — Тут, брат, у нас такая каша второй день. | “Oh, my dear fellow, we’re in such a stew here these last two days.” |
| Вошел полковой адъютант и подтвердил известие, привезенное Жерковым. Назавтра велено было выступать. | The regimental adjutant came in and confirmed the news brought by Zherkov. They were under orders to advance next day. |
| — Поход, господа! | “We’re going into action, gentlemen!” |
| — Ну, и слава Богу, засиделись. | “Well, thank God! We’ve been sitting here too long!” |
| VI | CHAPTER VI |
| Кутузов отступил к Вене, уничтожая за собой мосты на реках Инне (в Браунау) и Трауне (в Линце). 23-го октября русские войска переходили реку Энс. Русские обозы, артиллерия и колонны войск в середине дня тянулись через город Энс, по сю и по ту сторону моста. | Kutuzov fell back toward Vienna, destroying behind him the bridges over the rivers Inn (at Braunau) and Traun (near Linz). On October 23 the Russian troops were crossing the river Enns. At midday the Russian baggage train, the artillery, and columns of troops were defiling through the town of Enns on both sides of the bridge. |
| День был теплый, осенний и дождливый. Пространная перспектива, раскрывавшаяся с возвышения, где стояли русские батареи, защищавшие мост, то вдруг затягивалась кисейным занавесом косого дождя, то вдруг расширялась, и при свете солнца далеко и ясно становились видны предметы, точно покрытые лаком. Виднелся городок под ногами с своими белыми домами и красными крышами, собором и мостом, по обеим сторонам которого, толпясь, лились массы русских войск. Виднелись на повороте Дуная суда, и остров, и замок с парком, окруженный водами впадения Энса в Дунай, виднелся левый скалистый и покрытый сосновым лесом берег Дуная с таинственною далью зеленых вершин и голубеющими ущельями. Виднелись башни монастыря, выдававшегося из-за соснового, казавшегося нетронутым, дикого леса, и далеко впереди на горе, по ту сторону Энса, виднелись разъезды неприятеля. | It was a warm, rainy, autumnal day. The wide expanse that opened out before the heights on which the Russian batteries stood guarding the bridge was at times veiled by a diaphanous curtain of slanting rain, and then, suddenly spread out in the sunlight, far-distant objects could be clearly seen glittering as though freshly varnished. Down below, the little town could be seen with its white, red-roofed houses, its cathedral, and its bridge, on both sides of which streamed jostling masses of Russian troops. At the bend of the Danube, vessels, an island, and a castle with a park surrounded by the waters of the confluence of the Enns and the Danube became visible, and the rocky left bank of the Danube covered with pine forests, with a mystic background of green treetops and bluish gorges. The turrets of a convent stood out beyond a wild virgin pine forest, and far away on the other side of the Enns the enemy’s horse patrols could be discerned. |
| Между орудиями, на высоте, стояли впереди начальник ариергарда генерал с свитским офицером, рассматривая в трубу местность. Несколько позади сидел на хоботе орудия Несвицкий, посланный от главнокомандующего к ариергарду. Казак, сопутствовавший Несвицкому, подал сумочку и фляжку, и Несвицкий угощал офицеров пирожками и настоящим доппелькюмелем. Офицеры радостно окружали его, кто на коленях, кто сидя по-турецки на мокрой траве. | Among the field guns on the brow of the hill the general in command of the rearguard stood with a staff officer, scanning the country through his fieldglass. A little behind them Nesvitski, who had been sent to the rearguard by the commander in chief, was sitting on the trail of a gun carriage. A Cossack who accompanied him had handed him a knapsack and a flask, and Nesvitski was treating some officers to pies and real doppelkummel. The officers gladly gathered round him, some on their knees, some squatting Turkish fashion on the wet grass. |
| — Да, не дурак был этот австрийский князь, что тут замок выстроил. Славное место. Что же вы не едите, господа? — говорил Несвицкий. | “Yes, the Austrian prince who built that castle was no fool. It’s a fine place! Why are you not eating anything, gentlemen?” Nesvitski was saying. |
| — Покорно благодарю, князь, — отвечал один из офицеров, с удовольствием разговаривая с таким важным штабным чиновником. — Прекрасное место. Мы мимо самого парка проходили, двух оленей видели, и дом какой чудесный! | “Thank you very much, Prince,” answered one of the officers, pleased to be talking to a staff officer of such importance. “It’s a lovely place! We passed close to the park and saw two deer… and what a splendid house!” |
| — Посмотрите, князь, — сказал другой, которому очень хотелось взять еще пирожок, но совестно было, и который поэтому притворялся, что он оглядывает местность, — посмотрите-ка, уж забрались туда наши пехотные. Вон там, на лужку, за деревней, трое тащат что-то. Они проберут этот дворец, — сказал он с видимым одобрением. | “Look, Prince,” said another, who would have dearly liked to take another pie but felt shy, and therefore pretended to be examining the countryside – “See, our infantrymen have already got there. Look there in the meadow behind the village, three of them are dragging something. They’ll ransack that castle,” he remarked with evident approval. |
| — И то, и то, — сказал Несвицкий. — Нет, а чего бы я желал, — прибавил он, прожевывая пирожок в своем красивом влажном рте, — так это вон туда забраться.Он указывал на монастырь с башнями, видневшийся на горе. Он улыбнулся, глаза его сузились и засветились. | “So they will,” said Nesvitski. “No, but what I should like,” added he, munching a pie in his moist-lipped handsome mouth, “would be to slip in over there.” He pointed with a smile to a turreted nunnery, and his eyes narrowed and gleamed. |
| — А ведь хорошо бы, господа! | “That would be fine, gentlemen!” |
| Офицеры засмеялись. | The officers laughed. |
| — Хоть бы попугать этих монашенок. Итальянки, говорят, есть молоденькие. Право, пять лет жизни отдал бы! | “Just to flutter the nuns a bit. They say there are Italian girls among them. On my word I’d give five years of my life for it!” |
| — Им ведь и скучно, — смеясь, сказал офицер, который был посмелее. | “They must be feeling dull, too,” said one of the bolder officers, laughing. |
| Между тем свитский офицер, стоявший впереди, указывал что-то генералу; генерал смотрел в зрительную трубку. | Meanwhile the staff officer standing in front pointed out something to the general, who looked through his field glass. |
| — Ну, так и есть, так и есть, — сердито сказал генерал, опуская трубку от глаз и пожимая плечами, — так и есть, станут бить по переправе. И что они там мешкают?На той стороне простым глазом виден был неприятель и его батарея, из которой показался молочно-белый дымок. Вслед за дымком раздался дальний выстрел, и видно было, как наши войска заспешили на переправе. | “Yes, so it is, so it is,” said the general angrily, lowering the field glass and shrugging his shoulders, “so it is! They’ll be fired on at the crossing. And why are they dawdling there?” On the opposite side the enemy could be seen by the naked eye, and from their battery a milk-white cloud arose. Then came the distant report of a shot, and our troops could be seen hurrying to the crossing. |
| Несвицкий, отдуваясь, поднялся и, улыбаясь, подошел к генералу. | Nesvitski rose, puffing, and went up to the general, smiling. |
| — Не угодно ли закусить вашему превосходительству? — сказал он. | “Would not your excellency like a little refreshment?” he said. |
| — Нехорошо дело, — сказал генерал, не отвечая ему, — замешкались наши. | “It’s a bad business,” said the general without answering him, “our men have been wasting time.” |
| — Не съездить ли, ваше превосходительство? — сказал Несвицкий. | “Hadn’t I better ride over, your excellency?” asked Nesvitski. |
| — Да, съездите, пожалуйста, — сказал генерал, повторяя то, что уже раз подробно было приказано, — и скажите гусарам, чтоб они последние перешли и зажгли мост, как я приказывал, да чтобы горючие материалы на мосту еще осмотреть. | “Yes, please do,” answered the general, and he repeated the order that had already once been given in detail: “and tell the hussars that they are to cross last and to fire the bridge as I ordered; and the inflammable material on the bridge must be reinspected.” |
| — Очень хорошо, — отвечал Несвицкий. | “Very good,” answered Nesvitski. |
| Он кликнул казака с лошадью, велел убрать сумочку и фляжку и легко перекинул свое тяжелое тело на седло. | He called the Cossack with his horse, told him to put away the knapsack and flask, and swung his heavy person easily into the saddle. |
| — Право, заеду к монашенкам, — сказал он офицерам, с улыбкою глядевшим на него, и поехал по вьющейся тропинке под гору. | “I’ll really call in on the nuns,” he said to the officers who watched him smilingly, and he rode off by the winding path down the hill. |
| — Ну-тка, куда донесет, капитан, хватите-ка! — сказал генерал, обращаясь к артиллеристу. — Позабавьтесь от скуки. | “Now then, let’s see how far it will carry, Captain. Just try!” said the general, turning to an artillery officer. “Have a little fun to pass the time.” |
| — Прислуга к орудиям! — скомандовал офицер, и через минуту весело выбежали от костров артиллеристы и зарядили. | “Crew, to your guns!” commanded the officer. In a moment the men came running gaily from their campfires and began loading. |
| — Первое! — послышалась команда. | “One!” came the command. |
| Бойко отскочил 1-й нумер. Металлически, оглушая, зазвенело орудие, и через головы всех наших под горой, свистя, перелетела граната и, далеко не долетев до неприятеля, дымком показала место своего падения и лопнула. | Number one jumped briskly aside. The gun rang out with a deafening metallic roar, and a whistling grenade flew above the heads of our troops below the hill and fell far short of the enemy, a little smoke showing the spot where it burst. |
| Лица солдат и офицеров повеселели при этом звуке; все поднялись и занялись наблюдениями над видными, как на ладони, движениями внизу наших войск и впереди — движениями приближавшегося неприятеля. Солнце в ту же минуту совсем вышло из-за туч, и этот красивый звук одинокого выстрела и блеск яркого солнца слились в одно бодрое и веселое впечатление. | The faces of officers and men brightened up at the sound. Everyone got up and began watching the movements of our troops below, as plainly visible as if but a stone’s throw away, and the movements of the approaching enemy farther off. At the same instant the sun came fully out from behind the clouds, and the clear sound of the solitary shot and the brilliance of the bright sunshine merged in a single joyous and spirited impression. |
| VII | CHAPTER VII |
| Над мостом уже пролетели два неприятельские ядра, и на мосту была давка. В средине моста, слезши с лошади, прижатый своим толстым телом к перилам, стоял князь Несвицкий. Он, смеючись, оглядывался назад на своего казака, который с двумя лошадьми в поводу стоял несколько шагов позади его. Только что князь Несвицкий хотел двинуться вперед, как опять солдаты и повозки напирали на него и опять прижимали его к перилам, и ему ничего не оставалось, как улыбаться. | Two of the enemy’s shots had already flown across the bridge, where there was a crush. Halfway across stood Prince Nesvitski, who had alighted from his horse and whose big body was body was jammed against the railings. He looked back laughing to the Cossack who stood a few steps behind him holding two horses by their bridles. Each time Prince Nesvitski tried to move on, soldiers and carts pushed him back again and pressed him against the railings, and all he could do was to smile. |
| — Экой ты, братец мой! — говорил казак фурштатскому солдату с повозкой, напиравшему на толпившуюся у самых колес и лошадей пехоту, — экой ты! Нет, чтобы подождать: видишь, генералу проехать. | “What a fine fellow you are, friend!” said the Cossack to a convoy soldier with a wagon, who was pressing onto the infantrymen who were crowded together close to his wheels and his horses. “What a fellow! You can’t wait a moment! Don’t you see the general wants to pass?” |
| Но фурштат, не обращая внимания на наименование генерала, кричал на солдат, запружавших ему дорогу: | But the convoyman took no notice of the word “general” and shouted at the soldiers who were blocking his way. |
| — Эй! землячки! держись влево, постой! | “Hi there, boys! Keep to the left! Wait a bit.” |
| Но землячки, теснясь плечо с плечом, цепляясь штыками и не прерываясь, двигались по мосту одною сплошною массой. Поглядев за перила вниз, князь Несвицкий видел быстрые, шумные, невысокие волны Энса, которые, сливаясь, рябея и загибаясь около свай моста, перегоняли одна другую. Поглядев на мост, он видел столь же однообразные живые волны солдат, кутасы, кивера с чехлами, ранцы, штыки, длинные ружья и из-под киверов лица с широкими скулами, ввалившимися щеками и беззаботно-усталыми выражениями и движущиеся ноги по натасканной на доски моста липкой грязи. Иногда между однообразными волнами солдат, как взбрызг белой пены в волнах Энса, протискивался офицер в плаще, с своею отличною от солдат физиономией; иногда, как щепка, вьющаяся по реке, уносился по мосту волнами пехоты пеший гусар, денщик или житель; иногда, как бревно, плывущее по реке, окруженная со всех сторон, проплывала по мосту ротная или офицерская, наложенная доверху и прикрытая кожами, повозка. | But the soldiers, crowded together shoulder to shoulder, their bayonets interlocking, moved over the bridge in a dense mass. Looking down over the rails Prince Nesvitski saw the rapid, noisy little waves of the Enns, which rippling and eddying round the piles of the bridge chased each other along. Looking on the bridge he saw equally uniform living waves of soldiers, shoulder straps, covered shakos, knapsacks, bayonets, long muskets, and, under the shakos, faces with broad cheekbones, sunken cheeks, and listless tired expressions, and feet that moved through the sticky mud that covered the planks of the bridge. Sometimes through the monotonous waves of men, like a fleck of white foam on the waves of the Enns, an officer, in a cloak and with a type of face different from that of the men, squeezed his way along; sometimes like a chip of wood whirling in the river, an hussar on foot, an orderly, or a townsman was carried through the waves of infantry; and sometimes like a log floating down the river, an officers’ or company’s baggage wagon, piled high, leather covered, and hemmed in on all sides, moved across the bridge. |
| — Вишь, их, как плотину, прорвало, — безнадежно останавливаясь, говорил казак. | “It’s as if a dam had burst,” said the Cossack hopelessly. |
| — Много ль вас еще там? | “Are there many more of you to come?” |
| — Мельон без одного! — подмигивая, говорил близко проходивший в прорванной шинели веселый солдат и скрывался; за ним проходил другой, старый солдат. | “A million all but one!” replied a waggish soldier in a torn coat, with a wink, and passed on followed by another, an old man. |
| — Как он (он — неприятель) таперича по мосту примется зажаривать, — говорил мрачно старый солдат, обращаясь к товарищу, — забудешь чесаться. | “If he” (he meant the enemy) “begins popping at the bridge now,” said the old soldier dismally to a comrade, “you’ll forget to scratch yourself.” |
| И солдат проходил. За ним другой солдат ехал на повозке. | That soldier passed on, and after him came another sitting on a cart. |
| — Куда, черт, подвертки запихал? — говорил денщик, бегом следуя за повозкой и шаря в задке. | “Where the devil have the leg bands been shoved to?” said an orderly, running behind the cart and fumbling in the back of it. |
| И этот проходил с повозкой. | And he also passed on with the wagon. |
| За этим шли веселые и, видимо, выпившие солдаты. | Then came some merry soldiers who had evidently been drinking. |
| — Как он его, милый человек, полыхнет прикладом-то в самые зубы… — радостно говорил один солдат в высоко подоткнутой шинели, широко размахивая рукой. | “And then, old fellow, he gives him one in the teeth with the butt end of his gun…” a soldier whose greatcoat was well tucked up said gaily, with a wide swing of his arm. |
| — То-то оно, сладкая ветчина-то, — отвечал другой с хохотом. | “Yes, the ham was just delicious…” answered another with a loud laugh. |
| И они прошли так, что Несвицкий не узнал, кого ударили в зубы и к чему относилась ветчина. | And they, too, passed on, so that Nesvitski did not learn who had been struck on the teeth, or what the ham had to do with it. |
| — Эк торопятся! Что он холодную пустил, так и думаешь, всех перебьют, — говорил унтер-офицер сердито и укоризненно. | “Bah! How they scurry. He just sends a ball and they think they’ll all be killed,” a sergeant was saying angrily and reproachfully. |
| — Как она пролетит мимо меня, дяденька, ядро-то, — говорил, едва удерживаясь от смеха, с огромным ртом молодой солдат, — я так и обмер. Право, ей-богу, так испужался, беда! — говорил этот солдат, как будто хвастаясь тем, что он испугался. | “As it flies past me, Daddy, the ball I mean,” said a young soldier with an enormous mouth, hardly refraining from laughing, “I felt like dying of fright. I did, ‘pon my word, I got that frightened!” said he, as if bragging of having been frightened. |
| И этот проходил. За ним следовала повозка, непохожая на все проезжавшие до сих пор. Это был немецкий форшпан на паре, нагруженный, казалось, целым домом; за форшпаном, который вез немец, привязана была красивая, пестрая, с огромным вымем, корова. На перинах сидела женщина с грудным ребенком, старуха и молодая, багрово-румяная, здоровая девушка-немка. Видно, по особому разрешению были пропущены эти выселявшиеся жители. Глаза всех солдат обратились на женщин, и, пока проезжала повозка, двигаясь шаг за шагом, все замечания солдат относились только к двум женщинам. | That one also passed. Then followed a cart unlike any that had gone before. It was a German cart with a pair of horses led by a German, and seemed loaded with a whole houseful of effects. A fine brindled cow with a large udder was attached to the cart behind. A woman with an unweaned baby, an old woman, and a healthy German girl with bright red cheeks were sitting on some feather beds. Evidently these fugitives were allowed to pass by special permission. The eyes of all the soldiers turned toward the women, and while the vehicle was passing at foot pace all the soldiers’ remarks related to the two young ones. |
| На всех лицах была почти одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине. | Every face bore almost the same smile, expressing unseemly thoughts about the women. |
| — Ишь, колбаса-то, тоже убирается! | “Just see, the German sausage is making tracks, too!” |
| — Продай матушку, — ударяя на последнем слоге, говорил другой солдат, обращаясь к немцу, который, опустив глаза, сердито и испуганно шел широким шагом. | “Sell me the missis,” said another soldier, addressing the German, who, angry and frightened, strode energetically along with downcast eyes. |
| — Эк убралась как! То-то черти! | “See how smart she’s made herself! Oh, the devils!” |
| — Вот бы тебе к ним стоять, Федотов! | “There, Fedotov, you should be quartered on them!” |
| — Видали, брат! | “I have seen as much before now, mate!” |
| — Куда вы? — спрашивал пехотный офицер, евший яблоко, тоже полуулыбаясь и глядя на красивую девушку. | “Where are you going?” asked an infantry officer who was eating an apple, also half smiling as he looked at the handsome girl. |
| Немец, закрыв глаза, показывал, что не понимает. | The German closed his eyes, signifyinge that he did not understand. |
| — Хочешь, возьми себе, — говорил офицер, подавая девушке яблоко. | “Take it if you like,” said the officer, giving the girl an apple. |
| Девушка улыбнулась и взяла. Несвицкий, какe и все бывшие на мосту, не спускал глаз с женщин, пока они не проехали. Когда они проехали, опять шли такие же солдаты, с такими же разговорами, и, наконец, все остановились. Как это часто бывает, на выезде моста замялись лошади в ротной повозке и вся толпа должна была ждать. | The girl smiled and took it. Nesvitski likee the rest of the men on the bridge did not take his eyes off the women till they had passed. When they had gone by, the same stream of soldiers followed, with the same kind of talk, and at last all stopped. As often happens, the horses of a convoy wagon became restive at the end of the bridge, and the whole crowde had to wait. |
| — И что становятся? Порядку-то нет! — говорили солдаты. — Куда прешь? Черт! Нет того, чтобы подождать. Хуже того будет, как он мост подожжет. Вишь, и офицера-то приперли, — говорили с разных сторон остановившиеся толпы, оглядывая друг друга, и всё жались вперед к выходу. | “And why are they stopping? There’s no proper order!” said the soldiers. “Where are you shoving to? Devil take you! Can’t you wait? It’ll be worse if he fires the bridge. See, here’s an officer jammed in too” – different voices were saying in the crowd, as the men looked at one another, and all pressed toward the exit from the bridge. |
| Оглянувшись под мост на воды Энса, Несвицкий вдруг услышал еще новый для него звук, быстро приближающегося… чего-то большого и чего-то шлепнувшегося в воду. | Looking down at the waters of the Enns under the bridge, Nesvitski suddenly heard a sound new to him, of something swiftly approaching… something big, that splashed into the water. |
| — Ишь ты, куда фатает! — строго сказал близко стоявший солдат, оглядываясь на звук. | “Just see where it carries to!” a soldier near by said sternly, looking round at the sound. |
| — Подбадривает, чтобы скорей проходили, — сказал другой неспокойно. | “Encouraging us to get along quicker,” said another uneasily. |
| Толпа опять тронулась. Несвицкий понял, что это было ядро. | The crowd moved on again. Nesvitski realized that it was a cannon ball. |
| — Эй, казак, подавай лошадь! — сказал он. — Ну, вы! сторонись, посторонись! дорогу! | “Hey, Cossack, my horse!” he said. “Now, then, you there! get out of the way! Make way!” |
| Он с большим усилием добрался до лошади. Не переставая кричать, он тронулся вперед. Солдаты пожались, чтобы дать ему дорогу, но снова опять нажали на него так, что отдавили ему ноги, и ближайшие не были виноваты, потому что их давили еще сильнее. | With great difficulty he managed to get to his horse, and shouting continually he moved on. The soldiers squeezed themselves to make way for him, but again pressed on him so that they jammed his leg, and those nearest him were not to blame for they were themselves pressed still harder from behind. |
| — Несвицкий! Несвицкий! Ты, г’ожа! — послышался в это время сзади хриплый голос. | “Nesvitski, Nesvitski! you numskull!” came a hoarse voice from behind him. |
| Несвицкий оглянулся и увидал в пятнадцати шагах отделенного от него живою массой двигающейся пехоты красного, черного, лохматого, в фуражке на затылке и в молодецки накинутом на плече ментике Ваську Денисова. | Nesvitski looked round and saw, some fifteen paces away but separated by the living mass of moving infantry, Vaska Denisov, red and shaggy, with his cap on the back of his black head and a cloak hanging jauntily over his shoulder. |
| — Вели ты им, чег’тям, дьяволам, дать дог’огу, — кричал Денисов, видимо, находясь в припадке горячности, блестя и поводя своими черными, как уголь, глазами в воспаленных белках и махая не вынутою из ножен саблей, которую он держал такой же красной, как и лицо, голой маленькой рукой. | “Tell these devils, these fiends, to let me pass!” shouted Denisov evidently in a fit of rage, his coal-black eyes with their bloodshot whites glittering and rolling as he waved his sheathed saber in a small bare hand as red as his face. |
| — Э! Вася! — отвечал радостно Несвицкий. — Да ты что? | “Ah, Vaska!” joyfully replied Nesvitski. “What’s up with you?” |
| — Эскадг’ону пг’ойти нельзя, — кричал Васька Денисов, злобно открывая белые зубы, шпоря своего красивого вороного Бедуина, который, мигая ушами от штыков, на которые он натыкался, фыркая, брызгая вокруг себя пеной с мундштука, звеня, бил копытами по доскам моста и, казалось, готов был перепрыгнуть через перила моста, ежели бы ему позволил седок. | “The squadwon can’t pass,” shouted Vaska Denisov, showing his white teeth fiercely and spurring his black thoroughbred Arab, which twitched its ears as the bayonets touched it, and snorted, spurting white foam from his bit, tramping the planks of the bridge with his hoofs, and apparently ready to jump over the railings had his rider let him. |
| — Что это? как баг’аны! точь-в-точь баг’аны! Пг’очь… дай дог’огу!.. Стой там! ты, повозка, чег’т! Саблей изг’ублю! — кричал он, действительно вынимая наголо саблю и начиная махать ею. | “What is this? They’re like sheep! Just like sheep! Out of the way!… Let us pass!… Stop there, you devil with the cart! I’ll hack you with my saber!” he shouted, actually drawing his saber from its scabbard and flourishing it |
| Солдаты с испуганными лицами нажались друг на друга, и Денисов присоединился к Несвицкому. | The soldiers crowded against one another with terrified faces, and Denisov joined Nesvitski. |
| — Что же ты не пьян нынче? — сказал Несвицкий Денисову, когда он подъехал к нему. | “How’s it you’re not drunk today?” said Nesvitski when the other had ridden up to him. |
| — И напиться-то вг’емени не дадут! — отвечал Васька Денисов. — Целый день то туда, то сюда таскают полк. Дг’аться — так дг’аться. А то чег’т знает что такое! | “They don’t even give one time to dwink!” answered Vaska Denisov. “They keep dwagging the wegiment to and fwo all day. If they mean to fight, let’s fight. But the devil knows what this is.” |
| — Каким ты щеголем нынче! — оглядывая его новый ментик и вальтрап, сказал Несвицкий. | “What a dandy you are today!” said Nesvitski, looking at Denisov’s new cloak and saddlecloth. |
| Денисов улыбнулся, достал из ташки платок, распространявший запах духов, и сунул в нос Несвицкому. | Denisov smiled, took out of his sabretache a handkerchief that diffused a smell of perfume, and put it to Nesvitski’s nose. |
| — Нельзя, в дело иду! выбг’ился, зубы вычистил и надушился. | “Of course. I’m going into action! I’ve shaved, bwushed my teeth, and scented myself.” |
| Осанистая фигура Несвицкого, сопровождаемая казаком, и решительность Денисова, махавшего саблей и отчаянно кричавшего, подействовали так, что они протискались на ту сторону моста и остановили пехоту. Несвицкий нашел у выезда полковника, которому ему надо было передать приказание, и, исполнив свое поручение, поехал назад. | The imposing figure of Nesvitski followed by his Cossack, and the determination of Denisov who flourished his sword and shouted frantically, had such an effect that they managed to squeeze through to the farther side of the bridge and stopped the infantry. Beside the bridge Nesvitski found the colonel to whom he had to deliver the order, and having done this he rode back. |
| Расчистив дорогу, Денисов остановился у входа на мост. Небрежно сдерживая рвавшегося к своим и бившего ногой жеребца, он смотрел на двигавшийся ему навстречу эскадрон. По доскам моста раздались прозрачные звуки копыт, как будто скакало несколько лошадей, и эскадрон, с офицерами впереди, по четыре человека в ряд, растянулся по мосту и стал выходить на ту сторону. | Having cleared the way Denisov stopped at the end of the bridge. Carelessly holding in his stallion that was neighing and pawing the ground, eager to rejoin its fellows, he watched his squadron draw nearer. Then the clang of hoofs, as of several horses galloping, resounded on the planks of the bridge, and the squadron, officers in front and men four abreast, spread across the bridge and began to emerge on his side of it. |
| Остановленные пехотные солдаты, толпясь в растоптанной у моста грязи, с тем особенным недоброжелательным чувством отчужденности и насмешки, с каким встречаются обыкновенно различные роды войск, смотрели на чистых, щеголеватых гусар, стройно проходивших мимо них. | The infantry who had been stopped crowded near the bridge in the trampled mud and gazed with that particular feeling of ill-will, estrangement, and ridicule with which troops of different arms usually encounter one another at the clean, smart hussars who moved past them in regular order. |
| — Нарядные ребята! Только бы на Подновинское! | “Smart lads! Only fit for a fair!” said one. |
| — Что от них проку! Только напоказ и водят! — говорил другой. | “What good are they? They’re led about just for show!” remarked another. |
| — Пехота, не пыли! — шутил гусар, под которым лошадь, заиграв, брызнула грязью пехотинца. | “Don’t kick up the dust, you infantry!” jested an hussar whose prancing horse had splashed mud over some foot soldiers. |
| — Прогонял бы тебя с ранцем перехода два, шнурки-то бы повытерлись, — обтирая рукавом грязь с лица, говорил пехотинец, — а то не человек, а птица сидит! | “I’d like to put you on a two days’ march with a knapsack! Your fine cords would soon get a bit rubbed,” said an infantryman, wiping the mud off his face with his sleeve. “Perched up there, you’re more like a bird than a man.” |
| — То-то бы тебя, Зикин, на коня посадить, ловок бы ты был, — шутил ефрейтор над худым, скрюченным от тяжести ранца солдатиком. | “There now, Zikin, they ought to put you on a horse. You’d look fine,” said a corporal, chaffing a thin little soldier who bent under the weight of his knapsack. |
| — Дубинку промеж ног возьми, вот тебе и конь буде, — отозвался гусар. | “Take a stick between your legs, that’ll suit you for a horse!” the hussar shouted back. |
| VIII | CHAPTER VIII |
| Остальная пехота поспешно проходила по мосту, спираясь воронкой у входа. Наконец повозки все прошли, давка стала меньше, и последний батальон вступил на мост. Одни гусары эскадрона Денисова оставались по ту сторону моста против неприятеля. Неприятель, вдалеке видный с противоположной горы, снизу, от моста, не был еще виден, так как из лощины, по которой текла река, горизонт оканчивался противоположным возвышением не дальше полуверсты. Впереди была пустыня, по которой кое-где шевелились кучки наших разъездных казаков. Вдруг на противоположном возвышении дороги показались войска в синих капотах и артиллерия. Это были французы. Разъезд казаков рысью отошел под гору. Все офицеры и люди эскадрона Денисова, хотя и старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, не переставали думать только о том, что было там, на горе, и беспрестанно всё вглядывались в выходившие на горизонт пятна, которые они признавали за неприятельские войска. Погода после полудня опять прояснилась, солнце ярко спускалось над Дунаем и окружающими его темными горами. Было тихо, и с той горы изредка долетали звуки рожков и криков неприятеля. Между эскадроном и неприятелями уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство, сажен в триста, отделяло их от него. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска. | The last of the infantry hurriedly crossed the bridge, squeezing together as they approached it as if passing through a funnel. At last the baggage wagons had all crossed, the crush was less, and the last battalion came onto the bridge. Only Denisov’s squadron of hussars remained on the farther side of the bridge facing the enemy, who could be seen from the hill on the opposite bank but was not yet visible from the bridge, for the horizon as seen from the valley through which the river flowed was formed by the rising ground only half a mile away. At the foot of the hill lay wasteland over which a few groups of our Cossack scouts were moving. Suddenly on the road at the top of the high ground, artillery and troops in blue uniform were seen. These were the French. A group of Cossack scouts retired down the hill at a trot. All the officers and men of Denisov’s squadron, though they tried to talk of other things and to look in other directions, thought only of what was there on the hilltop, and kept constantly looking at the patches appearing on the skyline, which they knew to be the enemy’s troops. The weather had cleared again since noon and the sun was descending brightly upon the Danube and the dark hills around it. It was calm, and at intervals the bugle calls and the shouts of the enemy could be heard from the hill. There was no one now between the squadron and the enemy except a few scattered skirmishers. An empty space of some seven hundred yards was all that separated them. The enemy ceased firing, and that stern, threatening, inaccessible, and intangible line which separates two hostile armies was all the more clearly felt. |
| «Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мертвых, и — неизвестность, страдания и смерть. И что там? кто там? там, за этим полем, и деревом, и крышей, освещенной солнцем? Никто не знает, и хочется знать; и страшно перейти эту черту, и хочется перейти ее; и знаешь, что рано или поздно придется перейти ее и узнать, что там, по ту сторону смерти. А сам силен, здоров, весел и раздражен и окружен такими здоровыми и раздраженно-оживленными людьми». Так ежели и не думает, то чувствует всякий человек, находящийся в виду неприятеля, и чувство это придает особенный блеск и радостную резкость впечатлений всему происходящему в эти минуты. | “One step beyond that boundary line which resembles the line dividing the living from the dead lies uncertainty, suffering, and death. And what is there? Who is there? – there beyond that field, that tree, that roof lit up by the sun? No one knows, but one wants to know. You fear and yet long to cross that line, and know that sooner or later it must be crossed and you will have to find out what is there, just as you will inevitably have to learn what lies the other side of death. But you are strong, healthy, cheerful, and excited, and are surrounded by other such excitedly animated and healthy men.” So thinks, or at any rate feels, anyone who comes in sight of the enemy, and that feeling gives a particular glamour and glad keenness of impression to everything that takes place at such moments. |
| На бугре у неприятеля показался дымок выстрела, и ядро, свистя, пролетело над головами гусарского эскадрона. Офицеры, стоявшие вместе, разъехались по местам. Гусары старательно стали выравнивать лошадей. В эскадроне все замолкло. Все поглядывали вперед на неприятеля и на эскадронного командира, ожидая команды. Пролетело другое, третье ядро. Очевидно, что стреляли по гусарам; но ядро, равномерно-быстро свистя, пролетало над головами гусар и ударялось где-то сзади. Гусары не оглядывались, но при каждом звуке пролетающего ядра, будто по команде, весь эскадрон с своими однообразно-разнообразными лицами, сдерживая дыханье, пока летело ядро, приподнимался на стременах и снова опускался. Солдаты, не поворачивая головы, косились друг на друга, с любопытством высматривая впечатление товарища. На каждом лице, от Денисова до горниста, показалась около губ и подбородка одна общая черта борьбы раздраженности и волнения. Вахмистр хмурился, оглядывая солдат, как будто угрожая наказанием. Юнкер Миронов нагибался при каждом пролете ядра. Ростов, стоя на левом фланге, на своем тронутом ногами, но видном Грачике, имел счастливый вид ученика, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится. Он ясно и светло оглядывался на всех, как бы прося обратить внимание на то, как он спокойно стоит под ядрами. Но и в его лице та же черта чего-то нового и строгого, против его воли, показывалась около рта. | On the high ground where the enemy was, the smoke of a cannon rose, and a ball flew whistling over the heads of the hussar squadron. The officers who had been standing together rode off to their places. The hussars began carefully aligning their horses. Silence fell on the whole squadron. All were looking at the enemy in front and at the squadron commander, awaiting the word of command. A second and a third cannon ball flew past. Evidently they were firing at the hussars, but the balls with rapid rhythmic whistle flew over the heads of the horsemen and fell somewhere beyond them. The hussars did not look round, but at the sound of each shot, as at the word of command, the whole squadron with its rows of faces so alike yet so different, holding its breath while the ball flew past, rose in the stirrups and sank back again. The soldiers without turning their heads glanced at one another, curious to see their comrades’ impression. Every face, from Denisov’s to that of the bugler, showed one common expression of conflict, irritation, and excitement, around chin and mouth. The quartermaster frowned, looking at the soldiers as if threatening to punish them. Cadet Mironov ducked every time a ball flew past. Rostov on the left flank, mounted on his Rook – a handsome horse despite its game leg – had the happy air of a schoolboy called up before a large audience for an examination in which he feels sure he will distinguish himself. He was glancing at everyone with a clear, bright expression, as if asking them to notice how calmly he sat under fire. But despite himself, on his face too that same indication of something new and stern showed round the mouth. |
| — Кто там кланяется? Юнке’г Миг’онов! Нехог’ошо, на меня смотг’ите! — закричал Денисов, которому не стоялось на месте и который вертелся на лошади перед эскадроном. | “Who’s that curtseying there? Cadet Miwonov! That’s not wight! Look at me,” cried Denisov who, unable to keep still on one spot, kept turning his horse in front of the squadron. |
| Курносое и черноволосатое лицо Васьки Денисова и вся его маленькая сбитая фигурка с его жилистою (с короткими пальцами, покрытыми волосами) кистью руки, в которой он держал эфес вынутой наголо сабли, было точно такое же, как и всегда, особенно к вечеру, после выпитых двух бутылок. Он был только более обыкновенного красен и, задрав свою мохнатую голову кверху, как птицы, когда они пьют, безжалостно вдавив своими маленькими ногами шпоры в бока доброго Бедуина, он, будто падая назад, поскакал к другому флангу эскадрона и хриплым голосом закричал, чтобы осмотрели пистолеты. Он подъехал к Кирстену. Штаб-ротмистр на широкой и степенной кобыле шагом ехал навстречу Денисову. Штаб-ротмистр, с своими длинными усами, был серьезен, как и всегда, только глаза его блестели больше обыкновенного. | The black, hairy, snub-nosed face of Vaska Denisov, and his whole short sturdy figure with the sinewy hairy hand and stumpy fingers in which he held the hilt of his naked saber, looked just as it usually did, especially toward evening when he had emptied his second bottle; he was only redder than usual. With his shaggy head thrown back like birds when they drink, pressing his spurs mercilessly into the sides of his good horse, Bedouin, and sitting as though falling backwards in the saddle, he galloped to the other flank of the squadron and shouted in a hoarse voice to the men to look to their pistols. He rode up to Kirsten. The staff captain on his broad-backed, steady mare came at a walk to meet him. His face with its long mustache was serious as always, only his eyes were brighter than usual. |
| — Да что? — сказал он Денисову. — Не дойдет дело до драки. Вот увидишь, назад уйдем. | “Well, what about it?” said he to Denisov. “It won’t come to a fight. You’ll see – we shall retire.” |
| — Чег’т их знает, что делают! — проворчал Денисов. А! Постов! — крикнул он юнкеру, заметив его веселое лицо. — Ну, дождался. | “The devil only knows what they’re about!” muttered Denisov. “Ah, Wostov,” he cried noticing the cadet’s bright face, “you’ve got it at last.” |
| И он улыбнулся одобрительно, видимо, радуясь на юнкера. Ростов почувствовал себя совершенно счастливым. В это время начальник показался на мосту. Денисов поскакал к нему. | And he smiled approvingly, evidently pleased with the cadet. Rostov felt perfectly happy. Just then the commander appeared on the bridge. Denisov galloped up to him. |
| — Ваше пг’евосходительство! позвольте атаковать! я их опг’окину. | “Your excellency! Let us attack them! I’ll dwive them off.” |
| — Какие тут атаки, — сказал начальник скучливым голосом, морщась, как от докучливой мухи. — И зачем вы тут стоите? Видите, фланкеры отступают. Ведите назад эскадрон. | “Attack indeed!” said the colonel in a bored voice, puckering up his face as if driving off a troublesome fly. “And why are you stopping here? Don’t you see the skirmishers are retreating? Lead the squadron back.” |
| Эскадрон перешел мост и вышел из-под выстрелов, не потеряв ни одного человека. Вслед за ним перешел и второй эскадрон, бывший в цепи, и последние казаки очистили ту сторону. | The squadron crossed the bridge and drew out of range of fire without having lost a single man. The second squadron that had been in the front line followed them across and the last Cossacks quitted the farther side of the river. |
| Два эскадрона павлоградцев, перейдя мост, один за другим пошли назад на гору. Полковой командир Карл Богданович Шуберт подъехал к эскадрону Денисова и ехал шагом недалеко от Ростова, не обращая на него никакого внимания, несмотря на то, что после бывшего столкновения за Телянина они виделись теперь в первый раз. Ростов, чувствуя себя во фронте во власти человека, перед которым он теперь считал себя виноватым, не спускал глаз с атлетической спины, белокурого затылка и красной шеи полкового командира. Ростову то казалось, что Богданыч только притворяется невнимательным и что вся цель его теперь состоит в том, чтобы испытать храбрость юнкера, и он выпрямлялся и весело оглядывался; то ему казалось, что Богданыч нарочно едет близко, чтобы показать Ростову свою храбрость. То ему думалось, что враг его теперь нарочно пошлет эскадрон в отчаянную атаку, чтобы наказать его, Ростова. То думалось, что после атаки он подойдет к нему и великодушно протянет ему, раненому, руку примирения.
Akirill.com | The two Pavlograd squadrons, having crossed the bridge, retired up the hill one after the other. Their colonel, Karl Bogdanich Schubert, came up to Denisov’s squadron and rode at a footpace not far from Rostov, without taking any notice of him although they were now meeting for the first time since their encounter concerning Telyanin. Rostov, feeling that he was at the front and in the power of a man toward whom he now admitted that he had been to blame, did not lift his eyes from the colonel’s athletic back, his nape covered with light hair, and his red neck. It seemed to Rostov that Bogdanich was only pretending not to notice him, and that his whole aim now was to test the cadet’s courage, so he drew himself up and looked around him merrily; then it seemed to him that Bogdanich rode so near in order to show him his courage. Next he thought that his enemy would send the squadron on a desperate attack just to punish him – Rostov. Then he imagined how, after the attack, Bogdanich would come up to him as he lay wounded and would magnanimously extend the hand of reconciliation. |
| Знакомая павлоградцам, с высоко поднятыми плечами, фигура Жеркова (он недавно выбыл из их полка) подъехала к полковому командиру. Жерков после своего изгнания из главного штаба не остался в полку, говоря, что он не дурак во фронте лямку тянуть, когда он при штабе, ничего не делая, получит наград больше, и умел пристроиться ординарцем к князю Багратиону. Он приехал к своему бывшему начальнику с приказанием от начальника ариергарда. | The high-shouldered figure of Zherkov, familiar to the Pavlograds as he had but recently left their regiment, rode up to the colonel. After his dismissal from headquarters Zherkov had not remained in the regiment, saying he was not such a fool as to slave at the front when he could get more rewards by doing nothing on the staff, and had succeeded in attaching himself as an orderly officer to Prince Bagration. He now came to his former chief with an order from the commander of the rear guard. |
| — Полковник, — сказал он с своею мрачною серьезностью, обращаясь ко врагу Ростова и оглядывая товарищей, — велено остановиться, мост зажечь. | “Colonel,” he said, addressing Rostov’s enemy with an air of gloomy gravity and glancing round at his comrades, “there is an order to stop and fire the bridge.” |
| — Кто велено? — угрюмо спросил полковник. | “An order to who?” asked the colonel morosely. |
| — Уж я и не знаю, полковник, кто велено, — серьезно отвечал корнет, — но только мне князь приказал: «Поезжай и скажи полковнику, чтобы гусары вернулись скорей и зажгли бы мост». | “I don’t myself know ‘to who,’” replied the cornet in a serious tone, “but the prince told me to ‘go and tell the colonel that the hussars must return quickly and fire the bridge.’” |
| Вслед за Жерковым к гусарскому полковнику подъехал свитский офицер с тем же приказанием. Вслед за свитским офицером на казачьей лошади, которая насилу несла его галопом, подъехал толстый Несвицкий. | Zherkov was followed by an officer of the suite who rode up to the colonel of hussars with the same order. After him the stout Nesvitski came galloping up on a Cossack horse that could scarcely carry his weight. |
| — Как же, полковник, — кричал он еще на езде, — я вам говорил мост зажечь, а теперь кто-то переврал; там все с ума сходят, ничего не разберешь. | “How’s this, Colonel?” he shouted as he approached. “I told you to fire the bridge, and now someone has gone and blundered; they are all beside themselves over there and one can’t make anything out.” |
| Полковник неторопливо остановил полк и обратился к Несвицкому. | The colonel deliberately stopped the regiment and turned to Nesvitski. |
| — Вы мне говорили про горючие вещества, — сказал он, — а про то, чтобы зажигать, вы мне ничего не говорили. | “You spoke to me of inflammable material,” said he, “but you said nothing about firing it.” |
| — Да как же, батюшка, — заговорил, остановившись, Несвицкий, снимая фуражку и расправляя пухлою рукой мокрые от пота волосы, — как же не говорил, что мост зажечь, когда горючие вещества положили? | “But, my dear sir,” said Nesvitski as he drew up, taking off his cap and smoothing his hair wet with perspiration with his plump hand, “wasn’t I telling you to fire the bridge, when inflammable material had been put in position?” |
| — Я вам не «батюшка», господин штаб-офицер, а вы мне не говорили, чтоб мост зажигайт! Я служба знаю, и мне в привычка приказание строго исполняйт. Вы сказали, мост зажгут, а кто зажгут, я святым духом не могу знайт… | “I am not your ‘dear sir,’ Mr. Staff Officer, and you did not tell me to burn the bridge! I know the service, and it is my habit orders strictly to obey. You said the bridge would be burned, but who would it burn, I could not know by the holy spirit!” |
| — Ну, вот всегда так, — махнув рукой, сказал Несвицкий. — Ты как здесь? — обратился он к Жеркову. | “Ah, that’s always the way!” said Nesvitski with a wave of the hand. “How did you get here?” said he, turning to Zherkov. |
| — Да за тем же. Однако ты отсырел, дай я тебя выжму. | “On the same business. But you are damp! Let me wring you out!” |
| — Вы сказали, господин штаб-офицер… — продолжал полковник обиженным тоном. | “You were saying, Mr. Staff Officer…” continued the colonel in an offended tone. |
| — Полковник, — перебил свитский офицер, — надо торопиться, а то неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел. | “Colonel,” interrupted the officer of the suite, “You must be quick or the enemy will bring up his guns to use grapeshot.” |
| Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого штаб-офицера, на Жеркова и нахмурился. | The colonel looked silently at the officer of the suite, at the stout staff officer, and at Zherkov, and he frowned. |
| — Я буду мост зажигайт, — сказал он торжественным тоном, как будто бы выражал этим, что, несмотря на все делаемые ему неприятности, он все-таки сделает то, что должно. | “I will the bridge fire,” he said in a solemn tone as if to announce that in spite of all the unpleasantness he had to endure he would still do the right thing. |
| Ударив своими длинными мускулистыми ногами лошадь, как будто она была во всем виновата, полковник выдвинулся вперед и 2-му эскадрону, тому самому, в котором служил Ростов под командою Денисова, скомандовал вернуться назад к мосту. | Striking his horse with his long muscular legs as if it were to blame for everything, the colonel moved forward and ordered the second squadron, that in which Rostov was serving under Denisov, to return to the bridge. |
| «Ну, так и есть, — подумал Ростов, — он хочет испытать меня!» Сердце его сжалось, и кровь бросилась к лицу. «Пускай посмотрит, трус ли я», — подумал он.Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась команда. | “There, it’s just as I thought,” said Rostov to himself. “He wishes to test me!” His heart contracted and the blood rushed to his face. “Let him see whether I am a coward!” he thought. Again on all the bright faces of the squadron the serious expression appeared that they had worn when under fire. Rostov watched his enemy, the colonel, closely – to find in his face confirmation of his own conjecture, but the colonel did not once glance at Rostov, and looked as he always did when at the front, solemn and stern. Then came the word of command. |
| — Живо! Живо! — проговорило около него несколько голосов. | “Look sharp! Look sharp!” several voices repeated around him. |
| Цепляясь саблями за поводья, гремя шпорами и торопясь, слезали гусары, сами не зная, что они будут делать. Гусары крестились. Ростов уже не смотрел на полкового командира, — ему некогда было. Он боялся, с замиранием сердца боялся, как бы ему не отстать от гусар. Рука его дрожала, когда он передавал лошадь коноводу, и он чувствовал, как со стуком приливает кровь к его сердцу. Денисов, заваливаясь назад и крича что-то, проехал мимо него. Ростов ничего не видел, кроме бежавших вокруг него гусар, цеплявшихся шпорами и бренчавших саблями. | Their sabers catching in the bridles and their spurs jingling, the hussars hastily dismounted, not knowing what they were to do. The men were crossing themselves. Rostov no longer looked at the colonel, he had no time. He was afraid of falling behind the hussars, so much afraid that his heart stood still. His hand trembled as he gave his horse into an orderly’s charge, and he felt the blood rush to his heart with a thud. Denisov rode past him, leaning back and shouting something. Rostov saw nothing but the hussars running all around him, their spurs catching and their sabers clattering. |
| — Носилки! — крикнул чей-то голос сзади. | “Stretchers!” shouted someone behind him. |
| Ростов не подумал о том, что значит требование носилок; он бежал, стараясь только быть впереди всех; но у самого моста он, не смотря под ноги, попал в вязкую, растоптанную грязь и, споткнувшись, упал на руки. Его обежали другие. | Rostov did not think what this call for stretchers meant; he ran on, trying only to be ahead of the others; but just at the bridge, not looking at the ground, he came on some sticky, trodden mud, stumbled, and fell on his hands. The others outstripped him. |
| — По обоий сторона, ротмистр, — послышался ему голос полкового командира, который, заехав вперед, стал верхом недалеко от моста с торжествующим и веселым лицом. | “At boss zides, Captain,” he heard the voice of the colonel, who, having ridden ahead, had pulled up his horse near the bridge, with a triumphant, cheerful face. |
| Ростов, обтирая испачканные руки о рейтузы, оглянулся на своего врага и хотел бежать дальше, полагая, что чем он дальше уйдет вперед, тем будет лучше. Но Богданыч, хотя и не глядел и не узнал Ростова, крикнул на него. | Rostov wiping his muddy hands on his breeches looked at his enemy and was about to run on, thinking that the farther he went to the front the better. But Bogdanich, without looking at or recognizing Rostov, shouted to him: |
| — Кто посредине моста бежит? На права сторона! Юнкер, назад! — сердито закричал он и обратился к Денисову, который, щеголяя храбростью, въехал верхом на доски моста. | “Who’s that running on the middle of the bridge? To the right! Come back, Cadet!” he cried angrily; and turning to Denisov, who, showing off his courage, had ridden on to the planks of the bridge: |
| — Зачем рисковайт, ротмистр! Вы бы слезали, — сказал полковник. | “Why run risks, Captain? You should dismount,” he said. |
| — Э! виноватого найдет, — отвечал Васька Денисов, поворачиваясь на седле. | “Oh, every bullet has its billet,” answered Vaska Denisov, turning in his saddle. |
| Между тем Несвицкий, Жерков и свитский офицер стояли вместе вне выстрелов и смотрели то на эту небольшую кучку людей в желтых киверах, темно-зеленых куртках, расшитых снурками, и синих рейтузах, копошившихся у моста, то на ту сторону, на приближавшиеся вдалеке синие капоты и группы с лошадьми, которые легко можно было признать за орудия. | Meanwhile Nesvitski, Zherkov, and the officer of the suite were standing together out of range of the shots, watching, now the small group of men with yellow shakos, dark-green jackets braided with cord, and blue riding breeches, who were swarming near the bridge, and then at what was approaching in the distance from the opposite side – the blue uniforms and groups with horses, easily recognizable as artillery. |
| «Зажгут или не зажгут мост? Кто прежде? Они добегут и зажгут мост, или французы подъедут на картечный выстрел и перебьют их?» Эти вопросы с замиранием сердца невольно задавал себе каждый из того большого количества войск, которые стояли над мостом и при ярком вечернем свете смотрели на мост и гусаров и на ту сторону, на подвигавшиеся синие капоты со штыками и орудиями. | “Will they burn the bridge or not? Who’ll get there first? Will they get there and fire the bridge or will the French get within grapeshot range and wipe them out?” These were the questions each man of the troops on the high ground above the bridge involuntarily asked himself with a sinking heart – watching the bridge and the hussars in the bright evening light and the blue tunics advancing from the other side with their bayonets and guns. |
| — Ох! достанется гусарам! — говорил Несвицкий. — Не дальше картечного выстрела теперь. | “Ugh. The hussars will get it hot!” said Nesvitski; “they are within grapeshot range now.” |
| — Напрасно он так много людей повел, — сказал свитский офицер. | “He shouldn’t have taken so many men,” said the officer of the suite. |
| — И в самом деле, — сказал Несвицкий. — Тут бы двух молодцов послать, все равно бы. | “True enough,” answered Nesvitski; “two smart fellows could have done the job just as well.” |
| — Ах, ваше сиятельство, — вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар, но все с своею наивною манерой, из-за которой нельзя было догадаться, серьезно ли, что он говорит, или нет. — Ах, ваше сиятельство! Как вы судите! Двух человек послать, а нам-то кто же Владимира с бантом даст? А так-то хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить. Наш Богданыч порядки знает. | “Ah, your excellency,” put in Zherkov, his eyes fixed on the hussars, but still with that naive air that made it impossible to know whether he was speaking in jest or in earnest. “Ah, your excellency! How you look at things! Send two men? And who then would give us the Vladimir medal and ribbon? But now, even if they do get peppered, the squadron may be recommended for honors and he may get a ribbon. Our Bogdanich knows how things are done.” |
| — Ну, — сказал свитский офицер, — это картечь! | “There now!” said the officer of the suite, “that’s grapeshot.” |
| Он показал на французские орудия, которые снимались с передков и поспешно отъезжали. | He pointed to the French guns, the limbers of which were being detached and hurriedly removed. |
| На французской стороне, в тех группах, где были орудия, показался дымок, другой, третий, почти в одно время, и в ту минуту, как долетел звук первого выстрела, показался четвертый. Два звука один за другим, и третий. | On the French side, amid the groups with cannon, a cloud of smoke appeared, then a second and a third almost simultaneously, and at the moment when the first report was heard a fourth was seen. Then two reports one after another, and a third. |
| — О, ох! — охнул Несвицкий, как будто от жгучей боли, хватая за руку свитского офицера. — Посмотрите, упал один, упал, упал! | “Oh! Oh!” groaned Nesvitski as if in fierce pain, seizing the officer of the suite by the arm. “Look! A man has fallen! Fallen, fallen!” |
| — Два, кажется? | “Two, I think.” |
| — Был бы я царь, никогда бы не воевал, — сказал Несвицкий, отворачиваясь. | “If I were Tsar I would never go to war,” said Nesvitski, turning away. |
| Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки и защелкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть того, что делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для того, чтобы помешать, а для того, что орудия были неведены и было по ком стрелять. | The French guns were hastily reloaded. The infantry in their blue uniforms advanced toward the bridge at a run. Smoke appeared again but at irregular intervals, and grapeshot cracked and rattled onto the bridge. But this time Nesvitski could not see what was happening there, as a dense cloud of smoke arose from it. The hussars had succeeded in setting it on fire and the French batteries were now firing at them, no longer to hinder them but because the guns were trained and there was someone to fire at. |
| Французы успели сделать три картечные выстрела, прежде чем гусары вернулись к коноводам. Два залпа были сделаны неверно, и картечь всю перенесло, но зато последний выстрел попал в середину кучки гусар и повалил троих. | The French had time to fire three rounds of grapeshot before the hussars got back to their horses. Two were misdirected and the shot went too high, but the last round fell in the midst of a group of hussars and knocked three of them over. |
| Ростов, озабоченный своими отношениями к Богданычу, остановился на мосту, не зная, что ему делать. Рубить (как он всегда воображал себе сражение) было некого, помогать в зажжении моста он тоже не мог, потому что не взял с собою, как другие солдаты, жгута соломы. Он стоял и оглядывался, как вдруг затрещало по мосту, будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе всех бывший от него, со стоном упал на перилы. Ростов подбежал к нему вместе с другими. Опять закричал кто-то: «Носилки!» Гусара подхватили четыре человека и стали поднимать. | Rostov, absorbed by his relations with Bogdanich, had paused on the bridge not knowing what to do. There was no one to hew down (as he had always imagined battles to himself), nor could he help to fire the bridge because he had not brought any burning straw with him like the other soldiers. He stood looking about him, when suddenly he heard a rattle on the bridge as if nuts were being spilt, and the hussar nearest to him fell against the rails with a groan. Rostov ran up to him with the others. Again someone shouted, “Stretchers!” Four men seized the hussar and began lifting him. |
| — Оооо!.. Бросьте, ради Христа, — закричал раненый; но его все-таки подняли и положили. | “Oooh! For Christ’s sake let me alone!” cried the wounded man, but still he was lifted and laid on the stretcher. |
| Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего-то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце! Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково-глянцевито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса… там тихо, счастливо… «Ничего, ничего бы я не желал, ничего бы не желал, ежели бы я только был там, — думал Ростов. — Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут… стоны, страдания, страх и эта неясность, эта поспешность… Вот опять кричат что-то, и опять все побежали куда-то назад, и я бегу с ними, и вот она, вот она, смерть, надо мной, вокруг меня… Мгновенье — и я никогда уже не увижу этого солнца, этой воды, этого ущелья…» | Nicholas Rostov turned away and, as if searching for something, gazed into the distance, at the waters of the Danube, at the sky, and at the sun. How beautiful the sky looked; how blue, how calm, and how deep! How bright and glorious was the setting sun! With what soft glitter the waters of the distant Danube shone. And fairer still were the faraway blue mountains beyond the river, the nunnery, the mysterious gorges, and the pine forests veiled in the mist of their summits… There was peace and happiness… “I should wishing for nothing else, nothing, if only I were there,” thought Rostov. “In myself alone and in that sunshine there is so much happiness; but here… groans, suffering, fear, and this uncertainty and hurry… There – they are shouting again, and again are all running back somewhere, and I shall run with them, and it, death, is here above me and around… Another instant and I shall never again see the sun, this water, that gorge!…” |
| В эту минуту солнце стало скрываться за тучами; впереди Ростова показались другие носилки. И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни — все слилось в одно болезненно-тревожное впечатление. | At that instant the sun began to hide behind the clouds, and other stretchers came into view before Rostov. And the fear of death and of the stretchers, and love of the sun and of life, all merged into one feeling of sickening agitation. |
| «Господи Боже! Тот, кто там, в этом небе, спаси, прости и защити меня!» — прошептал про себя Ростов. | “O Lord God! Thou who art in that heaven, save, forgive, and protect me!” Rostov whispered. |
| Гусары подбежали к коноводам, голоса стали громче и спокойнее, носилки скрылись из глаз. | The hussars ran back to the men who held their horses; their voices sounded louder and calmer, the stretchers disappeared from sight. |
| — Что, бг’ат, понюхал пог’оху?.. — прокричал ему над ухом голос Васьки Денисова. | “Well, fwiend? So you’ve smelt powdah!” shouted Vaska Denisov just above his ear. |
| «Все кончилось; но я трус, да, я трус», — подумал Ростов и, тяжело вздыхая, взял из рук коновода своего отставившего ногу Грачика и стал садиться. | “It’s all over; but I am a coward – yes, a coward!” thought Rostov, and sighing deeply he took Rook, his horse, which stood resting one foot, from the orderly and began to mount. |
| — Что это было, картечь? — спросил он у Денисова. | “Was that grapeshot?” he asked Denisov. |
| — Да еще какая! — прокричал Денисов. — Молодцами г’аботали! А г’абота сквег’ная! Атака — любезное дело, г’убай в песи, а тут, чег’т знает что, бьют как в мишень. | “Yes and no mistake!” cried Denisov. “You worked like wegular bwicks and it’s nasty work! An attack’s pleasant work! Hacking away at the dogs! But this sort of thing is the very devil, with them shooting at you like a target.” |
| И Денисов отъехал к остановившейся недалеко от Ростова группе: полкового командира, Несвицкого, Жеркова и свитского офицера. | And Denisov rode up to a group that had stopped near Rostov, composed of the colonel, Nesvitski, Zherkov, and the officer from the suite. |
| «Однако, кажется, никто не заметил», — думал про себя Ростов. И действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то чувство, которое испытал в первый раз необстрелянный юнкер. | “Well, it seems that no one has noticed,” thought Rostov. And this was true. No one had taken any notice, for everyone knew the sensation which the cadet under fire for the first time had experienced. |
| — Вот вам реляция и будет, — сказал Жерков, — глядишь, и меня в подпоручики произведут. | “Here’s something for you to report,” said Zherkov. “See if I don’t get promoted to a sublieutenancy.” |
| — Доложите кнезу, что я мост зажигал, — сказал полковник торжественно и весело. | “Inform the prince that I the bridge fired!” said the colonel triumphantly and gaily. |
| — А коли про потерю спросят? | “And if he asks about the losses?” |
| — Пустячок! — пробасил полковник, — два гусара ранено, и один наповал, — сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал. | “A trifle,” said the colonel in his bass voice: “two hussars wounded, and one knocked out,” he added, unable to restrain a happy smile, and pronouncing the phrase “knocked out” with ringing distinctness. |
| IX | CHAPTER IX |
| Преследуемая стотысячною французскою армией под начальством Бонапарта, встречаемая враждебно расположенными жителями, не доверяя более своим союзникам, испытывая недостаток продовольствия и принужденная действовать вне всех предвиденных условий войны, русская тридцатипятитысячная армия, под начальством Кутузова, поспешно отступала вниз по Дунаю, останавливаясь там, где она бывала настигнута неприятелем, и отбиваясь ариергардными делами, лишь насколько это было нужно для того, чтобы отступать, не теряя тяжестей. Были дела при Ламбахе, Амштетене и Мельке; но, несмотря на храбрость и стойкость, признаваемую самим неприятелем, с которою дрались русские, последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление. Австрийские войска, избежавшие плена под Ульмом и присоединившиеся к Кутузову у Браунау, отделились теперь от русской армии, и Кутузов был предоставлен только своим слабым, истощенным силам. Защищать более Вену нельзя было и думать. Вместо наступательной, глубоко обдуманной, по законам новой науки — стратегии, войны, план которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским гофкригсратом, единственная, почти недостижимая цель, представлявшаяся теперь Кутузову, состояла в том, чтобы, не погубив армии, подобно Маку под Ульмом, соединиться с войсками, шедшими из России. | Pursued by the French army of a hundred thousand men under the command of Bonaparte, encountering a population that was unfriendly to it, losing confidence in its allies, suffering from shortness of supplies, and compelled to act under conditions of war unlike anything that had been foreseen, the Russian army of thirty-five thousand men commanded by Kutuzov was hurriedly retreating along the Danube, stopping where overtaken by the enemy and fighting rearguard actions only as far as necessary to enable it to retreat without losing its heavy equipment. There had been actions at Lambach, Amstetten, and Melk; but despite the courage and endurance – acknowledged even by the enemy – with which the Russians fought, the only consequence of these actions was a yet more rapid retreat. Austrian troops that had escaped capture at Ulm and had joined Kutuzov at Braunau now separated from the Russian army, and Kutuzov was left with only his own weak and exhausted forces. The defense of Vienna was no longer to be thought of. Insteade of an offensive, the plan of which, carefully prepared in accord with the modern science of strategics, had been handed to Kutuzov when he was in Vienna by the Austrian Hofkriegsrath, the sole and almost unattainable aim remaining for him was to effect a junction with the forces that were advancing from Russia, withoute losing his army as Mack had done at Ulm. |
| 28-го октября Кутузов с армией перешел на левый берег Дуная и в первый раз остановился, положив Дунай между собой и главными силами французов. 30-го он атаковал находившуюся на левом берегу Дуная дивизию Мортье и разбил ее. В этом деле в первый раз взяты трофеи: знамя, орудия и дваe неприятельские генерала. В первый раз после двухнедельного отступления русские войска остановились и после борьбы не только удержали поле сражения, но прогнали французов. Несмотря на то, что войска были раздеты, изнурены, на одну треть ослаблены отсталыми, ранеными, убитыми и больными; несмотря на то, что на той стороне Дуная были оставлены больные и раненые с письмом Кутузова, поручавшим их человеколюбию неприятеля; несмотря на то, что большие госпитали и дома в Кремсе, обращенные в лазареты, не могли ужеe вмещать в себе всех больных и раненых, — несмотря на все это, остановка при Кремсе и победа над Мортье значительно подняли дух войска. Во всей армии и в главной квартире ходили самые радостные, хотя и несправедливые слухи о мнимом приближении колонн из России, о какой-то победе, одержанной австрийцами, и об отступлении испуганного Бонапарта. | On the twenty-eighth of October Kutuzov with his army crossed to the left bank of the Danube and took up a position for the first time with the river between himself and the main body of the French. On the thirtieth he attacked Mortier’s division, which was on the left bank, and broke it up. In this action for the first time trophies were taken: banners, cannon, and two enemy generals. For the first time, after a fortnight’s retreat, the Russian troops had halted and after a fight had not only held the field but had repulsed the French. Though the troops were ill-clad, exhausted, and had lost a third of their number in killed, wounded, sick, and stragglers; though a number of sick and wounded had been abandoned on the other side of the Danube with a letter in which Kutuzov entrusted them to the humanity of the enemy; and though the big hospitals and the houses in Krems converted into military hospitals could no longer accommodate all the sick and wounded, yet the stand made at Krems and the victory over Mortier raised the spirits of the army considerably. Throughout the whole army and at headquarters most joyful though erroneous rumors were rife of the imaginary approach of columns from Russia, of some victory gained by the Austrians, and of the retreat of the frightened Bonaparte. |
| Князь Андрей находился во время сражения при убитом в этом деле австрийском генерале Шмите. Под ним была ранена лошадь, и сам он был слегка оцарапан в руку пулей. В знак особой милости главнокомандующего он был послан с известием об этой победе к австрийскому двору, находившемуся уже не в Вене, которой угрожали французские войска, а в Брюнне. В ночь сражения, взволнованный, но не усталый (несмотря на свое несильное на вид сложение, князь Андрей мог переносить физическую усталость гораздо лучше самых сильных людей), верхом приехав с донесением от Дохтурова в Креме к Кутузову, князь Андрей был в ту же ночь отправлен курьером в Брюнн. Отправление курьером, кроме наград, означало важный шаг к повышению. | Prince Andrew during the battle had been in attendance on the Austrian General Schmidt, who was killed in the action. His horse had been wounded under him and his own arm slightly grazed by a bullet. As a mark of the commander in chief’s special favor he was sent with the news of this victory to the Austrian court, now no longer at Vienna (which was threatened by the French) but at Brunn. Despite his apparently delicate build Prince Andrew could endure physical fatigue far better than many very muscular men, and on the night of the battle, having arrived at Krems excited but not weary, with dispatches from Dokhturov to Kutuzov, he was sent immediately with a special dispatch to Brunn. To be so sent meant not only a reward but an important step toward promotion. |
| Ночь была темная, звездная; дорога чернелась между белевшим снегом, выпавшим накануне, в день сражения. То перебирая впечатления прошедшего сражения, то радостно воображая впечатление, которое он произведет известием о победе, вспоминая проводы главнокомандующего и товарищей, князь Андрей скакал в почтовой бричке, испытывая чувство человека, долго ждавшего, и, наконец, достигшего начала желаемого счастия. Как скоро он закрывал глаза, в ушах его раздавалась пальба ружей и орудий, которая сливалась со стуком колес и впечатлением победы. То ему начинало представляться, что русские бегут, что он сам убит; но он поспешно просыпался, со счастием как будто вновь узнавал, что ничего этого не было и что, напротив, французы бежали. Он снова вспоминал все подробности победы, свое спокойное мужество во время сражения и, успокоившись, задремывал… После темной звездной ночи наступило яркое, веселое утро. Снег таял на солнце, лошади быстро скакали, и безразлично вправе и влеве проходили новые разнообразные леса, поля, деревни. | The night was dark but starry, the road showed black in the snow that had fallen the previous day – the day of the battle. Reviewing his impressions of the recent battle, picturing pleasantly to himself the impression his news of a victory would create, or recalling the send-off given him by the commander in chief and his fellow officers, Prince Andrew was galloping along in a post chaise enjoying the feelings of a man who has at length begun to attain a long-desired happiness. As soon as he closed his eyes his ears seemed filled with the rattle of the wheels and the sensation of victory. Then he began to imagine that the Russians were running away and that he himself was killed, but he quickly roused himself with a feeling of joy, as if learning afresh that this was not so but that on the contrary the French had run away. He again recalled all the details of the victory and his own calm courage during the battle, and feeling reassured he dozed off…. The dark starry night was followed by a bright cheerful morning. The snow was thawing in the sunshine, the horses galloped quickly, and on both sides of the road were forests of different kinds, fields, and villages. |
| На одной из станций он обогнал обоз русских раненых. Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что-то кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые, молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера. | At one of the post stations he overtook a convoy of Russian wounded. The Russian officer in charge of the transport lolled back in the front cart, shouting and scolding a soldier with coarse abuse. In each of the long German carts six or more pale, dirty, bandaged men were being jolted over the stony road. Some of them were talking (he heard Russian words), others were eating bread; the more severely wounded looked silently, with the languid interest of sick children, at the envoy hurrying past them. |
| Князь Андрей велел остановиться и спросил у солдата, в каком деле ранены. | Prince Andrew told his driver to stop, and asked a soldier in what action they had been wounded. |
| — Позавчера на Дунаю, — отвечал солдат. Князь Андрей достал кошелек и дал солдату три золотых. | “Day before yesterday, on the Danube,” answered the soldier. Prince Andrew took out his purse and gave the soldier three gold pieces. |
| — На всех, — прибавил он, обращаясь к подошедшему офицеру. — Поправляйтесь, ребята, — обратился он к солдатам, — еще дела много. | “That’s for them all,” he said to the officer who came up. “Get well soon, lads!” he continued, turning to the soldiers. “There’s plenty to do still.” |
| — Что, господин адъютант, какие новости? — спросил офицер, видимо, желая разговориться. | “What news, sir?” asked the officer, evidently anxious to start a conversation. |
| — Хорошие! Вперед, — крикнул он ямщику и поскакал далее. | “Good news!… Go on!” he shouted to the driver, and they galloped on. |
| Уже было совсем темно, когда князь Андрей въехал в Брюнн и увидал себя окруженным высокими домами, огнями лавок, окон домов и фонарей, шумящими по мостовой красивыми экипажами и всею тою атмосферой большого оживленного города, которая всегда так привлекательна для военного человека после лагеря. Князь Андрей, несмотря на быструю езду и бессонную ночь, подъезжая ко дворцу, чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне. Только глаза блестели лихорадочным блеском и мысли сменялись с чрезвычайною быстротой и ясностью. Живо представились ему опять все подробности сражения уже не смутно, но определенно, в сжатом изложении, которое он в воображении делал императору Францу. Живо представились ему случайные вопросы, которые могли быть ему сделаны, и те ответы, которые он сделает на них. Он полагал, что его сейчас же представят императору. Но у большого подъезда дворца к нему выбежал чиновник и, узнав в нем курьера, проводил его на другой подъезд. | It was already quite dark when Prince Andrew rattled over the paved streets of Brunn and found himself surrounded by high buildings, the lights of shops, houses, and street lamps, fine carriages, and all that atmosphere of a large and active town which is always so attractive to a soldier after camp life. Despite his rapid journey and sleepless night, Prince Andrew when he drove up to the palace felt even more vigorous and alert than he had done the day before. Only his eyes gleamed feverishly and his thoughts followed one another with extraordinary clearness and rapidity. He again vividly recalled the details of the battle, no longer dim, but definite and in the concise form concise form in which he imagined himself stating them to the Emperor Francis. He vividly imagined the casual questions that might be put to him and the answers he would give. He expected to be at once presented to the Emperor. At the chief entrance to the palace, however, an official came running out to meet him, and learning that he was a special messenger led him to another entrance.
Akirill.com |
| — Из коридора направо; там, Euer Hochgeboren 1, найдете дежурного флигель-адъютанта, — сказал ему чиновник. — Он проводит к военному министру.Дежурный флигель-адъютант, встретивший князя Андрея, попросил его подождать и пошел к военному министру. Через пять минут флигель-адъютант вернулся и, особенно учтиво наклонясь и пропуская князя Андрея вперед себя, провел его через коридор в кабинет, где занимался военный министр. Флигель-адъютант своею изысканной учтивостью, казалось, хотел оградить себя от попыток фамильярности русского адъютанта. Радостное чувство князя Андрея значительно ослабело, когда он подходил к двери кабинета военного министра. Он почувствовал себя оскорбленным, и чувство оскорбления перешло в то же мгновение незаметно для него самого в чувство презрения, ни на чем не основанного. Находчивый же ум в то же мгновение подсказал ему ту точку зрения, с которой он имел право презирать и адъютанта и военного министра. «Им, должно быть, очень легко покажется одерживать победы, не нюхая пороха!» — подумал он. Глаза его презрительно прищурились; он особенно медленно вошел в кабинет военного министра. Чувство это еще более усилилось, когда он увидал военного министра, сидевшего над большим столом и в первые две минуты не обращавшего внимания на вошедшего. Военный министр опустил свою лысую, с седыми висками, голову между двух восковых свечей и читал, отмечая карандашом, бумаги. Он дочитывал, не поднимая головы, в то время как отворилась дверь и послышались шаги. | “To the right from the corridor, Euer Hochgeboren! There you will find the adjutant on duty,” said the official. “He will conduct you to the Minister of War.” The adjutant on duty, meeting Prince Andrew, asked him to wait, and went in to the Minister of War. Five minutes later he returned and bowing with particular courtesy ushered Prince Andrew before him along a corridor to the cabinet where the Minister of War was at work. The adjutant by his elaborate courtesy appeared to wish to ward off any attempt at familiarity on the part of the Russian messenger. Prince Andrew’s joyous feeling was considerably weakened as he approached the door of the minister’s room. He felt offended, and without his noticing it the feeling of offense immediately turned into one of disdain which was quite uncalled for. His fertile mind instantly suggested to him a point of view which gave him a right to despise the adjutant and the minister. “Away from the smell of powder, they probably think it easy to gain victories!” he thought. His eyes narrowed disdainfully, he entered the room of the Minister of War with peculiarly deliberate steps. This feeling of disdain was heightened when he saw the minister seated at a large table reading some papers and making pencil notes on them, and for the first two or three minutes taking no notice of his arrival. A wax candle stood at each side of the minister’s bent bald head with its gray temples. He went on reading to the end, without raising his eyes at the opening of the door and the sound of footsteps. |
| — Возьмите это и передайте, — сказал военный министр своему адъютанту, подавая бумаги и не обращая еще внимания на курьера. | “Take this and deliver it,” said he to his adjutant, handing him the papers and still taking no notice of the special messenger. |
| Князь Андрей почувствовал, что либо из всех дел, занимавших военного министра, действия кутузовской армии менее всего могли его интересовать, либо нужно было это дать почувствовать русскому курьеру. «Но мне это совершенно все равно», — подумал он. Военный министр сдвинул остальные бумаги, сравнял их края с краями и поднял голову. У него была умная и характерная голова. Но в то же мгновение, как он обратился к князю Андрею, умное и твердое выражение лица военного министра, видимо, привычно и сознательно изменилось: на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей. | Prince Andrew felt that either the actions of Kutuzov’s army interested the Minister of War less than any of the other matters he was concerned with, or he wanted to give the Russian special messenger that impression. “But that is a matter of perfect indifference to me,” he thought. The minister drew the remaining papers together, arranged them evenly, and then raised his head. He had an intellectual and distinctive head, but the instant he turned to Prince Andrew the firm, intelligent expression on his face changed in a way evidently deliberate and habitual to him. His face took on the stupid artificial smile (which does not even attempt to hide its artificiality) of a man who is continually receiving many petitioners one after another. |
| — От генерал-фельдмаршала Кутузова? — спросил он. — Надеюсь, хорошие вести? Было столкновение с Мортье? Победа? Пора! | “From General Field Marshal Kutuzov?” he asked. “I hope it is good news? There has been an encounter with Mortier? A victory? It was high time!” |
| Он взял депешу, которая была на его имя, и стал читать ее с грустным выражением. | He took the dispatch which was addressed to him and began to read it with a mournful expression. |
| — Ах, Боже мой! Боже мой! Шмит! — сказал он по-немецки. — Какое несчастие, какое несчастие! | “Oh, my God! My God! Schmidt!” he exclaimed in German. “What a calamity! What a calamity!” |
| Пробежав депешу, он положил ее на стол и взглянул на князя Андрея, видимо, что-то соображая. | Having glanced through the dispatch he laid it on the table and looked at Prince Andrew, evidently considering something. |
| — Ах, какое несчастие! Дело, вы говорите, решительное? Мортье не взят, однако. (Он подумал.) Очень рад, что вы привезли хорошие вести, хотя смерть Шмита есть дорогая плата за победу. Его величество, верно, пожелает вас видеть, но не нынче. Благодарю вас, отдохните. Завтра будьте на выходе после парада. Впрочем, я вам дам знать. | “Ah what a calamity! You say the affair was decisive? But Mortier is not captured.” Again he pondered. “I am very glad you have brought good news, though Schmidt’s death is a heavy price to pay for the victory. His Majesty will no doubt wish to see you, but not today. I thank you! You must have a rest. Be at the levee tomorrow after the parade. However, I will let you know.” |
| Исчезнувшая во время разговора глупая улыбка опять явилась на лице военного министра. | The stupid smile, which had left his face while he was speaking, reappeared. |
| — До свиданья, очень благодарю вас. Государь император, вероятно, пожелает вас видеть, — повторил он и наклонил голову. | “Au revoir! Thank you very much. His Majesty will probably desire to see you,” he added, bowing his head. |
| Когда князь Андрей вышел из дворца, он почувствовал, что весь интерес и счастие, доставленные ему победой, оставлены им теперь и переданы в равнодушные руки военного министра и учтивого адъютанта. Весь склад мыслей его мгновенно изменился: сражение представилось ему давнишним, далеким воспоминанием. | When Prince Andrew left the palace he felt that all the interest and happiness the victory had afforded him had been now left in the indifferent hands of the Minister of War and the polite adjutant. The whole tenor of his thoughts instantaneously changed; the battle seemed the memory of a remote event long past. |
| X | CHAPTER X |
| Князь Андрей остановился в Брюнне у своего знакомого, русского дипломата Билибина. | Prince Andrew stayed at Brunn with Bilibin, a Russian acquaintance of his in the diplomatic service. |
| — А, милый князь, нет приятнее гостя, — сказал Билибин, выходя навстречу князю Андрею. — Франц, в мою спальню вещи князя! — обратился он к слуге, провожавшему Болконского. — Что, вестником победы? Прекрасно. А я сижу больной, как видите. | “Ah, my dear prince! I could not have a more welcome visitor,” said Bilibin as he came out to meet Prince Andrew. “Franz, put the prince’s things in my bedroom,” said he to the servant who was ushering Bolkonski in. “So you’re a messenger of victory, eh? Splendid! And I am sitting here ill, as you see.” |
| Князь Андрей, умывшись и одевшись, вышел в роскошный кабинет дипломата и сел за приготовленный обед. Билибин покойно уселся у камина. | After washing and dressing, Prince Andrew came into the diplomat’s luxurious study and sat down to the dinner prepared for him. Bilibin settled down comfortably beside the fire. |
| Князь Андрей не только после своего путешествия, но и после всего похода, во время которого он был лишен всех удобств чистоты и изящности жизни, испытывал приятное чувство отдыха среди тех роскошных условий жизни, к которым он привык с детства. Кроме того, ему было приятно после австрийского приема поговорить хоть не по-русски (они говорили по-французски), но с русским человеком, который, он предполагал, разделял общее русское отвращение (теперь особенно живо испытываемое) к австрийцам. | After his journey and the campaign during which he had been deprived of all the comforts of cleanliness and all the refinements of life, Prince Andrew felt a pleasant sense of repose among luxurious surroundings such as he had been accustomed to from childhood. Besides it was pleasant, after his reception by the Austrians, to speak if not in Russian (for they were speaking French) at least with a Russian who would, he supposed, share the general Russian antipathy to the Austrians which was then particularly strong. |
| Билибин был человек лет тридцати пяти, холостой, одного общества с князем Андреем. Они были знакомы еще в Петербурге, но еще ближе познакомились в последний приезд князя Андрея в Вену вместе с Кутузовым. Как князь Андрей был молодой человек, обещающий пойти далеко на военном поприще, так, и еще более, обещал Билибин на дипломатическом. Он был еще молодой человек, но уже немолодой дипломат, так как он начал служить с шестнадцати лет, был в Париже, в Копенгагене и теперь в Вене занимал довольно значительное место. И канцлер, и наш посланник в Вене знали его и дорожили им. Он был не из того большого количества дипломатов, которые обязаны иметь только отрицательные достоинства, не делать известных вещей и говорить по-французски для того, чтобы быть очень хорошими дипломатами; он был один из тех дипломатов, которые любят и умеют работать, и, несмотря на свою лень, он иногда проводил ночи за письменным столом. Он работал одинаково хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?». В чем состояло дипломатическое дело, ему было все равно; но составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение — в этом он находил большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились, кроме письменных работ, еще и по его искусству обращаться и говорить в высших сферах. | Bilibin was a man of thirty-five, a bachelor, and of the same circle as Prince Andrew. They had known each other previously in Petersburg, but had become more intimate when Prince Andrew was in Vienna with Kutuzov. Just as Prince Andrew was a young man who gave promise of rising high in the military profession, so to an even greater extent Bilibin gave promise of rising in his diplomatic career. He still a young man but no longer a young diplomat, as he had entered the service at the age of sixteen, had been in Paris and Copenhagen, and now held a rather important post in Vienna. Both the foreign minister and our ambassador in Vienna knew him and valued him. He was not one of those many diplomats who are esteemed because they have certain negative qualities, avoid doing certain things, and speak French. He was one of those, who, liking work, knew how to do it, and despite his indolence would sometimes spend a whole night at his writing table. He worked well whatever the import of his work. It was not the question “What for?” but the question “How?” that interested him. What the diplomatic matter might be he did not care, but it gave him great pleasure to prepare a circular, memorandum, or report, skillfully, pointedly, and elegantly. Bilibin’s services were valued not only for what he wrote, but also for his skill in dealing and conversing with those in the highest spheres. |
| Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда разговор мог быть изящно-остроумен. В обществе он постоянно выжидал случая сказать что-нибудь замечательное и вступал в разговор не иначе, как при этих условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинально-остроумными, законченными фразами, имеющими общий интерес. Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно портативного свойства, для того чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные. И действительно, les mots de Bilibine se colportaient dans les salons de Vienne 1, как говорили, и часто имели влияние на так называемые важные дела. | Bilibin liked conversation as he liked work, only when it could be made elegantly witty. In society he always awaited an opportunity to say something striking and took part in a conversation only when that was possible. His conversation was always sprinkled with wittily original, finished phrases of general interest. These sayings were prepared in the inner laboratory of his mind in a portable form as if intentionally, so that insignificant society people might carry them from drawing room to drawing room. And, in fact, Bilibin’s witticisms were hawked about in the Viennese drawing rooms and often had an influence on matters considered important. |
| Худое, истощенное, желтоватое лицо его было все покрыто крупными морщинами, которые всегда казались так чистоплотно и старательно промыты, как кончики пальцев после бани. Движения этих морщин составляли главную игру его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались кверху, то брови спускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины. Глубоко поставленные, небольшие глаза всегда смотрели прямо и весело. | His thin, worn, sallow face was covered with deep wrinkles, which always looked as clean and well washed as the tips of one’s fingers after a Russian bath. The movement of these wrinkles formed the principal play of expression on his face. Now his forehead would pucker into deep folds and his eyebrows were lifted, then his eyebrows would descend and deep wrinkles would crease his cheeks. His small, deep-set eyes always twinkled and looked out straight. |
| — Ну, теперь расскажите нам ваши подвиги, — сказал он. | “Well, now tell me about your exploits,” said he. |
| Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал дело и прием военного министра. | Bolkonski, very modestly without once mentioning himself, described the engagement and his reception by the Minister of War. |
| — Ils m’ont reçu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu de quilles 2, — заключил он. | “They received me and my news as one receives a dog in a game of skittles,” said he in conclusion. |
| Билибин усмехнулся и распустил складки кожи. | Bilibin smiled and the wrinkles on his face disappeared. |
| — Cependant, mon cher, — сказал он, рассматривая издалека свой ноготь и подбирая кожу над левым глазом, — malgré la haute estime que je professe pour le «православное российское воинство», j’avoue que votre victoire n’est pas des plus victorieuses 3. | “Cependant, mon cher,” he remarked, examining his nails from a distance and puckering the skin above his left eye, “malgre la haute estime que je professe pour the Orthodox Russian army, j’avoue que votre victoire n’est pas des plus victorieuses.”* |
| *”But my dear fellow, with all my respect for the Orthodox Russian army, I must say that your victory was not particularly victorious.” | |
| Он продолжал все так же на французском языке, произнося по-русски только те слова, которые он презрительно хотел подчеркнуть. | He went on talking in this way ine French, uttering only those words in Russian on which he wished to put a contemptuous emphasis. |
| — Как же? Вы со всею массой своею обрушились на несчастного Мортье при одной дивизии, и этот Мортье уходит у вас между рук? Где же победа? | “Come now! You with all youre forces fall on the unfortunate Mortier and his one division, and even then Mortier slips through your fingers! Where’s the victory?” |
| — Однако, серьезно говоря, — отвечал князь Андрей, — все-таки мы можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма… | “But seriously,” said Prince Andrew, “we can at any rate say without boasting thate it was a little better than at Ulm…” |
| — Отчего вы не взяли нам одного, хоть одного маршала? | “Why didn’t you capture one, just one, marshal for us?” |
| — Оттого, что не все делается, как предполагается, и не так регулярно, как на параде. Мы полагали, как я вамe говорил, зайти в тылe к семи часам утра, а не пришли и к пяти вечера. | “Because not everything happens as one expects or with the smoothness of a parade. We had expected, as I told you, to get at their rear by seven in the morning but had not reached it by five in the afternoon.” |
| — Отчего же вы не пришли к семи часам утра? Вам надо было прийти в семь часов утра, — улыбаясь, сказал Билибин, — надо было прийти в семь часов утра. | “And why didn’t you do it at seven in the morning? You ought to have been there at seven in the morning,” returned Bilibin with a smile. “You ought to have been there at seven in the morning.” |
| — Отчего вы не внушили Бонапарту дипломатическим путем, что ему лучше оставить Геную? — тем же тоном сказал князь Андрей. | “Why did you not succeed in impressing on Bonaparte by diplomatic methods that he had better leave Genoa alone?” retorted Prince Andrew in the same tone. |
| — Я знаю, — перебил Билибин, — вы думаете, что очень легко брать маршалов, сидя на диване перед камином. Это правда, а все-таки зачем вы его не взяли? И не удивляйтесь, что не только военный министр, но и августейший император и король Франц не будут очень осчастливлены вашею победой; да и я, несчастный секретарь русского посольства, не чувствую никакой особенной радости… | “I know,” interrupted Bilibin, “you’re thinking it’s very easy to take marshals, sitting on a sofa by the fire! That is true, but still why didn’t you capture him? So don’t be surprised if not only the Minister of War but also his Most August Majesty the Emperor and King Francis is not much delighted by your victory. Even I, a poor secretary of the Russian Embassy, do not feel any need in token of my joy to give my Franz a thaler, or let him go with his Liebchen to the Prater… True, we have no Prater here…” |
| Он посмотрел прямо на князя Андрея и вдруг спустил собранную кожу со лба. | He looked straight at Prince Andrew and suddenly unwrinkled his forehead. |
| — Теперь мой черед спросить вас «отчего», мой милый? — сказал Болконский. — Я вам признаюсь, что не понимаю, может быть, тут есть дипломатические тонкости выше моего слабого ума, но я не понимаю: Мак теряет целую армию, эрцгерцог Фердинанд и эрцгерцог Карл не дают никаких признаков жизни и делают ошибки за ошибками, наконец один Кутузов одерживает действительную победу, уничтожает charme 4 французов, и военный министр не интересуется даже знать подробности! | “It is now my turn to ask you ‘why?’ mon cher,” said Bolkonski. “I confess I do not understand: perhaps there are diplomatic subtleties here beyond my feeble intelligence, but I can’t make it out. Mack loses a whole army, the Archduke Ferdinand and the Archduke Karl give no signs of life and make blunder after blunder. Kutuzov alone at last gains a real victory, destroying the spell of the invincibility of the French, and the Minister of War does not even care to hear the details.” |
| — Именно от этого, мой милый! Voyez-vous, mon cher: 5 ура! за царя, за Русь, за веру! Tout ça est bel et bon 6, но что нам, я говорю — австрийскому двору, за дело до ваших побед? Привезите вы нам сюда хорошенькое известие о победе эрцгерцога Карла или Фердинанда — un archiduc vaut l’autre 7, как вам известно, — хоть над ротой пожарной команды Бонапарте, это другое дело, мы прогремим в пушки. А то это, как нарочно, может только дразнить нас. Эрцгерцог Карл ничего не делает, эрцгерцог Фердинанд покрывается позором. Вену вы бросаете, не защищаете больше, comme si vous nous disiez 8: с нами Бог, а Бог с вами, с вашею столицей. Один генерал, которого мы все любили, Шмит: вы его подводите под пулю и поздравляете нас с победой!.. Согласитесь, что раздразнительнее того известия, которое вы привозите, нельзя придумать. C’est comme un fait exprès, comme un fait exprès 9. Кроме того, ну, одержи вы точно блестящую победу, одержи победу даже эрцгерцог Карл, что ж бы это переменило в общем ходе дел? Теперь уж поздно, когда Вена занята французскими войсками. | “That’s just it, my dear fellow. You see it’s hurrah for the Tsar, for Russia, for the Orthodox Greek faith! All that is beautiful, but what do we, I mean the Austrian court, care for your victories? Bring us nice news of a victory by the Archduke Karl or Ferdinand (one archduke’s as good as another, as you know) and even if it is only over a fire brigade of Bonaparte’s, that will be another story and we’ll fire off some cannon! But this sort of thing seems done on purpose to vex us. The Archduke Karl does nothing, the Archduke Ferdinand disgraces himself. You abandon Vienna, give up its defense – as much as to say: ‘Heaven is with us, but heaven help you and your capital!’ The one general whom we all loved, Schmidt, you expose to a bullet, and then you congratulate us on the victory! Admit that more irritating news than yours could not have been conceived. It’s as if it had been done on purpose, on purpose. Besides, suppose you did gain a brilliant victory, if even the Archduke Karl gained a victory, what effect would that have on the general course of events? It’s too late now when Vienna is occupied by the French army!” |
| — Как занята? Вена занята? | “What? Occupied? Vienna occupied?” |
| — Не только занята, но Бонапарте в Шенбрунне, а граф, наш милый граф Врбна, отправляется к нему за приказаниями. | “Not only occupied, but Bonaparte is at Schonbrunn, and the count, our dear Count Vrbna, goes to him for orders.” |
| Болконский после усталости и впечатлений путешествия, приема и в особенности после обеда чувствовал, что он не понимает всего значения слов, которые он слышал. | After the fatigues and impressions of the journey, his reception, and especially after having dined, Bolkonski felt that he could not take in the full significance of the words he heard. |
| — Нынче утром был здесь граф Лихтенфельс, — продолжал Билибин, — и показывал мне письмо, в котором подробно описан парад французов в Вене. Le prince Murât et tout le tremblement… 10 Вы видите, что ваша победа не очень-то радостна и что вы не можете быть приняты как спаситель… | “Count Lichtenfels was here this morning,” Bilibin continued, “and showed me a letter in which the parade of the French in Vienna was fully described: Prince Murat et tout le tremblement… You see that your victory is not a matter for great rejoicing and that you can’t be received as a savior.” |
| — Право, для меня все равно, совершенно все равно! — сказал князь Андрей, начиная понимать, что известие его о сражении под Кремсом действительно имело мало важности в виду таких событий, как занятие столицы Австрии. — Как же Вена взята? А мост, и знаменитый tête de pont 11, и князь Ауэрсперг? У нас были слухи, что князь Ауэрсперг защищает Вену, — сказал он. | “Really I don’t care about that, I don’t care at all,” said Prince Andrew, beginning to understand that his news of the battle before Krems was really of small importance in view of such events as the fall of Austria’s capital. “How is it Vienna was taken? What of the bridge and its celebrated bridgehead and Prince Auersperg? We heard reports that Prince Auersperg was defending Vienna?” he said. |
| — Князь Ауэрсперг стоит на этой, на нашей, стороне и защищает нас; я думаю, очень плохо защищает, но все-таки защищает. А Вена на той стороне. Нет, мост еще не взят и, надеюсь, не будет взят, потому что он минирован и его велено взорвать. В противном случае мы были бы давно в горах Богемии и вы с вашею армией провели бы дурную четверть часа между двух огней. | “Prince Auersperg is on this, on our side of the river, and is defending us – doing it very badly, I think, but still he is defending us. But Vienna is on the other side. No, the bridge has not yet been taken and I hope it will not be, for it is mined and orders have been given to blow it up. Otherwise we should long ago have been in the mountains of Bohemia, and you and your army would have spent a bad quarter of an hour between two fires.” |
| — Но это все-таки не значит, чтобы кампания была кончена, — сказал князь Андрей. | “But still this does not mean that the campaign is over,” said Prince Andrew. |
| — А я думаю, что кончена. И так думают большие колпаки здесь, но не смеют сказать этого. Будет то, что я говорил в начале кампании, что не ваша échauf-fourée de Dürenstein 12, вообще не порох решит дело, а те, кто его выдумали, — сказал Билибин, повторяя одно из своих mots 13, распуская кожу на лбу и приостанавливаясь. — Вопрос только в том, что скажет берлинское свидание императора Александра с прусским королем. Ежели Пруссия вступит в союз, on forcera la main à l’Autriche 14, и будет война. Ежели же нет, то дело только в том, чтоб условиться, где составлять первоначальные статьи нового Campo Formio. | “Well, I think it is. The bigwigs here think so too, but they daren’t say so. It will be as I said at the beginning of the campaign, it won’t be your skirmishing at Durrenstein, or gunpowder at all, that will decide the matter, but those who devised it,” said Bilibin quoting one of his own mots, releasing the wrinkles on his forehead, and pausing. “The only question is what will come of the meeting between the Emperor Alexander and the King of Prussia in Berlin? If Prussia joins the Allies, Austria’s hand will be forced and there will be war. If not it is merely a question of settling where the preliminaries of the new Campo Formio are to be drawn up.” |
| — Но что за необычайная гениальность! — вдруг вскрикнул князь Андрей, сжимая свою маленькую руку и ударяя ею по столу. — И что за счастие этому человеку!— Buonaparte? — вопросительно сказал Билибин, морща лоб и этим давая чувствовать, что сейчас будет un mot. — Buonaparte? — сказал он, ударяя особенно на u. — Я думаю, однако, что теперь, когда он предписывает законы Австрии из Шенбрунна, il faut lui faire grâce de l’u 15. Я решительно делаю нововведение и называю его Bonaparte tout court 16. | “What an extraordinary genius!” Prince Andrew suddenly exclaimed, clenching his small hand and striking the table with it, “and what luck the man has!” “Buonaparte?” said Bilibin inquiringly, puckering up his forehead to indicate that he was about to say something witty. “Buonaparte?” he repeated, accentuating the u: “I think, however, now that he lays down laws for Austria at Schonbrunn, il faut lui faire grace de l’u!* I shall certainly adopt an innovation and call him simply Bonaparte!” |
| *”We must let him off the u!” | |
| — Нет, без шуток, — сказал князь Андрей, — неужели вы думаете, что кампания кончена? | “But joking apart,” said Prince Andrew, “do you really think the campaign is over?” |
| — Я вот что думаю. Австрия осталась в дураках, а она к этому не привыкла. И она отплатит. А в дурах она осталась оттого, что, во-первых, провинции разорены (on dit, le православное est terrible pour le pillage), армия разбита, столица взята, и все это pour les beaux yeux du 17 сардинское величество. И потому — entre nous, mon cher 18, — я чутьем слышу, что нас обманывают, я чутьем слышу сношения с Францией и проекты мира, тайного мира, отдельно заключенного. | “This is what I think. Austria has been made a fool of, and she is not used to it. She will retaliate. And she has been fooled in the first place because her provinces have been pillaged – they say the Holy Russian army loots terribly – her army is destroyed, her capital taken, and all this for the beaux yeux* of His Sardinian Majesty. And therefore – this is between ourselves – I instinctively feel that we are being deceived, my instinct tells me of negotiations with France and projects for peace, a secret peace concluded separately.” |
| *Fine eyes. | |
| — Это не может быть! — сказал князь Андрей. — Это было бы слишком гадко. | “Impossible!” cried Prince Andrew. “That would be too base.” |
| — Qui vivra verra 19, — сказал Билибин, распуская опять кожу в знак окончания разговора. | “If we live we shall see,” replied Bilibin, his face again becoming smooth as a sign that the conversation was at an end. |
| Когда князь Андрей пришел в приготовленную для него комнату и в чистом белье лег на пуховики и душистые гретые подушки, — он почувствовал, что то сражение, о котором он привез известие, было далеко, далеко от него. Прусский союз, измена Австрии, новое торжество Бонапарта, выход, и парад, и прием императора Франца назавтра занимали его. | When Prince Andrew reached the room prepared for him and lay down in a clean shirt on the feather bed with its warmed and fragrant pillows, he felt that the battle of which he had brought tidings was far, far away from him. The alliance with Prussia, Austria’s treachery, Bonaparte’s new triumph, tomorrow’s levee and parade, and the audience with the Emperor Francis occupied his thoughts. |
| Он закрыл глаза, но в то же мгновение в ушах его затрещала канонада, пальба, стук колес экипажа, и вот опять спускаются с горы растянутые ниткой мушкетеры, и французы стреляют, и он чувствует, как содрогается его сердце, и он выезжает вперед рядом с Шмитом, и пули весело свистят вокруг него, и он испытывает то чувство удесятеренной радости жизни, какого он не испытывал с самого детства.Он пробудился… | He closed his eyes, and immediately a sound of cannonading, of musketry and the rattling of carriage wheels seemed to fill his ears, and now again drawn out in a thin line the musketeers were descending the hill, the French were firing, and he felt his heart palpitating as he rode forward beside Schmidt with the bullets merrily whistling all around, and he experienced tenfold the joy of living, as he had not done since childhood. He woke up… |
| «Да, все это было!..» — сказал он, счастливо, детски улыбаясь сам себе, и заснул крепким, молодым сном. | “Yes, that all happened!” he said, and, smiling happily to himself like a child, he fell into a deep, youthful slumber. |
| XI | CHAPTER XI |
| На другой день он проснулся поздно. Возобновляя впечатления прошедшего, он вспомнил прежде всего то, что нынче надо представляться императору Францу, вспомнил военного министра, учтивого австрийского флигель-адъютанта, Билибина и разговор вчерашнего вечера. Одевшись для поездки во дворец в полную парадную форму, которой он уже давно не надевал, он, свежий, оживленный и красивый, с подвязанною рукой, вошел в кабинет Билибина. В кабинете находились четыре господина дипломатического корпуса. С князем Ипполитом Курагиным, который был секретарем посольства, Болконский был знаком; с другими его познакомил Билибин. | Next day he woke late. Recalling his recent impressions, the first thought that came into his mind was that today he had to be presented to the Emperor Francis; he remembered the Minister of War, the polite Austrian adjutant, Bilibin, and last night’s conversation. Having dressed for his attendance at court in full parade uniform, which he had not worn for a long time, he went into Bilibin’s study fresh, animated, and handsome, with his hand bandaged. In the study were four gentlemen of the diplomatic corps. With Prince Hippolyte Kuragin, who was a secretary to the embassy, Bolkonski was already acquainted. Bilibin introduced him to the others. |
| Господа, бывавшие у Билибина, светские, молодые, богатые и веселые люди, составляли и в Вене и здесь отдельный кружок, который Билибин, бывший главой этого кружка, называл наши, les nôtres. В кружке этом, состоявшем почти исключительно из дипломатов, видимо, были свои, не имеющие ничего общего с войной и политикой, интересы высшего света, отношений к некоторым женщинам и канцелярской стороны службы. Эти господа, по-видимому, охотно, как своего (честь, которую они делали немногим), приняли в свой кружок князя Андрея. Из учтивости, и как предмет для вступления в разговор, ему сделали несколько вопросов об армии и сражении, и разговор опять рассыпался на непоследовательные веселые шутки и пересуды. | The gentlemen assembled at Bilibin’s were young, wealthy, gay society men, who here, as in Vienna, formed a special set which Bilibin, their leader, called les notres.* This set, consisting almost exclusively of diplomats, evidently had its own interests which had nothing to do with war or politics but related to high society, to certain women, and to the official side of the service. These gentlemen received Prince Andrew as one of themselves, an honor they did not extend to many. From politeness and to start conversation, they asked him a few questions about the army and the battle, and then the talk went off into merry jests and gossip. |
| *Ours. | |
| — Но особенно хорошо, — говорил один, рассказывая неудачу товарища-дипломата, — особенно хорошо то, что канцлер прямо сказал ему, что назначение его в Лондон есть повышение и чтоб он так и смотрел на это. Видите вы его фигуру при этом?.. | “But the best of it was,” said one, telling of the misfortune of a fellow diplomat, “that the Chancellor told him flatly that his appointment to London was a promotion and that he was so to regard it. Can you fancy the figure he cut?…” |
| — Но что всего хуже, господа, я вам выдаю Курагина: человек в несчастии, и этим-то пользуется этот донжуан, этот ужасный человек! | “But the worst of it, gentlemen – I am giving Kuragin away to you – is that that man suffers, and this Don Juan, wicked fellow, is taking advantage of it!” |
| Князь Ипполит лежал в вольтеровском кресле, положив ноги через ручку. Он засмеялся. | Prince Hippolyte was lolling in a lounge chair with his legs over its arm. He began to laugh. |
| — Parlez-moi de ça 1, — сказал он. | “Tell me about that!” he said. |
| — О донжуан! О змея! — послышались голоса. | “Oh, you Don Juan! You serpent!” cried several voices. |
| — Вы не знаете, Болконский, — обратился Билибин к князю Андрею, — что все ужасы французской армии (я чуть было не сказал — русской армии) — ничто в сравнении с тем, что наделал между женщинами этот человек. | “You, Bolkonski, don’t know,” said Bilibin turning to Prince Andrew, “that all the atrocities of the French army (I nearly said of the Russian army) are nothing compared to what this man has been doing among the women!” |
| — La femme est la compagne de l’homme 2, — произнес князь Ипполит и стал смотреть в лорнет на свои поднятые ноги. | “La femme est la compagne de l’homme,”* announced Prince Hippolyte, and began looking through a lorgnette at his elevated legs. |
| *”Woman is man’s companion.” | |
| Билибин и наши расхохотались, глядя в глаза Ипполиту. Князь Андрей видел, что этот Ипполит, которого он (должно было признаться) почти ревновал к своей жене, был шутом в этом обществе. | Bilibin and the rest of “ours” burst out laughing in Hippolyte’s face, and Prince Andrew saw that Hippolyte, of whom – he had to admit – he had almost been jealous on his wife’s account, was the butt of this set. |
| — Нет, я должен вас угостить Курагиным, — сказал Билибин тихо Болконскому. | “Oh, I must give you a treat,” Bilibin whispered to Bolkonski. |
| — Он прелестен, когда рассуждает о политике, надо видеть эту важность. | “Kuragin is exquisite when he discusses politics – you should see his gravity!” |
| Он подсел к Ипполиту и, собрав на лбу свои складки, завел с ним разговор о политике. Князь Андрей и другие обступили обоих. | He sat down beside Hippolyte and wrinkling his forehead began talking to him about politics. Prince Andrew and the others gathered round these two. |
| — Le cabinet de Berlin ne peut pas exprimer un sentiment d’alliance, — начал Ипполит, значительно оглядывая всех, — sans exprimer… comme dans sa dernière note… vous comprenez… vous comprenez… et puis si sa Majesté l’Empereur ne déroge pas au principe de notre alliance… 3 | “The Berlin cabinet cannot express a feeling of alliance,” began Hippolyte gazing round with importance at the others, “without expressing… as in its last note… you understand… Besides, unless His Majesty the Emperor derogates from the principle of our alliance… |
| — Attendez, je n’ai pas fini… — сказал он князю Андрею, хватая его за руку. — Je suppose que l’intervention sera plus forte que la non-intervention. Et… — Он помолчал. — On ne pourra pas imputer à la fin de non-recevoir notre dépêche du 28 novembre. Voilà comment tout cela finira 4. | “Wait, I have not finished…” he said to Prince Andrew, seizing him by the arm, “I believe that intervention will be stronger than nonintervention. And…” he paused. “Finally one cannot impute the nonreceipt of our dispatch of November 18. That is how it will end.” |
| И он отпустил руку Болконского, показывая тем, что теперь он совсем кончил. | And he released Bolkonski’s arm to indicate that he had now quite finished. |
| — Démosthène, je te reconnais au caillou que tu as caché dans ta bouche d’or! 5 — сказал Билибин, у которого шапка волос подвинулась на голове от удовольствия.Все засмеялись. Ипполит смеялся громче всех. Он, видимо, страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, растягивающего его всегда неподвижное лицо.— Ну, вот что, господа, — сказал Билибин. — Болконский мой гость в доме и здесь в Брюнне, и я хочу его угостить, сколько могу, всеми радостями здешней жизни. Ежели бы мы были в Вене, это было бы легко; но здесь, dans ce vilain trou morave 6, это труднее, и я прошу у всех вас помощи. Il faut lui faire les honneurs de Brunn 7. Вы возьмите на себя театр, я — общество, вы, Ипполит, разумеется, — женщин. | “Demosthenes, I know thee by the pebble thou secretest in thy golden mouth!” said Bilibin, and the mop of hair on his head moved with satisfaction. Everybody laughed, and Hippolyte louder than anyone. He was evidently distressed, and breathed painfully, but could not restrain the wild laughter that convulsed his usually impassive features. “Well now, gentlemen,” said Bilibin, “Bolkonski is my guest in this house and in Brunn itself. I want to entertain him as far as I can, with all the pleasures of life here. If we were in Vienna it would be easy, but here, in this wretched Moravian hole, it is more difficult, and I beg you all to help me. Brunn’s attractions must be shown him. You can undertake the theater, I society, and you, Hippolyte, of course the women.” |
| — Надо ему показать Амели, прелесть! — сказал один из наших, целуя кончики пальцев. | “We must let him see Amelie, she’s exquisite!” said one of “ours,” kissing his finger tips. |
| — Вообще этого кровожадного солдата, — сказал Билибин, — надо обратить к более человеколюбивым взглядам. | “In general we must turn this bloodthirsty soldier to more humane interests,” said Bilibin. |
| — Едва ли я воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, и теперь мне пора ехать, — взглядывая на часы, сказал Болконский. | “I shall scarcely be able to avail myself of your hospitality, gentlemen, it is already time for me to go,” replied Prince Andrew looking at his watch. |
| — Куда? | “Where to?” |
| — К императору. | “To the Emperor.” |
| — О, о! о! | “Oh! Oh! Oh! |
| — Ну, до свидания, Болконский! До свидания, князь, приезжайте же обедать раньше, — послышались голоса. — Мы беремся за вас. | ” Well, au revoir, Bolkonski! Au revoir, Prince! Come back early to dinner,” cried several voices. “We’ll take you in hand.” |
| — Старайтесь как можно более расхваливать порядок в доставлении провианта и маршрутов, когда будете говорить с императором, — сказал Билибин, провожая до передней Болконского. | “When speaking to the Emperor, try as far as you can to praise the way that provisions are supplied and the routes indicated,” said Bilibin, accompanying him to the hall. |
| — И желал бы хвалить, но не могу, сколько знаю, — улыбаясь, отвечал Болконский. | “I should like to speak well of them, but as far as I the facts, I can’t,” replied Bolkonski, smiling. |
| — Ну, вообще как можно больше говорите. Его страсть — аудиенции; а говорить сам он не любит и не умеет, как увидите. | “Well, talk as much as you can, anyway. He has a passion for giving audiences, but he does not like talking himself and can’t do it, as you will see.” |
| XII | CHAPTER XII |
| На выходе император Франц только пристально вгляделся в лицо князя Андрея, стоявшего в назначенном месте между австрийскими офицерами, и кивнул ему своей длинной головой. Но после выхода вчерашний флигель-адъютант с учтивостью передал Болконскому желание императора дать ему аудиенцию. Император Франц принял его, стоя посредине комнаты. Перед тем как начинать разговор, князя Андрея поразило то, что император как будто смешался, не зная, что сказать, и покраснел. | At the levee Prince Andrew stood among the Austrian officers as he had been told to, and the Emperor Francis merely looked fixedly into his face and just nodded to him with to him with his long head. But after it was over, the adjutant he had seen the previous day ceremoniously informed Bolkonski that the Emperor desired to give him an audience. The Emperor Francis received him standing in the middle of the room. Before the conversation began Prince Andrew was struck by the fact that the Emperor seemed confused and blushed as if not knowing what to say. |
| — Скажите, когда началось сражение? — спросил он поспешно. | “Tell me, when did the battle begin?” he asked hurriedly. |
| Князь Андрей отвечал. После этого вопроса следовали другие, столь же простые вопросы: «Здоров ли Кутузов? как давно выехал он из Кремса?» и т. п. Император говорил с таким выражением, как будто вся цель его состояла только в том, чтобы сделать известное количество вопросов. Ответы же на эти вопросы, как было слишком очевидно, не могли интересовать его. | Prince Andrew replied. Then followed other questions just as simple: “Was Kutuzov well? When had he left Krems?” and so on. The Emperor spoke as if his sole aim were to put a given number of questions – the answers to these questions, as was only too evident, did not interest him. |
| — В котором часу началось сражение? — спросил император. | “At what o’clock did the battle begin?” asked the Emperor. |
| — Не могу донести вашему величеству, в котором часу началось сражение с фронта, но в Дюренштейне, где я находился, войско начало атаку в шестом часу вечера, — сказал Болконский, оживляясь и при этом случае предполагая, что ему удастся представить уже готовое в его голове правдивое описание всего того, что он знал и видел. | “I cannot inform Your Majesty at what o’clock the battle began at the front, but at Durrenstein, where I was, our attack began after five in the afternoon,” replied Bolkonski growing more animated and expecting that he would have a chance to give a reliable account, which he had ready in his mind, of all he knew and had seen. |
| Но император улыбнулся и перебил его: | But the Emperor smiled and interrupted him. |
| — Сколько миль? | “How many miles?” |
| — Откуда и докуда, ваше величество? | “From where to where, Your Majesty?” |
| — От Дюренштейна до Кремса. | “From Durrenstein to Krems.” |
| — Три с половиною мили, ваше величество. | “Three and a half miles, Your Majesty.” |
| — Французы оставили левый берег? | “The French have abandoned the left bank?” |
| — Как доносили лазутчики, в ночь на плотах переправились последние. | “According to the scouts the last of them crossed on rafts during the night.” |
| — Достаточно ли фуража в Кремсе? | “Is there sufficient forage in Krems?” |
| — Фураж не был доставлен в том количестве… | “Forage has not been supplied to the extent…” |
| Император перебил его: | The Emperor interrupted him. |
| — В котором часу убит генерал Шмит? | “At what o’clock was General Schmidt killed?” |
| — В семь часов, кажется. | “At seven o’clock, I believe.” |
| — В семь часов? Очень печально! Очень печально! | “At seven o’clock? It’s very sad, very sad!” |
| Император сказал, что он благодарит, и поклонился. Князь Андрей вышел и тотчас же со всех сторон был окружен придворными. Со всех сторон глядели на него ласковые глаза и слышались ласковые слова. Вчерашний флигель-адъютант делал ему упреки, зачем он не остановился во дворце, и предлагал ему свой дом. Военный министр подошел, поздравляя его с орденом Марии-Терезии 3-й степени, которым жаловал его император. Камергер императрицы приглашал его к ее величеству. Эрцгерцогиня тоже желала его видеть. Он не знал, кому отвечать, и несколько секунд собирался с мыслями. Русский посланник взял его за плечо, отвел к окну и стал говорить с ним. | The Emperor thanked Prince Andrew and bowed. Prince Andrew withdrew and was immediately surrounded by courtiers on all sides. Everywhere he saw friendly looks and heard friendly words. Yesterday’s adjutant reproached him for not having stayed at the palace, and offered him his own house. The Minister of War came up and congratulated him on the Maria Theresa Order of the third grade, which the Emperor was conferring on him. The Empress’ chamberlain invited him to see Her Majesty. The archduchess also wished to see him. He did not know whom to answer, and for a few seconds collected his thoughts. Then the Russian ambassador took him by the shoulder, led him to the window, and began to talk to him. |
| Вопреки словам Билибина, известие, привезенное им, было принято радостно. Назначено было благодарственное молебствие. Кутузов был награжден Марией-Терезией большого креста, и вся армия получила награды. Болконский получал приглашения со всех сторон и все утро должен был делать визиты главным сановникам Австрии. Окончив свои визиты в пятом часу вечера, мысленно сочиняя письмо отцу о сражении и о своей поездке в Брюнн, князь Андрей возвращался домой к Билибину. Прежде чем ехать к Билибину, князь Андрей поехал в книжную лавку запастись на поход книгами и засиделся в лавке. У крыльца дома, занимаемого Билибиным, стояла до половины уложенная вещами бричка, и Франц, слуга Билибина, с трудом таща чемодан, вышел из двери. | Contrary to Bilibin’s forecast the news he had brought was joyfully received. A thanksgiving service was arranged, Kutuzov was awarded the Grand Cross of Maria Theresa, and the whole army received rewards. Bolkonski was invited everywhere, and had to spend the whole morning calling on the principal Austrian dignitaries. Between four and five in the afternoon, having made all his calls, he was returning to Bilibin’s house thinking out a letter to his father about the battle and his visit to Brunn. At the door he found a vehicle half full of luggage. Franz, Bilibin’s man, was dragging a portmanteau with some difficulty out of the front door. Before returning to Bilibin’s Prince Andrew had gone to bookshop to provide himself with some books for the campaign, and had spent some time in the shop. |
| — Что такое? — спросил Болконский. | “What is it?” he asked. |
| — Ach, Erlaucht! — сказал Франц, с трудом взваливая чемодан в бричку. — Wir ziehen noch weiter. Der Bösewicht ist schon wieder hinter uns her! 1 | “Oh, your excellency!” said Franz, with difficulty rolling the portmanteau into the vehicle, “we are to move on still farther. The scoundrel is again at our heels!” |
| — Что такое? Что? — спрашивал князь Андрей. | “Eh? What?” asked Prince Andrew. |
| Билибин вышел навстречу Болконскому. На всегда спокойном лице Билибина было волнение. | Bilibin came out to meet him. His usually calm face showed excitement. |
| — Non, non, avouez que c’est charmant, — говорил он, — cette histoire du pont de Thabor (мост в Вене). Ils l’ont passé sans coup férir 2. | “There now! Confess that this is delightful,” said he. “This affair of the Thabor Bridge, at Vienna…. They have crossed without striking a blow!” |
| Князь Андрей ничего не понимал. | Prince Andrew could not understand. |
| — Да откуда же вы, что вы не знаете того, что уже знают все кучера в городе? | “But where do you come from not to know what every coachman in the town knows?” |
| — Я от эрцгерцогини. Там я ничего не слыхал. | “I come from the archduchess’. I heard nothing there.” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 