Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| — И не видали, что везде укладываются? | “And you didn’t see that everybody is packing up?” |
| — Не видал… Да в чем дело? — нетерпеливо спросил князь Андрей. | “I did not… What is it all about?” inquired Prince Andrew impatiently. |
| — В чем дело? Дело в том, что французы перешли мост, который защищает Ауэрсперг, и мост не взорвали, так что Мюрат бежит теперь по дороге к Брюнну, и нынче-завтра они будут здесь. | “What’s it all about? Why, the French have crossed the bridge that Auersperg was defending, and the bridge was not blown up: so Murat is now rushing along the road to Brunn and will be here in a day or two.” |
| — Как здесь? Да как же не взорвали мост, когда он минирован? | “What? Here? But why did they not blow up the bridge, if it was mined?” |
| — А это я у вас спрашиваю. Этого никто, и сам Бонапарте, не знает. | “That is what I ask you. No one, not even Bonaparte, knows why.” |
| Болконский пожал плечами. | Bolkonski shrugged his shoulders. |
| — Но ежели мост перейден, значит, и армия погибла: она будет отрезана, — сказал он. | “But if the bridge is crossed it means that the army too is lost? It will be cut off,” said he. |
| — В этом-то и штука, — отвечал Билибин. — Слушайте. Вступают французы в Вену, как я вам говорил. Все очень хорошо. На другой день, то есть вчера, господа маршалы: Мюрат, Ланн и Бельяр, садятся верхом и отправляются на мост. (Заметьте, все трое гасконцы.) Господа, — говорит один, — вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован и что перед ним грозный tête de pont 3 и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Поедемте втроем и возьмем этот мост. — Поедемте, говорят другие; и они отправляются и берут мост, переходят его и теперь со всею армией по сю сторону Дуная направляются на нас, на вас и на ваши сообщения. | “That’s just it,” answered Bilibin. “Listen! The French entered Vienna as I told you. Very well. Next day, which was yesterday, those gentlemen, messieurs les marechaux,* Murat, Lannes,and Belliard, mount and ride to bridge. (Observe that all three are Gascons.) ‘Gentlemen,’ says one of them, ‘you know the Thabor Bridge is mined and doubly mined and that there are menacing fortifications at its head and an army of fifteen thousand men has been ordered to blow up the bridge and not let us cross? But it will please our sovereign the Emperor Napoleon if we take this bridge, so let us three go and take it!’ ‘Yes, let’s!’ say the others. And off they go and take the bridge, cross it, and now with their whole army are on this side of the Danube, marching on us, you, and your lines of communication.” |
| *The marshalls. | |
| — Полноте шутить, — грустно и серьезно сказал князь Андрей. | “Stop jesting,” said Prince Andrew sadly and seriously. This news grieved him and yet he was pleased. |
| Известие это было горестно и вместе с тем приятно князю Андрею. Как только он узнал, что русская армия находится в таком безнадежном положении, ему пришло в голову, что ему-то именно предназначено вывести русскую армию из этого положения, что вот он, тот Тулон, который выведет его из рядов неизвестных офицеров и откроет ему первый путь к славе! Слушая Билибина, он соображал уже, как, приехав к армии, он на военном совете подаст мнение, которое одно спасет армию, и как ему одному будет поручено исполнение этого плана. | As soon as he learned that the Russian army was in such a hopeless situation it occurred to him that it was he who was destined to lead it out of this position; that here was the Toulon that would lift him from the ranks of obscure officers and offer him the first step to fame! Listening to Bilibin he was already imagining how on reaching the army he would give an opinion at the war council which would be the only one that could save the army, and how he alone would be entrusted with the executing of the plan. |
| — Полноте шутить, — сказал он. | “Stop this jesting,” he said |
| — Не шучу, — продолжал Билибин, — ничего нет справедливее и печальнее. Господа эти приезжают на мост одни и поднимают белые платки; уверяют, что перемирие и что они, маршалы, едут для переговоров с князем Ауэрспергом. Дежурный офицер пускает их в tête de pont. Они рассказывают ему тысячу гасконских глупостей: говорят, что война кончена, что император Франц назначил свидание Бонапарту, что они желают видеть князя Ауэрсперга и проч. Офицер посылает за Ауэрспергом; господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки, а между тем французский батальон незамеченный входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду и подходит к tête de pont. Наконец является сам генерал-лейтенант, наш милый князь Ауэрсперг фон Маутерн. «Милый неприятель! Цвет австрийского воинства, герой турецких войн! Вражда кончена, мы можем подать друг другу руку… император Наполеон сгорает желанием узнать князя Ауэрсперга». Одним словом, эти господа, недаром гасконцы, так забрасывают Ауэрсперга прекрасными словами, он так прельщен своею столь быстро установившеюся интимностью с французскими маршалами, так ослеплен видом мантии и страусовых перьев Мюрата, qu’il n’y voit que du feu, et oublie celui qu’il devait faire, faire sur l’ennemi 4. (Несмотря на живость своей речи, Билибин не забыл приостановиться после этого mot, чтобы дать время оценить его.) Французский батальон вбегает в tête de pont, заколачивают пушки, и мост взят. Нет, но что лучше всего, — продолжал он, успокоиваясь в своем волнении прелестью собственного рассказа, — это то, что сержант, приставленный к той пушке, по сигналу которой должно было зажигать мины и взрывать мост, сержант этот, увидав, что французские войска бегут на мост, хотел уже стрелять, но Ланн отвел его руку. Сержант, который, видно, был умнее своего генерала, подходит к Ауэрспергу и говорит: «Князь, вас обманывают, вот французы!» Мюрат видит, что дело проиграно, ежели дать говорить сержанту. Он с притворным удивлением (настоящий гасконец) обращается к Ауэрспергу: «Я не узнаю столь хваленую в мире австрийскую дисциплину, — говорит он, — и вы позволяете так говорить с вами низшему чину!» C’est génial. Le prince d’Auersperg se pique d’honneur et fait mettre le sergent aux arrêts. Non, mais avouez que c’est charmant toute cette histoire du pont de Thabor. Ce n’est ni bêtise, ni lâcheté… 5 | “I am not jesting,” Bilibin went on. “Nothing is truer or sadder. These gentlemen ride onto the bridge alone and wave white handkerchiefs; they assure the officer on duty that they, the marshals, are on their way to negotiate with Prince Auersperg. He lets them enter the tete-de-pont.* They spin him a thousand gasconades, saying that the war is over, that the Emperor Francis is arranging a meeting with Bonaparte, that they desire to see Prince Auersperg, and so on. The officer sends for Auersperg; these gentlemen embrace the officers, crack jokes, sit on the cannon, and meanwhile a French battalion gets to the bridge unobserved, flings the bags of incendiary material into the water, and approaches the tete-de-pont. At length appears the lieutenant general, our dear Prince Auersperg von Mautern himself. ‘Dearest foe! Flower of the Austrian army, hero of the Turkish wars Hostilities are ended, we can shake one another’s hand…. The Emperor Napoleon burns with impatience to make Prince Auersperg’s acquaintance.’ In a word, those gentlemen, Gascons indeed, so bewildered him with fine words, and he is so flattered by his rapidly established intimacy with the French marshals, and so dazzled by the sight of Murat’s mantle and ostrich plumes, qu’il n’y voit que du feu, et oublie celui qu’il devait faire faire sur l’ennemi!”*[2] In spite of the animation of his speech, Bilibin did not forget to pause after this mot to give time for its due appreciation. “The French battalion rushes to the bridgehead, spikes the guns, and the bridge is taken! But what is best of all,” he went on, his excitement subsiding under the delightful interest of his own story, “is that the sergeant in charge of the cannon which was to give the signal to fire the mines and blow up the bridge, this sergeant, seeing that the French troops were running onto the bridge, was about to fire, but Lannes stayed his hand. The sergeant, who was evidently wiser than his general, goes up to Auersperg and says: ‘Prince, you are being deceived, here are the French!’ Murat, seeing that all is lost if the sergeant is allowed to speak, turns to Auersperg with feigned astonishment (he is a true Gascon) and says: ‘I don’t recognize the world-famous Austrian discipline, if you allow a subordinate to address you like that!’ It was a stroke of genius. Prince Auersperg feels his dignity at stake and orders the sergeant to be arrested. Come, you must own that this affair of the Thabor Bridge is delightful! It is not exactly stupidity, nor rascality….” |
| *Bridgehead. *[2] That their fire gets into his eyes and he forgets that he ought to be firing at the enemy. | |
| — C’est trahison peut-être 6, — сказал князь Андрей, живо воображая себе серые шинели, раны, пороховой дым, звуки пальбы и славу, которая ожидает его. | “It may be treachery,” said Prince Andrew, vividly imagining the gray overcoats, wounds, the smoke of gunpowder, the sounds of firing, and the glory that awaited him. |
| — Non plus. Cela met la cour dans de trop mauvais draps, — продолжал Билибин. — Ce n’est ni trahison, ni lâcheté, ni bêtise; c’est comme à Ulm… — Он как будто задумался, отыскивая выражение: — C’est… c’est du Mack. Nous sommes mackés 7, — заключил он, чувствуя, что он сказал un mot, и свежее mot, такое mot, которое будет повторяться. | “Not that either. That puts the court in too bad a light,” replied Bilibin.”It’s not treachery nor rascality nor stupidity: it is just as at Ulm… it is…” – he seemed to be trying to find the right expression. “C’est… c’est du Mack. Nous sommes mackes [It is… it is a bit of Mack. We are Macked],” he concluded, feeling that he had produced a good epigram, a fresh one that would be repeated. |
| Собранные до тех пор складки на лбу быстро распустились в знак удовольствия, и он, слегка улыбаясь, стал рассматривать свои ногти. | His hitherto puckered brow became smooth as a sign of pleasure, and with a slight smile he began to examine his nails. |
| — Куда вы? — сказал он вдруг, обращаясь к князю Андрею, который встал и направился в свою комнату. | “Where are you off to?” he said suddenly to Prince Andrew who had risen and was going toward his room. |
| — Я еду. | “I am going away.” |
| — Куда? | “Where to?” |
| — В армию. | “To the army.” |
| — Да вы хотели остаться еще два дня? | “But you meant to stay another two days?” |
| — А теперь я еду сейчас. | “But now I am off at once.” |
| И князь Андрей, сделав распоряжение об отъезде, ушел в свою комнату.— Знаете что, мой милый, — сказал Билибин, входя к нему в комнату. — Я подумал об вас. Зачем вы поедете? | And Prince Andrew after giving directions about his departure went to his room. “Do you know, mon cher,” said Bilibin following him, “I have been thinking about you. Why are you going?” |
| И в доказательство неопровержимости этого довода складки все сбежали с лица.Князь Андрей вопросительно посмотрел на своего собеседника и ничего не ответил.— Зачем вы поедете? Я знаю, вы думаете, что ваш долг — скакать в армию теперь, когда армия в опасности. Я это понимаю, mon cher, c’est de l’héroïsme 8. | And in proof of the conclusiveness of his opinion all the wrinkles vanished from his face. Prince Andrew looked inquiringly at him and gave no reply. “Why are you going? I know you think it your duty to gallop back to the army now that it is in danger. I understand that. Mon cher, it is heroism!” |
| — Нисколько, — сказал князь Андрей. | “Not at all,” said Prince Andrew. |
| — Но вы un philosophe 9, будьте же им вполне, посмотрите на вещи с другой стороны, и вы увидите, что ваш долг, напротив, беречь себя. Предоставьте это другим, которые ни на что более не годны… Вам не велено приезжать назад, и отсюда вас не отпустили; стало быть, вы можете остаться и ехать с нами, куда нас повлечет наша несчастная судьба. Говорят, едут в Ольмюц. А Ольмюц очень милый город. И мы с вами вместе спокойно поедем в моей коляске. | “But as you are a philosopher, be a consistent one, look at the other side of the question and you will see that your duty, on the contrary, is to take care of yourself. Leave it to those who are no longer fit for anything else…. You have not been ordered to return and have not been dismissed from here; therefore, you can stay and go with us wherever our ill luck takes us. They say we are going to Olmutz, and Olmutz is a very decent town. You and I will travel comfortably in my caleche.” |
| — Перестаньте шутить, Билибин, — сказал Болконский. | “Do stop joking, Bilibin,” cried Bolkonski. |
| — Я говорю вам искренно и дружески. Рассудите. Куда и для чего вы поедете теперь, когда вы можете оставаться здесь? Вас ожидает одно из двух (он собрал кожу над левым виском): или не доедете до армии и мир будет заключен, или поражение и срам со всею кутузовскою армией. | “I am speaking sincerely as a friend! Consider! Where and why are you going, when you might remain here? You are faced by one of two things,” and the skin over his left temple puckered, “either you will not reach your regiment before peace is concluded, or you will share defeat and disgrace with Kutuzov’s whole army.” |
| И Билибин распустил кожу, чувствуя, что дилемма его неопровержима. | And Bilibin unwrinkled his temple, feeling that the dilemma was insoluble. |
| — Этого я не могу рассудить, — холодно сказал князь Андрей, а подумал: «Еду для того, чтобы спасти армию». | “I cannot argue about it,” replied Prince Andrew coldly, but he thought: “I am going to save the army.” |
| — Mon cher, vous êtes un héros 10, — сказал Билибин. | “My dear fellow, you are a hero!” said Bilibin. |
| XIII | CHAPTER XIII |
| В ту же ночь, откланявшись военному министру, Болконский ехал к армии, сам не зная, где он найдет ее, и опасаясь по дороге к Кремсу быть перехваченным французами. | That same night, having taken leave of the Minister of War, Bolkonski set off to rejoin the army, not knowing where he would find it and fearing to be captured by the French on the way to Krems. |
| В Брюнне все придворное население укладывалось, и уже отправлялись тяжести в Ольмюц. Около Эцельсдорфа князь Андрей выехал на дорогу, по которой с величайшею поспешностью и в величайшем беспорядке двигалась русская армия. Дорога была так запружена повозками, что невозможно было ехать в экипаже. Взяв у казачьего начальника лошадь и казака, князь Андрей, голодный и усталый, обгоняя обозы, ехал отыскивать главнокомандующего и свою повозку. Самые зловещие слухи о положении армии доходили до него дорогой, и вид беспорядочно бегущей армии подтверждал эти слухи. | In Brunn everybody attached to the court was packing up, and the heavy baggage was already being dispatched to Olmutz. Near Hetzelsdorf Prince Andrew struck the high road along which the Russian army was moving with great haste and in the greatest disorder. The road was so obstructed with carts that it was impossible to get by in a carriage. Prince Andrew took a horse and a Cossack from a Cossack commander, and hungry and weary, making his way past the baggage wagons, rode in search of the commander in chief and of his own luggage. Very sinister reports of the position of the army reached him as he went along, and the appearance of the troops in their disorderly flight confirmed these rumors. |
| «Cette armée russe que l’or de l’Angleterre a transportée des extrémités, de l’univers, nous allons lui faire éprouver le même sort (le sort de l’armée d’Ulm)» 1 — вспоминал он слова приказа Бонапарта своей армии перед началом кампании, и слова эти одинаково возбуждали в нем удивление к гениальному герою, чувство оскорбленной гордости и надежду славы. «А ежели ничего не останется, кроме как умереть? — думал он. — Что же, коли нужно! Я сделаю это не хуже других». | “Cette armee russe que l’or de l’Angleterre a transportee des extremites de l’univers, nous allons lui faire eprouver le meme sort – (le sort de l’armee d’Ulm).”* He remembered these words in Bonaparte’s address to his army at the beginning of the campaign, and they awoke in him astonishment at the genius of his hero, a feeling of wounded pride, and a hope of glory. “And should there be nothing left but to die?” he thought. “Well, if need be, I shall do it no worse than others.” |
| *”That Russian army which has been brought from the ends of the earth by English gold, we shall cause to share the same fate – (the fate of the army at Ulm).” | |
| Князь Андрей с презрением смотрел на эти бесконечные, мешавшиеся команды, повозки, парки, артиллерию и опять повозки, повозки и повозки всех возможных видов, обгонявшие одна другую и в три, в четыре ряда запружавшие грязную дорогу. Со всех сторон, назади и впереди, покуда хватал слух, слышались звуки колес, громыхание кузовов, телег и лафетов, лошадиный топот, удары кнутом, крики понуканий, ругательства солдат, денщиков и офицеров. По краям дороги видны были беспрестанно то павшие ободранные и неободранные лошади, то сломанные повозки, у которых, дожидаясь чего-то, сидели одинокие солдаты, то отделившиеся от команд солдаты, которые толпами направлялись в соседние деревни или тащили из деревень кур, баранов, сено или мешки, чем-то наполненные. На спусках и подъемах толпы делались гуще, и стоял непрерывный стон криков. Солдаты, утопая по колена в грязи, на руках подхватывали орудия и фуры; бились кнуты, скользили копыта, лопались постромки и надрывались криками груди. Офицеры, заведовавшие движением, то вперед, то назад проезжали между обозами. Голоса их были слабо слышны посреди общего гула, и по лицам их видно было, что они отчаивались в возможности остановить этот беспорядок.«Voilà le cher 2 православное воинство», — подумал Болконский, вспоминая слова Билибина. | He looked with disdain at the endless confused mass of detachments, carts, guns, artillery, and again baggage wagons and vehicles of all kinds overtaking one another and blocking the muddy road, three and sometimes four abreast. From all sides, behind and before, as far as ear could reach, there were the rattle of wheels, the creaking of carts and gun carriages, the tramp of horses, the crack of whips, shouts, the urging of horses, and the swearing of soldiers, orderlies, and officers. All along the sides of the road fallen horses were to be seen, some flayed, some not, and broken-down carts beside which solitary soldiers sat waiting for something, and again soldiers straggling from their companies, crowds of whom set off to the neighboring villages, or returned from them dragging sheep, fowls, hay, and bulging sacks. At each ascent or descent of the road the crowds were yet denser and the din of shouting more incessant. Soldiers floundering knee-deep in mud pushed the guns and wagons themselves. Whips cracked, hoofs slipped, traces broke, and lungs were strained with shouting. The officers directing the march rode backward and forward between the carts. Their voices were but feebly heard amid the uproar and one saw by their faces that they despaired of the possibility of checking this disorder. “Here is our dear Orthodox Russian army,” thought Bolkonski, recalling Bilibin’s words. |
| Желая спросить у кого-нибудь из этих людей, где главнокомандующий, он подъехал к обозу. Прямо против него ехал странный, в одну лошадь, экипаж, видимо, устроенный домашними солдатскими средствами, представлявший середину между телегой, кабриолетом и коляской. В экипаже правил солдат и сидела под кожаным верхом за фартуком женщина, вся обвязанная платками. Князь Андрей подъехал и уже обратился с вопросом к солдату, когда его внимание обратили отлаянные крики женщины, сидевшей в кибиточке. Офицер, заведовавший обозом, бил солдата, сидевшего кучером в этой колясочке, за то, что он хотел объехать других, и плеть попадала по фартуку экипажа. Женщина пронзительно кричала. Увидав князя Андрея, она высунулась из-под фартука, и, махая худыми руками, выскочившими из-под коврового платка, кричала: | Wishing to find out where the commander in chief was, he rode up to a convoy. Directly opposite to him came a strange one-horse vehicle, evidently rigged up by soldiers out of any available materials and looking like something between a cart, a cabriolet, and a caleche. A soldier was driving, and a woman enveloped in shawls sat behind the apron under the leather hood of the vehicle. Prince Andrew rode up and was just putting his question to a soldier when his attention was diverted by the desperate shrieks of the woman in the vehicle. An officer in charge of transport was beating the soldier who was driving the woman’s vehicle for trying to get ahead of others, and the strokes of his whip fell on the apron of the equipage. The woman screamed piercingly. Seeing Prince Andrew she leaned out from behind the apron and, waving her thin arms from under the woolen shawl, cried: |
| — Адъютант! Господин адъютант!.. Ради Бога… защитите… Что ж это будет?.. Я лекарская жена седьмого егерского… не пускают; мы отстали, своих потеряли… | “Mr. Aide-de-camp! Mr. Aide-de-camp!… For heaven’s sake… Protect me! What will become of us? I am the wife of the doctor of the Seventh Chasseurs…. They won’t let us pass, we are left behind and have lost our people…” |
| — В лепешку расшибу, заворачивай! — кричал озлобленный офицер на солдата. — Заворачивай назад со шлюхой своею! | “I’ll flatten you into a pancake!” shouted the angry officer to the soldier. “Turn back with your slut!” |
| — Господин адъютант, защитите. Что ж это? — кричала лекарша. | “Mr. Aide-de-camp! Help me!… What does it all mean?” screamed the doctor’s wife. |
| — Извольте пропустить эту повозку. Разве вы не видите, что это женщина? — сказал князь Андрей, подъезжая к офицеру. | “Kindly let this cart pass. Don’t you see it’s a woman?” said Prince Andrew riding up to the officer. |
| Офицер взглянул на него и, не отвечая, поворотился опять к солдату: | The officer glanced at him, and without replying turned again to the soldier. |
| — Я те объеду… Назад! | “I’ll teach you to push on!… Back!” |
| — Пропустите, я вам говорю, — опять повторил, поджимая губы, князь Андрей. | “Let them pass, I tell you!” repeated Prince Andrew, compressing his lips. |
| — А ты кто такой? — вдруг с пьяным бешенством обратился к нему офицер. — Ты кто такой? Ты (он особенно упирал на ты) начальник, что ль? Здесь я начальник, а не ты. Ты, назад, — повторил он, — в лепешку расшибу. | “And who are you?” cried the officer, turning on him with tipsy rage, “who are you? Are you in command here? Eh? I am commander here, not you! Go back or I’ll flatten you into a pancake,” repeated he. |
| Это выражение, видимо, понравилось офицеру. | This expression evidently pleased him. |
| — Важно отбрил адъютантика, — послышался голос сзади. | “That was a nice snub for the little aide-de-camp,” came a voice from behind. |
| Князь Андрей видел, что офицер находился в том пьяном припадке беспричинного бешенства, в котором люди не помнят, что говорят. Он видел, что его заступничество за лекарскую жену в кибиточке исполнено того, чего он боялся больше всего в мире, того, что называется ridicule 3, но инстинкт его говорил другое. Не успел офицер договорить последних слов, как князь Андрей с изуродованным от бешенства лицом подъехал к нему и поднял нагайку: | Prince Andrew saw that the officer was in that state of senseless, tipsy rage when a man does not know what he is saying. He saw that his championship of the doctor’s wife in her queer trap might expose him to what he dreaded more than anything in the world – to ridicule; but his instinct urged him on. Before the officer finished his sentence Prince Andrew, his face distorted with fury, rode up to him and raised his riding whip. |
| — Из-воль-те про-пус-тить! | “Kind…ly let – them – pass!” |
| Офицер махнул рукой и торопливо отъехал прочь. | The officer flourished his arm and hastily rode away. |
| — Всё от этих, от штабных, беспорядок весь, — проворчал он. — Делайте ж, как знаете. | “It’s all the fault of these fellows on the staff that there’s this disorder,” he muttered. “Do as you like.” |
| Князь Андрей торопливо, не поднимая глаз, отъехал от лекарской жены, называвшей его спасителем, и, с отвращением вспоминая мельчайшие подробности этой унизительной сцены, поскакал дальше к той деревне, где, как ему сказали, находился главнокомандующий. | Prince Andrew without lifting his eyes rode hastily away from the doctor’s wife, who was calling him her deliverer, and recalling with a sense of disgust the minutest details of this humiliating scene he galloped on to the village where he was told that the commander in chief was. |
| Въехав в деревню, он слез с лошади и пошел к первому дому с намерением отдохнуть хоть на минуту, съесть что-нибудь и привесть в ясность все эти оскорбительные, мучившие его мысли. «Это толпа мерзавцев, а не войско», — думал он, подходя к окну первого дома, когда знакомый ему голос назвал его по имени. | On reaching the village he dismounted and went to the nearest house, intending to rest if but for a moment, eat something, and try to sort out the stinging and tormenting thoughts that confused his mind. “This is a mob of scoundrels and not an army,” he was thinking as he went up to the window of the first house, when a familiar voice called him by name. |
| Он оглянулся. Из маленького окна высовывалось красивое лицо Несвицкого. Несвицкий, пережевывая что-то сочным ртом и махая руками, звал его к себе. | He turned round. Nesvitski’s handsome face looked out of the little window. Nesvitski, moving his moist lips as he chewed something, and flourishing his arm, called him to enter. |
| — Болконский, Болконский! Не слышишь, что ли? Иди скорее, — кричал он. | “Bolkonski! Bolkonski!… Don’t you hear? Eh? Come quick…” he shouted. |
| Войдя в дом, князь Андрей увидал Несвицкого и еще другого адъютанта, закусывавших что-то. Они поспешно обратились к Болконскому с вопросом, не знает ли он чего нового? На их столь знакомых ему лицах князь Андрей прочел выражение тревоги и беспокойства. Выражение это особенно заметно было на всегда смеющемся лице Несвицкого. | Entering the house, Prince Andrew saw Nesvitski and another adjutant having something to eat. They hastily turned round to him asking if he had any news. On their familiar faces he read agitation and alarm. This was particularly noticeable on Nesvitski’s usually laughing countenance. |
| — Где главнокомандующий? — спросил Болконский. | “Where is the commander in chief?” asked Bolkonski. |
| — Здесь, в том доме, — отвечал адъютант. | “Here, in that house,” answered the adjutant. |
| — Ну, что ж, правда, что мир и капитуляция? — спрашивал Несвицкий. | “Well, is it true that it’s peace and capitulation?” asked Nesvitski. |
| — Я у вас спрашиваю. Я ничего не знаю, кроме того, что я насилу добрался до вас. | “I was going to ask you. I know nothing except that it was all I could do to get here.” |
| — А у нас, брат, что́! Ужас! Винюсь, брат, над Маком смеялись, а самим еще хуже приходится, — сказал Несвицкий. — Да садись же, поешь чего-нибудь. | “And we, my dear boy! It’s terrible! I was wrong to laugh at Mack, we’re getting it still worse,” said Nesvitski. “But sit down and have something to eat.” |
| — Теперь, князь, ни повозок, ничего не найдете, и ваш Петр Бог его знает где, — сказал другой адъютант. | “You won’t be able to find either your baggage or anything else now, Prince. And God only knows where your man Peter is,” said the other adjutant. |
| — Где ж главная квартира? | “Where are headquarters?” |
| — В Цнайме ночуем. | “We are to spend the night in Znaim.” |
| — А я так перевьючил себе все, что мне нужно, на двух лошадей, — сказал Несвицкий, — и вьюки отличные мне сделали. Хоть через Богемские горы удирать. Плохо, брат. Да что ты, верно, нездоров, что так вздрагиваешь? — спросил Несвицкий, заметив, как князя Андрея дернуло, будто от прикосновения к лейденской банке. | “Well, I have got all I need into packs for two horses,” said Nesvitski. “They’ve made up splendid packs for me – fit to cross the Bohemian mountains with. It’s a bad lookout, old fellow! But what’s the matter with you? You must be ill to shiver like that,” he added, noticing that Prince Andrew winced as at an electric shock. |
| — Ничего, — отвечал князь Андрей. | “It’s nothing,” replied Prince Andrew. |
| Он вспомнил в эту минуту о недавнем столкновении с лекарскою женой и фурштатским офицером. | He had just remembered his recent encounter with the doctor’s wife and the convoy officer. |
| — Что главнокомандующий здесь делает? — спросил он. | “What is the commander in chief doing here?” he asked. |
| — Ничего не понимаю, — сказал Несвицкий. | “I can’t makee out at all,” said Nesvitski. |
| — Я одно понимаю, что все мерзко, мерзко и мерзко, — сказал князь Андрей и пошел в дом, где стоял главнокомандующий. | “Well, all I cane make out is that everything is abominable, abominable, quite abominable!” said Prince Andrew, and he went off to the house where the commander in chief was. |
| Пройдя мимо экипажа Кутузова, верховых замученных лошадей свиты и казаков, громко говоривших между собою, князь Андрей вошелe в сени. Сам Кутузов, как сказали князю Андрею, находился в избе с князем Багратионом и Вейротером. Вейротер былe австрийский генерал, заменивший убитого Шмита. В сенях маленький Козловский сидел на корточках перед писарем. Писарь на перевернутой кадушке, заворотив обшлага мундира, поспешно писал. Лицо Козловского было измученное — он, видно, тоже не спал ночь. Он взглянул на князя Андрея и даже не кивнул ему головой. | Passing by Kutuzov’s carriage and the exhausted saddle horses of his suite, with their Cossacks who were talking loudly together, Prince Andrew entered the passage. Kutuzov himself, he was told, was in the house with Prince Bagration and Weyrother. Weyrother was the Austrian general who had succeeded Schmidt. In the passage little Kozlovski was squatting on his heels in front of a clerk. The clerk, with cuffs turned up, was hastily writing at a tub turned bottom upwards. Kozlovski’s face looked worn – he too had evidently not slept all night. He glanced at Prince Andrew and did not even nod to him. |
| — Вторая линия… Написал? — продолжал он, диктуя писарю. — Киевский гренадерский, Подольский… | “Second line… have you written it?” he continued dictating to the clerk. “The Kiev Grenadiers, Podolian…” |
| — Не поспеешь, ваше высокоблагородие, — отвечал писарь непочтительно и сердито, оглядываясь на Козловского. | “One can’t write so fast, your honor,” said the clerk, glancing angrily and disrespectfully at Kozlovski. |
| Из-за двери слышен был в это время оживленно-недовольный голос Кутузова, перебиваемый другим, незнакомым голосом. По звуку этих голосов, по невниманию, с которым взглянул на него Козловский, по непочтительности измученного писаря, по тому, что писарь и Козловский сидели так близко от главнокомандующего на полу около кадушки, и по тому, что казаки, державшие лошадей, смеялись громко под окном дома, — по всему этому князь Андрей чувствовал, что должно было случиться что-нибудь важное и несчастливое. | Through the door came the sounds of Kutuzov’s voice, excited and dissatisfied, interrupted by another, an unfamiliar voice. From the sound of these voices, the inattentive way Kozlovski looked at him, the disrespectful manner of the exhausted clerk, the fact that the clerk and Kozlovski were squatting on the floor by a tub so near to the commander in chief, and from the noisy laughter of the Cossacks holding the horses near the window, Prince Andrew felt that something important and disastrous was about to happen. |
| Князь Андрей настоятельно обратился к Козловскому с вопросами. | He turned to Kozlovski with urgent questions. |
| — Сейчас, князь, — сказал Козловский. — Диспозиция Багратиону. | “Immediately, Prince,” said Kozlovski. “Dispositions for Bagration.” |
| — А капитуляция? | “What about capitulation?” |
| — Никакой нет; сделаны распоряжения к сражению. | “Nothing of the sort. Orders are issued for a battle.” |
| Князь Андрей направился к двери, из-за которой слышны были голоса. Но в то время как он хотел отворить дверь, голоса в комнате замолкли, дверь сама отворилась, и Кутузов, с своим орлиным носом на пухлом лице, показался на пороге. Князь Андрей стоял прямо против Кутузова; но по выражению единственного зрячего глаза главнокомандующего видно было, что мысль и забота так сильно занимали его, что как будто застилали ему зрение. Он прямо смотрел на лицо своего адъютанта и не узнавал его. | Prince Andrew moved toward the door from whence voices were heard. Just as he was going to open it the sounds ceased, the door opened, and Kutuzov with his eagle nose and puffy face appeared in the doorway. Prince Andrew stood right in front of Kutuzov but the expression of the commander in chief’s one sound eye showed him to be so preoccupied with thoughts and anxieties as to be oblivious of his presence. He looked straight at his adjutant’s face without recognizing him. |
| — Ну, что, кончил? — обратился он к Козловскому. | “Well, have you finished?” said he to Kozlovski. |
| — Сию секунду, ваше высокопревосходительство. | “One moment, your excellency.” |
| Багратион, невысокий, с восточным типом твердого и неподвижного лица, сухой, еще не старый человек, вышел за главнокомандующим.
Akirill.com | Bagration, a gaunt middle-aged man of medium height with a firm, impassive face of Oriental type, came out after the commander in chief. |
| — Честь имею явиться, — повторил довольно громко князь Андрей, подавая конверт. | “I have the honor to present myself,” repeated Prince Andrew rather loudly, handing Kutuzov an envelope. |
| — А, из Вены? Хорошо. После, после! | Ah, from Vienna? Very good. Later, later!” |
| Кутузов вышел с Багратионом на крыльцо. | Kutuzov went out into the porch with Bagration. |
| — Ну, князь, прощай, — сказал он Багратиону. — Христос с тобой. Благословляю тебя на великий подвиг. | “Well, good-by, Prince,” said he to Bagration. “My blessing, and may Christ be with you in your great endeavor!” |
| Лицо Кутузова неожиданно смягчилось, и слезы показались в его глазах. Он притянул к себе левою рукой Багратиона, а правою, на которой было кольцо, видимо, привычным жестом перекрестил его и подставил ему пухлую щеку, вместо которой Багратион поцеловал его в шею. | His face suddenly softened and tears came into his eyes. With his left hand he drew Bagration toward him, and with his right, on which he wore a ring, he made the sign of the cross over him with a gesture evidently habitual, offering his puffy cheek, but Bagration kissed him on the neck instead. |
| — Христос с тобой! — повторил Кутузов и подошел к коляске. — Садись со мной, — сказал он Болконскому. | “Christ be with you!” Kutuzov repeated and went toward his carriage. “Get in with me,” said he to Bolkonski. |
| — Ваше высокопревосходительство, я желал бы быть полезен здесь. Позвольте мне остаться в отряде князя Багратиона. | “Your excellency, I should like to be of use here. Allow me to remain with Prince Bagration’s detachment.” |
| — Садись, — сказал Кутузов, и, заметив, что Болконский медлит, — мне хорошие офицеры самому нужны, самому нужны. | “Get in,” said Kutuzov, and noticing that Bolkonski still delayed, he added: “I need good officers myself, need them myself!” |
| Они сели в коляску и молча проехали несколько минут. | They got into the carriage and drove for a few minutes in silence. |
| — Еще впереди много, много всего будет, — сказал он со старческим выражением проницательности, как будто поняв все, что делалось в душе Болконского. — Ежели из отряда его придет завтра одна десятая часть, я буду Бога благодарить, — прибавил Кутузов, как бы говоря сам с собой. | “There is still much, much before us,” he said, as if with an old man’s penetration he understood all that was passing in Bolkonski’s mind. “If a tenth part of his detachment returns I shall thank God,” he added as if speaking to himself. |
| Князь Андрей взглянул на Кутузова, и ему невольно бросились в глаза, в полуаршине от него, чисто промытые сборки шрама на виске Кутузова, где измаильская пуля пронизала ему голову, и его вытекший глаз. «Да, он имеет право так спокойно говорить о погибели этих людей!» — подумал Болконский. | Prince Andrew glanced at Kutuzov’s face only a foot distant from him and involuntarily noticed the carefully washed seams of the scar near his temple, where an Ismail bullet had pierced his skull, and the empty eye socket. “Yes, he has a right to speak so calmly of those men’s death,” thought Bolkonski. |
| — От этого я и прошу отправить меня в этот отряд, — сказал он. | “That is why I beg to be sent to that detachment,” he said. |
| Кутузов не ответил. Он, казалось, уж забыл о том, что было сказано им, и сидел задумавшись. Через пять минут, плавно раскачиваясь на мягких рессорах коляски, Кутузов обратился к князю Андрею. На лице его не было и следа волнения. Он с тонкою насмешливостью расспрашивал князя Андрея о подробностях его свидания с императором, об отзывах, слышанных при дворе о кремском деле, и о некоторых общих знакомых женщинах. | Kutuzov did not reply. He seemed to have forgotten what he had been saying, and sat plunged in thought. Five minutes later, gently swaying on the soft springs of the carriage, he turned to Prince Andrew. There was not a trace of agitation on his face. With delicate irony he questioned Prince Andrew about the details of his interview with the Emperor, about the remarks he had heard at court concerning the Krems affair, and about some ladies they both knew. |
| XIV | CHAPTER XIV |
| Кутузов чрез своего лазутчика получил 1-го ноября известие, ставившее командуемую им армию почти в безвыходное положение. Лазутчик доносил, что французы в огромных силах, перейдя венский мост, направились на путь сообщения Кутузова с войсками, шедшими из России. Ежели бы Кутузов решился оставаться в Кремсе, то полуторастатысячная армия Наполеона отрезала бы его от всех сообщений, окружила бы его сорокатысячную изнуренную армию, и он находился бы в положении Мака под Ульмом. Ежели бы Кутузов решился оставить дорогу, ведшую на сообщения с войсками из России, то он должен был ступить без дороги в неизвестные края Богемских гор, защищаясь от превосходного силами неприятеля, и оставить всякую надежду на сообщение с Буксгевденом. Ежели бы Кутузов решился отступать по дороге из Кремса в Ольмюц на соединение с войсками из России, то он рисковал быть предупрежденным на этой дороге французами, перешедшими мост в Вене, и таким образом быть принужденным принять сражение на походе, со всеми тяжестями и обозами, и имея дело с неприятелем, втрое превосходившим его и окружавшим его с двух сторон. | On November 1 Kutuzov had received, through a spy, news that the army he commanded was in an almost hopeless position. The spy reported that the French, after crossing the bridge at Vienna, were advancing in immense force upon Kutuzov’s line of communication with the troops that were arriving from Russia. If Kutuzov decided to remain at Krems, Napoleon’s army of one hundred and fifty thousand men would cut him off completely and surround his exhausted army of forty thousand, and he would find himself in the position of Mack at Ulm. If Kutuzov decided to abandon the road connecting him with the troops arriving from Russia, he would have to march with no road into unknown parts of the Bohemian mountains, defending himself against superior forces of the enemy and abandoning all hope of a junction with Buxhowden. If Kutuzov decided to retreat along the road from Krems to Olmutz, to unite with the troops arriving from Russia, he risked being forestalled on that road by the French who had crossed the Vienna bridge, and encumbered by his baggage and transport, having to accept battle on the march against an enemy three times as strong, who would hem him in from two sides. |
| Кутузов избрал этот последний выход. | Kutuzov chose this latter course. |
| Французы, как доносил лазутчик, перейдя мост в Вене, усиленным маршем шли на Цнайм, лежавший по пути отступления Кутузова, впереди его более чем на сто верст. Достигнуть Цнайма прежде французов — значило получить большую надежду на спасение армии; дать французам предупредить себя в Цнайме — значило наверное подвергнуть всю армию позору, подобному ульмскому, или общей гибели. Но предупредить французов со всею армией было невозможно. Дорога французов от Вены до Цнайма была короче и лучше, чем дорога русских от Кремса до Цнайма. | The French, the spy reported, having crossed the Vienna bridge, were advancing by forced marches toward Znaim, which lay sixty-six miles off on the line of Kutuzov’s retreat. If he reached Znaim before the French, there would be great hope of saving the army; to let the French forestall him at Znaim meant the exposure of his whole army to a disgrace such as that of Ulm, or to utter destruction. But to forestall the French with his whole army was impossible. The road for the French from Vienna to Znaim was shorter and better than the road for the Russians from Krems to Znaim. |
| В ночь получения известия Кутузов послал четырехтысячный авангард Багратиона направо горами с кремско-цнаймской дороги на венско-цнаймскую. Багратион должен был пройти без отдыха этот переход, остановиться лицом к Вене и задом к Цнайму, и ежели бы ему удалось предупредить французов, то он должен был задерживать их, сколько мог. Сам же Кутузов со всеми тяжестями тронулся к Цнайму. | The night he received the news, Kutuzov sent Bagration’s vanguard, four thousand strong, to the right across the hills from the Krems-Znaim to the Vienna-Znaim road. Bagration was to make this march without resting, and to halt facing Vienna with Znaim to his rear, and if he succeeded in forestalling the French he was to delay them as long as possible. Kutuzov himself with all his transport took the road to Znaim. |
| Пройдя с голодными, разутыми солдатами, без дороги, по горам, в бурную ночь сорок пять верст, растеряв третью часть отсталыми, Багратион вышел в Голлабрун на венско-цнаймскую дорогу несколькими часами прежде французов, подходивших к Голлабруну из Вены. Кутузову надо было идти еще целые сутки с своими обозами, чтобы достигнуть Цнайма, и потому, чтобы спасти армию, Багратион должен был с четырьмя тысячами голодных, измученных солдат удерживать в продолжение суток всю неприятельскую армию, встретившуюся с ним в Голлабруне, что было, очевидно, невозможно. Но странная судьба сделала невозможное возможным. Успех того обмана, который без боя отдал венский мост в руки французов, побудил Мюрата попытаться обмануть так же и Кутузова. Мюрат, встретив слабый отряд Багратиона на цнаймской дороге, подумал, что это была вся армия Кутузова. Чтобы несомненно раздавить эту армию, он поджидал отставшие по дороге из Вены войска и с этой целью предложил перемирие на три дня, с условием, чтобы и те и другие войска не изменяли своих положений и не трогались с места. Мюрат уверял, что уже идут переговоры о мире и что потому, избегая бесполезного пролития крови, он предлагает перемирие. Австрийский генерал граф Ностиц, стоявший на аванпостах, поверил словам парламентера Мюрата и отступил, открыв отряд Багратиона. Другой парламентер поехал в русскую цепь объявить то же известие о мирных переговорах и предложить перемирие русским войскам на три дня. Багратион отвечал, что не может принимать или не принимать перемирия, и с донесением о сделанном ему предложении послал к Кутузову своего адъютанта.Перемирие для Кутузова было единственным средством выиграть время, дать отдохнуть измученному отряду Багратиона и пропустить обозы и тяжести (движение которых было скрыто от французов) хотя один лишний переход до Цнайма. Предложение перемирия давало единственную и неожиданную возможность спасти армию. Получив это известие, Кутузов немедленно послал состоявшего при нем генерал-адъютанта Винценгероде в неприятельский лагерь. Винценгероде должен был не только принять перемирие, но и предложить условия капитуляции, а между тем Кутузов послал своих адъютантов назад торопить сколь возможно движение обозов всей армии по кремско-цнаймской дороге. Измученный, голодный отряд Багратиона один должен был, прикрывая собой это движение обозов и всей армии, неподвижно оставаться перед неприятелем, в восемь раз сильнейшим. | Marching thirty miles that stormy night across roadless hills, with his hungry, ill-shod soldiers, and losing a third of his men as stragglers by the way, Bagration came out on the Vienna-Znaim road at Hollabrunn a few hours ahead of the French who were approaching Hollabrunn from Vienna. Kutuzov with his transport had still to march for some days before he could reach Znaim. Hence Bagration with his four thousand hungry, exhausted men would have to detain for days the whole enemy army that came upon him at Hollabrunn, which was clearly impossible. But a freak of fate made the impossible possible. The success of the trick that had placed the Vienna bridge in the hands of the French without a fight led Murat to try to deceive Kutuzov in a similar way. Meeting Bagration’s weak detachment on the Znaim road he supposed it to be Kutuzov’s whole army. To be able to crush it absolutely he awaited the arrival of the rest of the troops who were on their way from Vienna, and with this object offered a three days’ truce on condition that both armies should remain in position without moving. Murat declared that negotiations for peace were already proceeding, and that he therefore offered this truce to avoid unnecessary bloodshed. Count Nostitz, the Austrian general occupying the advanced posts, believed Murat’s emissary and retired, leaving Bagration’s division exposed. Another emissary rode to the Russian line to announce the peace negotiations and to offer the Russian army the three days’ truce. Bagration replied that he was not authorized either to accept or refuse a truce and sent his adjutant to Kutuzov to report the offer he had received. A truce was Kutuzov’s sole chance of gaining time, giving Bagration’s exhausted troops some rest, and letting the transport and heavy convoys (whose movements were concealed from the French) advance if but one stage nearer Znaim. The offer of a truce gave the only, and a quite unexpected, chance of saving the army. On receiving the news he immediately dispatched Adjutant General Wintzingerode, who was in attendance on him, to the enemy camp. Wintzingerode was not merely to agree to the truce but also to offer terms of capitulation, and meanwhile Kutuzov sent his adjutants back to hasten to the utmost the movements of the baggage trains of the entire army along the Krems-Znaim road. Bagration’s exhausted and hungry detachment, which alone covered this movement of the transport and of the whole army, had to remain stationary in face of an enemy eight times as strong as itself. |
| Ожидания Кутузова сбылись как относительно того, что предложения капитуляции, ни к чему не обязывающие, могли дать время пройти некоторой части обозов, так и относительно того, что ошибка Мюрата должна была открыться очень скоро. Как только Бонапарте, находившийся в Шенбрунне, в двадцати пяти верстах от Голлабруна, получил донесение Мюрата и проект перемирия и капитуляции, он увидел обман и написал следующее письмо к Мюрату. | Kutuzov’s expectations that the proposals of capitulation (which were in no way binding) might give time for part of the transport to pass, and also that Murat’s mistake would very soon be discovered, proved correct. As soon as Bonaparte (who was at Schonbrunn, sixteen miles from Hollabrunn) received Murat’s dispatch with the proposal of a truce and a capitulation, he detected a ruse and wrote the following letter to Murat: |
| «Au prince Murât. Schoenbrunn, 25 brumaire en 1805 à huit heures du matin. | Schonbrunn, 25th Brumaire, 1805, at eight o’clock in the morning To PRINCE MURAT, |
| Il m’est impossible de trouver des termes pour vous exprimer mon mécontentement. Vous ne commandez que mon avantgarde et vous n’avez pas le droit de faire d’armistice sans mon ordre. Vous me faites perdre le fruit d’une campagne. Rompez l’armistice sur-le-champ et marchez à l’ennemi. Vous lui ferez déclarer que le général qui a signé cette capitulation n’avait pas le droit de le faire, qu’il n’y a que l’Empereur de Russie qui ait ce droit.Toutes les fois cependant que l’Empereur de Russie ratifierait ladite convention, je la ratifierai; mais ce n’est qu’une ruse. Marchez, détruisez l’armée russe… vous êtes en position de prendre son bagage et son artillerie.L’aide-de-camp de l’Empereur de Russie est un… Les officiers ne sont rien quand ils n’ont pas de pouvoirs: celui-ci n’en avait point… Les Autrichiens se sont laissé jouer pour le passage du pont de Vienne, vous vous laissez jouer par un aide-de-camp de l’Empereur. | I cannot find words to express to you my displeasure. You command only my advance guard, and have no right to arrange an armistice without my order. You are causing me to lose the fruits of a campaign. Break the armistice immediately and march on the enemy. Inform him that the general who signed that capitulation had no right to do so, and that no one but the Emperor of Russia has that right. If, however, the Emperor of Russia ratifies that convention, I will ratify it; but it is only a trick. March on, destroy the Russian army…. You are in a position to seize its baggage and artillery. The Russian Emperor’s aide-de-camp is an impostor. Officers are nothing when they have no powers; this one had none…. The Austrians let themselves be tricked at the crossing of the Vienna bridge, you are letting yourself be tricked by an aide-de-camp of the Emperor. |
| Napoléon» 1. | NAPOLEON |
| Адъютант Бонапарте во всю прыть лошади скакал с этим грозным письмом к Мюрату. Сам Бонапарте, не доверяя своим генералам, со всею гвардией двигался к полю сражения, боясь упустить готовую жертву, а четырехтысячный отряд Багратиона, весело раскладывая костры, сушился, обогревался, варил в первый раз после трех дней кашу, и никто из людей отряда не знал и не думал о том, что предстояло ему. | Bonaparte’s adjutant rode full gallop with this menacing letter to Murat. Bonaparte himself, not trusting to his generals, moved with all the Guards to the field of battle, afraid of letting a ready victim escape, and Bagration’s four thousand men merrily lighted campfires, dried and warmed themselves, cooked their porridge for the first time for three days, and not one of them knew or imagined what was in store for him. |
| XV | CHAPTER XV |
| В четвертому часу вечера князь Андрей, настояв на своей просьбе у Кутузова, приехал в Грунт и явился к Багратиону. Адъютант Бонапарте еще не приехал в отряд Мюрата, и сражение еще не начиналось. В отряде Багратиона ничего не знали об общем ходе дел, говорили о мире, но не верили в его возможность. Говорили о сражении и тоже не верили и в близость сражения. | Between three and four o’clock in the afternoon Prince Andrew, who had persisted in his request to Kutuzov, arrived at Grunth and reported himself to Bagration. Bonaparte’s adjutant had not yet reached Murat’s detachment and the battle had not yet begun. In Bagration’s detachment no one knew anything of the general position of affairs. They talked of peace but did not believe in its possibility; others talked of a battle but also disbelieved in the nearness of an engagement. |
| Багратион, зная Болконского за любимого и доверенного адъютанта, принял его с особым начальническим отличием и снисхождением, объяснил ему, что, вероятно, нынче или завтра будет сражение, и предоставил ему полную свободу находиться при нем во время сражения или в ариергарде наблюдать за порядком отступления, «что тоже было очень важно». | Bagration, knowing Bolkonski to be a favorite and trusted adjutant, received him with distinction and special marks of favor, explaining to him that there would probably be an engagement that day or the next, and giving him full liberty to remain with him during the battle or to join the rearguard and have an eye on the order of retreat, “which is also very important.” |
| — Впрочем, нынче, вероятно, дела не будет, — сказал Багратион, как бы успокоивая князя Андрея. | “However, there will hardly be an engagement today,” said Bagration as if to reassure Prince Andrew. |
| «Ежели это один из обыкновенных штабных франтиков, посылаемых для получения крестика, то он и в ариергарде получит награду, а ежели хочет со мной быть, пускай… пригодится, коли храбрый офицер», — подумал Багратион. Князь Андрей, ничего не ответив, попросил позволения объехать позицию и узнать расположение войск, с тем чтобы в случае поручения знать, куда ехать. Дежурный офицер отряда, мужчина красивый, щеголевато одетый и с алмазным перстнем на указательном пальце, дурно, но охотно говоривший по-французски, вызвался проводит князя Андрея. | “If he is one of the ordinary little staff dandies sent to earn a medal he can get his reward just as well in the rearguard, but if he wishes to stay with me, let him… he’ll be of use here if he’s a brave officer,” thought Bagration. Prince Andrew, without replying, asked the prince’s permission to ride round the position to see the disposition of the forces, so as to know his bearings should he be sent to execute an order. The officer on duty, a handsome, elegantly dressed man with a diamond ring on his forefinger, who was fond of speaking French though he spoke it badly, offered to conduct Prince Andrew. |
| Со всех сторон виднелись мокрые, с грустными лицами офицеры, чего-то как будто искавшие, и солдаты, тащившие из деревни двери, лавки и заборы. | On all sides they saw rain-soaked officers with dejected faces who seemed to be seeking something, and soldiers dragging doors, benches, and fencing from the village. |
| — Вот не можем, князь, избавиться от этого народа, — сказал штаб-офицер, указывая на этих людей. — Распускают командиры. А вот здесь, — он указал на раскинутую палатку маркитанта, — собьются и сидят. Нынче утром всех выгнал: посмотрите, опять полна. Надо подъехать, князь, пугнуть их. Одна минута. | “There now, Prince! We can’t stop those fellows,” said the staff officer pointing to the soldiers. “The officers don’t keep them in hand. And there,” he pointed to a sutler’s tent, “they crowd in and sit. This morning I turned them all out and now look, it’s full again. I must go there, Prince, and scare them a bit. It won’t take a moment.” |
| — Заедемте, и я возьму у него сыру и булку, — сказал князь Андрей, который не успел еще поесть. | “Yes, let’s go in and I will get myself a roll and some cheese,” said Prince Andrew who had not yet had time to eat anything. |
| — Что ж вы не сказали, князь? Я бы предложил своего хлеба-соли. | “Why didn’t you mention it, Prince? I would have offered you something.” |
| Они сошли с лошадей и вошли под палатку маркитанта. Несколько человек офицеров с раскрасневшимися и истомленными лицами сидели за столами, пили и ели. | They dismounted and entered the tent. Several officers, with flushed and weary faces, were sitting at the table eating and drinking. |
| — Ну, что ж это, господа! — сказал штаб-офицер тоном упрека, как человек, уже несколько раз повторявший одно и то же. — Ведь нельзя же отлучаться так. Князь приказал, чтобы никого не было. Ну, вот вы, господин штабс-капитан, — обратился он к маленькому, грязному, худому артиллерийскому офицеру, который без сапог (он отдал их сушить маркитанту), в одним чулках, встал перед вошедшим, улыбаясь не совсем естественно. | “Now what does this mean, gentlemen?” said the staff officer, in the reproachful tone of a man who has repeated the same thing more than once. “You know it won’t do to leave your posts like this. The prince gave orders that no one should leave his post. Now you, Captain,” and he turned to a thin, dirty little artillery officer who without his boots (he had given them to the canteen keeper to dry), in only his stockings, rose when they entered, smiling not altogether comfortably. |
| — Ну, как вам, капитан Тушин, не стыдно? — продолжал штаб-офицер, — вам бы, кажется, как артиллеристу, надо пример показывать, а вы без сапог. Забьют тревогу, а вы без сапог очень хороши будете. (Штаб-офицер улыбнулся.) Извольте отправляться к своим местам, господа, все, все, — прибавил он начальнически. | “Well, aren’t you ashamed of yourself, Captain Tushin?” he continued. “One would think that as an artillery officer you would set a good example, yet here you are without your boots! The alarm will be sounded and you’ll be in a pretty position without your boots!” (The staff officer smiled.) “Kindly return to your posts, gentlemen, all of you, all!” he added in a tone of command. |
| Князь Андрей невольно улыбнулся, взглянув на штабс-капитана Тушина. Молча и улыбаясь, Тушин, переступая с босой ноги на ногу, вопросительно глядел большими, умными и добрыми глазами то на князя Андрея, то на штаб-офицера. | Prince Andrew smiled involuntarily as he looked at the artillery officer Tushin, who silent and smiling, shifting from one stockinged foot to the other, glanced inquiringly with his large, intelligent, kindly eyes from Prince Andrew to the staff officer. |
| — Солдаты говорят: разумшись ловчее, — сказал капитан Тушин, улыбаясь и робея, видимо, желая из своего неловкого положения перейти в шутливый тон. | “The soldiers say it feels easier without boots,” said Captain Tushin smiling shyly in his uncomfortable position, evidently wishing to adopt a jocular tone. |
| Но еще он не договорил, как почувствовал, что шутка его не принята и не вышла. Он смутился. | But before he had finished he felt that his jest was unacceptable and had not come off. He grew confused. |
| — Извольте отправляться, — сказал штаб-офицер, стараясь удержать серьезность.Князь Андрей еще раз взглянул на фигурку артиллериста. В ней было что-то особенное, совершенно не военное, несколько комическое, но чрезвычайно привлекательное. | “Kindly return to your posts,” said the staff officer trying to preserve his gravity. Prince Andrew glanced again at the artillery officer’s small figure. There was something peculiar about it, quite unsoldierly, rather comic, but extremely attractive. |
| Штаб-офицер и князь Андрей сели на лошадей и поехали дальше. | The staff officer and Prince Andrew mounted their horses and rode on. |
| Выехав за деревню, беспрестанно обгоняя и встречая идущих солдат, офицеров разных команд, они увидали налево краснеющие свежею, вновь вскопанною глиною строящиеся укрепления. Несколько батальонов солдат в одних рубахах, несмотря на холодный ветер, как белые муравьи, копошились на этих укреплениях; из-за вала невидимо кем беспрестанно выкидывались лопаты красной глины. Они подъехали к укреплению, осмотрели его и поехали дальше. За самым укреплением наткнулись они на несколько десятков солдат, беспрестанно переменяющихся, сбегающих с укрепления. Они должны были зажать нос и тронуть лошадей рысью, чтобы выехать из этой отравленной атмосферы. | Having ridden beyond the village, continually meeting and overtaking soldiers and officers of various regiments, they saw on their left some entrenchments being thrown up, the freshly dug clay of which showed up red. Several battalions of soldiers, in their shirt sleeves despite the cold wind, swarmed in these earthworks like a host of white ants; spadefuls of red clay were continually being thrown up from behind the bank by unseen hands. Prince Andrew and the officer rode up, looked at the entrenchment, and went on again. Just behind it they came upon some dozens of soldiers, continually replaced by others, who ran from the entrenchment. They had to hold their noses and put their horses to a trot to escape from the poisoned atmosphere of these latrines. |
| — Voilà l’agrément des camps, monsieur le prince 1, — сказал дежурный штаб-офицер. | “Voila l’agrement des camps, monsieur le Prince,”* said the staff officer. |
| *”This is a pleasure one gets in camp, Prince.” | |
| Они выехали на противоположную гору. С этой горы уже видны были французы. Князь Андрей остановился и начал рассматривать. | They rode up the opposite hill. From there the French could already be seen. Prince Andrew stopped and began examining the position. |
| — Вот тут наша батарея стоит, — сказал штаб-офицер, указывая на самый высокий пункт, — того самого чудака, что без сапог сидел; оттуда все видно: поедемте, князь. | “That’s our battery,” said the staff officer indicating the highest point. “It’s in charge of the queer fellow we saw without his boots. You can see everything from there; let’s go there, Prince.” |
| — Покорно благодарю, я теперь один проеду, — сказал князь Андрей, желая избавиться от штаб-офицера, — не беспокойтесь, пожалуйста. | “Thank you very much, I will go on alone,” said Prince Andrew, wishing to rid himself of this staff officer’s company, “please don’t trouble yourself further.” |
| Штаб-офицер отстал, и князь Андрей поехал один. | The staff officer remained behind and Prince Andrew rode on alone. |
| Чем далее подвигался он вперед, ближе к неприятелю, тем порядочнее и веселее становился вид войск. Самый сильный беспорядок и уныние были в том обозе перед Цнаймом, который объезжал утром князь Андрей и который был в десяти верстах от французов. В Грунте тоже чувствовалась некоторая тревога и страх чего-то. Но чем ближе подъезжал князь Андрей к цепи французов, тем самоувереннее становился вид наших войск. Выстроенные в ряд, стояли в шинелях солдаты, и фельдфебель и ротный рассчитывали людей, тыкая пальцем в грудь крайнему по отделению солдату и приказывая ему поднимать руку; рассыпанные по всему пространству солдаты тащили дрова и хворост и строили балаганчики, весело смеясь и переговариваясь; у костров сидели одетые и голые, суша рубахи, подвертки или починивая сапоги и шинели, толпились около котлов и кашеваров. В одной роте обед был готов, и солдаты с жадными лицами смотрели на дымившиеся котлы и ждали пробы, которую в деревянной чашке подносил каптенармус офицеру, сидевшему на бревне против своего балагана. | The farther forward and nearer the enemy he went, the more orderly and cheerful were the troops. The greatest disorder and depression had been in the baggage train he had passed that morning on the Znaim road seven miles away from the French. At Grunth also some apprehension and alarm could be felt, but the nearer Prince Andrew came to the French lines the more confident was the appearance of our troops. The soldiers in their greatcoats were ranged in lines, the sergeants major and company officers were counting the men, poking the last man in each section in the ribs and telling him to hold his hand up. Soldiers scattered over the whole place were dragging logs and brushwood and were building shelters with merry chatter and laughter; around the fires sat others, dressed and undressed, drying their shirts and leg bands or mending boots or overcoats and crowding round the boilers and porridge cookers. In one company dinner was ready, and the soldiers were gazing eagerly at the steaming boiler, waiting till the sample, which a quartermaster sergeant was carrying in a wooden bowl to an officer who sat on a log before his shelter, had been tasted. |
| В другой, более счастливой роте, так как не у всех была водка, солдаты, толпясь, стояли около рябого широкоплечего фельдфебеля, который, нагибая бочонок, лил в подставляемые поочередно крышки манерок. Солдаты с набожными лицами подносили ко рту манерки, опрокидывали их и, полоща рот и утираясь рукавами шинелей, с повеселевшими лицами отходили от фельдфебеля. Все лица были такие спокойные, как будто все происходило не в виду неприятеля, перед делом, где должна была остаться на месте, по крайней мере, половина отряда, а как будто где-нибудь на родине в ожидании спокойной стоянки. Проехав егерский полк, в рядах киевских гренадеров, молодцеватых людей, занятых теми же мирными делами, князь Андрей недалеко от высокого, отличавшегося от других балагана полкового командира наехал на фронт взвода гренадер, перед которыми лежал обнаженный человек. Двое солдат держали его, а двое взмахивали гибкие прутья и мерно ударяли по обнаженной спине. Наказываемый неестественно кричал. Толстый майор ходил перед фронтом, и не переставая и не обращая внимания на крик, говорил: | Another company, a lucky one for not all the companies had vodka, crowded round a pock-marked, broad-shouldered sergeant major who, tilting a keg, filled one after another the canteen lids held out to him. The soldiers lifted the canteen lids to their lips with reverential faces, emptied them, rolling the vodka in their mouths, and walked away from the sergeant major with brightened expressions, licking their lips and wiping them on the sleeves of their greatcoats. All their faces were as serene as if all this were happening at home awaiting peaceful encampment, and not within sight of the enemy before an action in which at least half of them would be left on the field. After passing a chasseur regiment and in the lines of the Kiev grenadiers – fine fellows busy with similar peaceful affairs – near the shelter of the regimental commander, higher than and different from the others, Prince Andrew came out in front of a platoon of grenadiers before whom lay a naked man. Two soldiers held him while two others were flourishing their switches and striking him regularly on his bare back. The man shrieked unnaturally. A stout major was pacing up and down the line, and regardless of the screams kept repeating: |
| — Солдату позорно красть, солдат должен быть честен, благороден и храбр; а коли у своего брата украл, так в нем чести нет; это мерзавец. Еще, еще! | “It’s a shame for a soldier to steal; a soldier must be honest, honorable, and brave, but if he robs his fellows there is no honor in him, he’s a scoundrel. Go on! Go on!” |
| И все слышались гибкие удары и отчаянный, но притворный крик. | So the swishing sound of the strokes, and the desperate but unnatural screams, continued. |
| — Еще, еще, — приговаривал майор. | “Go on, go on!” said the major. |
| Молодой офицер, с выражением недоумения и страдания в лице, отошел от наказываемого, оглядываясь вопросительно на проезжавшего адъютанта. | A young officer with a bewildered and pained expression on his face stepped away from the man and looked round inquiringly at the adjutant as he rode by. |
| Князь Андрей, выехав в переднюю линию, поехал по фронту. Цепь наша и неприятельская стояли на левом и на правом фланге далеко друг от друга, но в средине, в том месте, где утром проезжали парламентеры, цепи сошлись так близко, что могли видеть лица друг друга и переговариваться между собою. Кроме солдат, занимавших цепь в этом месте, с той и с другой стороны стояло много любопытных, которые, посмеиваясь, разглядывали странных и чуждых для них неприятелей. | Prince Andrew, having reached the front line, rode along it. Our front line and that of the enemy were far apart on the right and left flanks, but in the center where the men with a flag of truce had passed that morning, the lines were so near together that the men could see one another’s faces and speak to one another. Besides the soldiers who formed the picket line on either side, there were many curious onlookers who, jesting and laughing, stared at their strange foreign enemies. |
| С раннего утра, несмотря на запрещение подходить к цепи, начальники не могли отбиться от любопытных. Солдаты, стоявшие в цепи, как люди, показывающие что-нибудь редкое, уж не смотрели на французов, а делали свои наблюдения над приходящими и, скучая, дожидались смены. Князь Андрей остановился рассматривать французов. | Since early morning – despite an injunction not to approach the picket line – the officers had been unable to keep sight-seers away. The soldiers forming the picket line, like showmen exhibiting a curiosity, no longer looked at the French but paid attention to the sight-seers and grew weary waiting to be relieved. Prince Andrew halted to have a look at the French. |
| — Глянь-ка, глянь, — говорил один солдат товарищу, указывая на русского мушкетера-солдата, который с офицером подошел к цепи и что-то часто и горячо говорил с французским гренадером. — Вишь, лопочет как ловко! Аж хранцуз-то за ним не поспевает. Ну-ка ты, Сидоров… | “Look! Look there!” one soldier was saying to another, pointing to a Russian musketeer who had gone up to the picket line with an officer and was rapidly and excitedly talking to a French grenadier. “Hark to him jabbering! Fine, isn’t it? It’s all the Frenchy can do to keep up with him. There now, Sidorov!” |
| — Погоди, послухай. Ишь ловко! — отвечал Сидоров, считавшийся мастером говорить по-французски. | “Wait a bit and listen. It’s fine!” answered Sidorov, who was considered an adept at French. |
| Солдат, на которого указывали смеявшиеся, был Долохов. Князь Андрей узнал его и прислушался к его разговору. Долохов вместе с своим ротным пришел в цепь с левого фланга, на котором стоял их полк. | The soldier to whom the laughers referred was Dolokhov. Prince Andrew recognized him and stopped to listen to what he was saying. Dolokhov had come from the left flank where their regiment was stationed, with his captain. |
| — Ну, еще, еще! — подстрекал ротный командир, нагибаясь вперед и стараясь не проронить ни одного непонятного для него слова. — Пожалуйста, почаще. Что он?Долохов не отвечал ротному; он был вовлечен в горячий спор с французским гренадером. Они говорили, как и должно было быть, о кампании. Француз доказывал, смешивая австрийцев с русскими, что русские сдались и бежали от самого Ульма; Долохов доказывал, что русские не сдавались, а били французов. | “Now then, go on, go on!” incited the officer, bending forward and trying not to lose a word of the speech which was incomprehensible to him. “More, please: more! What’s he saying?” Dolokhov did not answer the captain; he had been drawn into a hot dispute with the French grenadier. They were naturally talking about the campaign. The Frenchman, confusing the Austrians with the Russians, was trying to prove that the Russians had surrendered and had fled all the way from Ulm, while Dolokhov maintained that the Russians had not surrendered but had beaten the French. |
| — Здесь велят прогнать вас, и прогоним, — говорил Долохов. | “We have orders to drive you off here, and we shall drive you off,” said Dolokhov. |
| — Только старайтесь, чтобы вас не забрали со всеми вашими казаками, — сказал гренадер-француз. | “Only take care you and your Cossacks are not all captured!” said the French grenadier. |
| Зрители и слушатели французы смеялись. | The French onlookers and listeners laughed. |
| — Вас заставят плясать, как при Суворове вы плясали (on vous fera danser) 2 — сказал Долохов. | “We’ll make you dance as we did under Suvorov…,”* said Dolokhov. |
| *”On vous fera danser.” | |
| — Qu’est-ce qu’il chante? 3 — сказал один француз. | “Qu’ est-ce qu’il chante?”* asked a Frenchman. |
| *”What’s he singing about?” | |
| — De l’histoire ancienne, — сказал другой, догадавшись, что дело шло о прежних войнах. — L’Empereur va lui faire voir à votre Souvara, comme aux autres… 4 | “It’s ancient history,” said another, guessing that it referred to a former war. “The Emperor will teach your Suvara as he has taught the others…” |
| — Бонапарте… — начал было Долохов, но француз перебил его. | “Bonaparte…” began Dolokhov, but the Frenchman interrupted him. |
| — Нет Бонапарте. Есть император! Sacré nom… 5 — сердито крикнул он. | “Not Bonaparte. He is the Emperor! Sacre nom…!” cried he angrily. |
| — Черт его дери, вашего императора! | “The devil skin your Emperor.” |
| И Долохов по-русски, грубо, по-солдатски обругался и, вскинув ружье, отошел прочь. | And Dolokhov swore at him in coarse soldier’s Russian and shouldering his musket walked away. |
| — Пойдемте, Иван Лукич, — сказал он ротному. | “Let us go, Ivan Lukich,” he said to the captain. |
| — Вот так по-хранцузски, — заговорили солдаты в цепи. — Ну-ка, ты, Сидоров!Сидоров подмигнул и, обращаясь к французам, начал часто, часто лопотать непонятные слова. | “Ah, that’s the way to talk French,” said the picket soldiers. “Now, Sidorov, you have a try!” Sidorov, turning to the French, winked, and began to jabber meaningless sounds very fast: |
| — Кари, мала, тафа, сафи, мутер, каска, — лопотал он, стараясь придать выразительные интонации своему говору. | “Kari, mala, tafa, safi, muter, Kaska,” he said, trying to give an expressive intonation to his voice. |
| — Го, го, го! Ха, ха, ха, ха! Ух! Ух! — раздался между солдатами грохот такого здорового и веселого хохота, невольно через цепь сообщившегося и французам, что после этого, казалось, нужно было поскорее разрядить ружья, взорвать заряды и разойтись поскорее всем по домам. | “Ho! ho! ho! Ha! ha! ha! ha! Ouh! ouh!” came peals of such healthy and good-humored laughter from the soldiers that it infected the French involuntarily, so much so that the only thing left to do seemed to be to unload the muskets, muskets, explode the ammunition, and all return home as quickly as possible. |
| Но ружья остались заряжены, бойницы в домах и укреплениях так же грозно смотрели вперед, и так же, как прежде, остались друг против друга обращенные, снятые с передков пушки. | But the guns remained loaded, the loopholese in blockhouses and entrenchments looked out just as menacingly, and the unlimbered cannon confronted one another as before. |
| XVI | CHAPTER XVI |
| Объехав всюe линию войск от правого до левого фланга, князь Андрей поднялся на ту батарею, с которой, по словам штаб-офицера, все поле было видно. Здесь он слез с лошади и остановился у крайнего из четырех снятых с передков орудий. Впереди орудий ходил часовой артиллерист, вытянувшийся было передe офицером, но по сделанному ему знаку возобновивший свое равномерное, скучливое хождение. Сзади орудий стояли передки, еще сзади коновязь и костры артиллеристов. Налево, недалеко от крайнего орудия, был новый плетеный шалашик, из которого слышались оживленные офицерские голоса. | Having ridden round the whole linee from right flank to left, Prince Andrew made his way up to the battery from which the staff officer had told him the whole field could be seen. Here he dismounted, and stopped beside the farthest of the four unlimbered cannon. Before the guns an artillery sentry was pacing up and down; he stood at attention when the officer arrived, but at a sign resumed his measured, monotonous pacing. Behind the guns were their limbers and still farther back picket ropese and artillerymen’s bonfires. To the left, not far from the farthest cannon, was a small, newly constructed wattle shed from which came the sound of officers’ voices in eager conversation. |
| Действительно, с батареи открывался вид почти всего расположения русских войск и большей части неприятеля. Прямо против батареи, на горизонте противоположного бугра, виднелась деревня Шенграбен; левее и правее можно было различить в трех местах среди дыма их костров массы французских войск, которых, очевидно, бо́льшая часть находилась в самой деревне и за горою. Левее деревни, в дыму, казалось что-то похожее на батарею, но простым глазом нельзя было рассмотреть хорошенько. Правый фланг наш располагался на довольно крутом возвышении, которое господствовало над позицией французов. По нем расположена была наша пехота, и на самом краю видны были драгуны. В центре, где и находилась та батарея Тушина, с которой рассматривал позицию князь Андрей, был самый отлогий и прямой спуск и подъем к ручью, отделявшему нас от Шенграбена. Налево войска наши примыкали к лесу, где дымились костры нашей, рубившей дрова, пехоты. Линия французов была шире нашей, и ясно было, что французы легко могли обойти нас с обеих сторон. Сзади нашей позиции был крутой и глубокий овраг, по которому трудно было отступать артиллерии и коннице. Князь Андрей, облокотясь на пушку и достав бумажник, начертил для себя план расположения войск. В двух местах он карандашом поставил заметки, намереваясь сообщить их Багратиону. Он предполагал, во-первых, сосредоточить всю артиллерию в центре, во-вторых, кавалерию перевести назад, на ту сторону оврага. Князь Андрей, постоянно находясь при главнокомандующем, следя за движениями масс и общими распоряжениями и постоянно занимаясь историческими описаниями сражений, и в этом предстоящем деле невольно соображал будущий ход военных действий только в общих чертах. Ему представлялись лишь следующего рода крупные случайности: «Ежели неприятель поведет атаку на правый фланг, — говорил он сам себе, — Киевский гренадерский и Подольский егерский должны будут удерживать свою позицию до тех пор, пока резервы центра не подойдут к ним. В этом случае драгуны могут ударить во фланг и опрокинуть их. В случае же атаки на центр мы выставляем на этом возвышении центральную батарею и под ее прикрытием стягиваем левый фланг и отступаем до оврага эшелонами», — рассуждал он сам с собою… | It was true that a view over nearly the whole Russian position and the greater part of the enemy’s opened out from this battery. Just facing it, on the crest of the opposite hill, the village of Schon Grabern could be seen, and in three places to left and right the French troops amid the smoke of their campfires, the greater part of whom were evidently in the village itself and behind the hill. To the left from that village, amid the smoke, was something resembling a battery, but it was impossible to see it clearly with the naked eye. Our right flank was posted on a rather steep incline which dominated the French position. Our infantry were stationed there, and at the farthest point the dragoons. In the center, where Tushin’s battery stood and from which Prince Andrew was surveying the position, was the easiest and most direct descent and ascent to the brook separating us from Schon Grabern. On the left our troops were close to a copse, in which smoked the bonfires of our infantry who were felling wood. The French line was wider than ours, and it was plain that they could easily outflank us on both sides. Behind our position was a steep and deep dip, making it difficult for artillery and cavalry to retire. Prince Andrew took out his notebook and, leaning on the cannon, sketched a plan of the position. He made some notes on two points, intending to mention them to Bagration. His idea was, first, to concentrate all the artillery in the center, and secondly, to withdraw the cavalry to the other side of the dip. Prince Andrew, being always near the commander in chief, closely following the mass movements and general orders, and constantly studying historical accounts of battles, involuntarily pictured to himself the course of events in the forthcoming action in broad outline. He imagined only important possibilities: “If the enemy attacks the right flank,” he said to himself, “the Kiev grenadiers and the Podolsk chasseurs must hold their position till reserves from the center come up. In that case the dragoons could successfully make a flank counterattack. If they attack our center we, having the center battery on this high ground, shall withdraw the left flank under its cover, and retreat to the dip by echelons.” So he reasoned…. |
| Все время, что он был на батарее у орудия, он, как это часто бывает, не переставая слышал звуки голосов офицеров, говоривших в балагане, но не понимал ни одного слова из того, что они говорили. Вдруг звук голосов из балагана поразил его таким задушевным тоном, что он невольно стал прислушиваться. | All the time he had been beside the gun, he had heard the voices of the officers distinctly, but as often happens had not understood a word of what they were saying. Suddenly, however, he was struck by a voice coming from the shed, and its tone was so sincere that he could not but listen. |
| — Нет, голубчик, — говорил приятный и как будто знакомый князю Андрею голос, — я говорю, что коли бы возможно было знать, что будет после смерти, тогда бы и смерти из нас никто не боялся. Так-то, голубчик! | “No, friend,” said a pleasant and, as it seemed to Prince Andrew, a familiar voice, “what I say is that if it were possible to know what is beyond death, none of us would be afraid of it. That’s so, friend.” |
| Другой, более молодой голос перебил его: | Another, a younger voice, interrupted him: |
| — Да бойся, не бойся, все равно — не минуешь. | “Afraid or not, you can’t escape it anyhow.” |
| — А все боишься! Эх вы, ученые люди, — сказал третий, мужественный голос, перебивая обоих. — То-то вы, артиллеристы, и учены очень оттого, что все с собой свезти можно, и водочки и закусочки. | “All the same, one is afraid! Oh, you clever people,” said a third manly voice interrupting them both. “Of course you artillery men are very wise, because you can take everything along with you – vodka and snacks.” |
| И владелец мужественного голоса, видимо, пехотный офицер, засмеялся. | And the owner of the manly voice, evidently an infantry officer, laughed. |
| — А все боишься, — продолжал первый знакомый голос. — Боишься неизвестности, вот чего. Как там ни говори, что душа на небо пойдет… ведь это мы знаем, что неба нет, а есть атмосфера одна. | “Yes, one is afraid,” continued the first speaker, he of the familiar voice. “One is afraid of the unknown, that’s what it is. Whatever we may say about the soul going to the sky… we know there is no sky but only an atmosphere.” |
| Опять мужественный голос перебил артиллериста. | The manly voice again interrupted the artillery officer. |
| — Ну, угостите же травником-то вашим, Тушин, — сказал он. | “Well, stand us some of your herb vodka, Tushin,” it said. |
| «А, это тот самый капитан, который без сапог стоял у маркитанта», — подумал князь Андрей, с удовольствием признавая приятный философствовавший голос. | “Why,” thought Prince Andrew, “that’s the captain who stood up in the sutler’s hut without his boots.” He recognized the agreeable, philosophizing voice with pleasure. |
| — Травничку можно, — сказал Тушин, — а все-таки будущую жизнь постигнуть… | “Some herb vodka? Certainly!” said Tushin. “But still, to conceive a future life…” |
| — Он не договорил. | He did not finish. |
| В это время в воздухе послышался свист; ближе, ближе, быстрее и слышнее, слышнее и быстрее, и ядро, как будто не договорив всего, что нужно было, с нечеловеческою силой взрывая брызги, шлепнулось в землю недалеко от балагана. Земля как будто ахнула от страшного удара. | Just then there was a whistle in the air; nearer and nearer, faster and louder, louder and faster, a cannon ball, as if it had not finished saying what was necessary, thudded into the ground near the shed with super human force, throwing up a mass of earth. The ground seemed to groan at the terrible impact. |
| В то же мгновение из балагана выскочил прежде всех маленький Тушин с закушенною набок трубочкой; доброе, умное лицо его было несколько бледно. За ним вышел владетель мужественного голоса, молодцеватый пехотный офицер, и побежал к своей роте, на бегу застегиваясь. | And immediately Tushin, with a short pipe in the corner of his mouth and his kind, intelligent face rather pale, rushed out of the shed followed by the owner of the manly voice, a dashing infantry officer who hurried off to his company, buttoning up his coat as he ran. |
| XVII | CHAPTER XVII |
| Князь Андрей верхом остановился на батарее, глядя на дым орудия, из которого вылетело ядро. Глаза его разбегались по обширному пространству. Он видел только, что прежде неподвижные массы французов заколыхались и что налево действительно была батарея. На ней еще не разошелся дымок. Французские два конные, вероятно адъютанты, проскакали по горе. Под гору, вероятно, для усиления цепи, двигалась явственно видневшаяся небольшая колонна неприятеля. Еще дым первого выстрела не рассеялся, как показался другой дымок и выстрел. Сраженье началось. Князь Андрей повернул лошадь и поскакал назад в Грунт отыскивать князя Багратиона. Сзади себя он слышал, как канонада становилась чаще и громче. Видно, наши начинали отвечать. Внизу, в том месте, где проезжали парламентеры, послышались ружейные выстрелы. | Mounting his horse again Prince Andrew lingered with the battery, looking at the puff from the gun that had sent the ball. His eyes ran rapidly over the wide space, but he only saw that the hitherto motionless masses of the French now swayed and that there really was a battery to their left. The smoke above it had not yet dispersed. Two mounted Frenchmen, probably adjutants, were galloping up the hill. A small but distinctly visible enemy column was moving down the hill, probably to strengthen the front line. The smoke of the first shot had not yet dispersed before another puff appeared, followed by a report. The battle had begun! Prince Andrew turned his horse and galloped back to Grunth to find Prince Bagration. He heard the cannonade behind him growing louder and more frequent. Evidently our guns had begun to reply. From the bottom of the slope, where the parleys had taken place, came the report of musketry. |
| Лемарруа (Lemarrois) с грозным письмом Бонапарта только что прискакал к Мюрату, и пристыженный Мюрат, желая загладить свою ошибку, тотчас же двинул свои войска на центр и в обход обоих флангов, надеясь еще до вечера и до прибытия императора раздавить ничтожный, стоявший перед ним отряд. | Lemarrois had just arrived at a gallop with Bonaparte’s stern letter, and Murat, humiliated and anxious to expiate his fault, had at once moved his forces to attack the center and outflank both the Russian wings, hoping before evening and before the arrival of the Emperor to crush the contemptible detachment that stood before him. |
| «Началось! Вот оно!» — думал князь Андрей, чувствуя, как кровь чаще начинала приливать к его сердцу. «Но где же? Как же выразится мой Тулон?» — думал он.Проезжая между тех же рот, которые ели кашу и пили водку четверть часа тому назад, он везде видел одни и те же быстрые движения строившихся и разбиравших ружья солдат, и на всех лицах узнавал он то чувство оживления, которое было в его сердце. «Началось! Вот оно! Страшно и весело!» — говорило лицо каждого солдата и офицера. | “It has begun. Here it is!” thought Prince Andrew, feeling the blood rush to his heart. “But where and how will my Toulon present itself?” Passing between the companies that had been eating porridge and drinking vodka a quarter of an hour before, he saw everywhere the same rapid movement of soldiers forming ranks and getting their muskets ready, and on all their faces he recognized the same eagerness that filled his heart. “It has begun! Here it is, dreadful but enjoyable!” was what the face of each soldier and each officer seemed to say. |
| Не доехав еще до строившегося укрепления, он увидел в вечернем свете пасмурного осеннего дня подвигавшихся ему навстречу верховых. Передовой, в бурке и картузе со смушками, ехал на белой лошади. Это был князь Багратион. Князь Андрей остановился, ожидая его. Князь Багратион приостановил свою лошадь и, узнав князя Андрея, кивнул ему головой. Он продолжал смотреть вперед в то время, как князь Андрей говорил ему то, что он видел. | Before he had reached the embankments that were being thrown up, he saw, in the light of the dull autumn evening, mounted men coming toward him. The foremost, wearing a Cossack cloak and lambskin cap and riding a white horse, was Prince Bagration. Prince Andrew stopped, waiting for him to come up; Prince Bagration reined in his horse and recognizing Prince Andrew nodded to him. He still looked ahead while Prince Andrew told him what he had seen. |
| Выражение «Началось! вот оно!» было даже и на крепком карем лице князя Багратиона с полузакрытыми, мутными, как будто невыспавшимися глазами. Князь Андрей с беспокойным любопытством вглядывался в это неподвижное лицо, и ему хотелось знать, думает ли и чувствует, и что думает, что чувствует этот человек в эту минуту? «Есть ли вообще что-нибудь там, за этим неподвижным лицом?» — спрашивал себя князь Андрей, глядя на него. Князь Багратион наклонил голову, в знак согласия на слова князя Андрея, и сказал «хорошо» с таким выражением, как будто все то, что происходило и что ему сообщали, было именно то, что он уже предвидел. Князь Андрей, запыхавшись от быстроты езды, говорил быстро. Князь Багратион произносил слова с своим восточным акцентом особенно медленно, как бы внушая, что торопиться некуда. Он тронул, однако, рысью свою лошадь по направлению к батарее Тушина. Князь Андрей вместе с свитой поехал за ним. За князем Багратионом ехали: свитский офицер, личный адъютант князя Жерков, ординарец, дежурный штаб-офицер на энглизированной красивой лошади и статский чиновник, аудитор, который из любопытства попросился ехать в сражение. Аудитор, полный мужчина с полным лицом, с наивною улыбкой радости оглядывался вокруг, трясясь на своей лошади, представляя странный вид в своей камлотовой шинели на фурштатском седле, среди гусар, казаков и адъютантов. | The feeling, “It has begun! Here it is!” was seen even on Prince Bagration’s hard brown face with its half-closed, dull, sleepy eyes. Prince Andrew gazed with anxious curiosity at that impassive face and wished he could tell what, if anything, this man was thinking and feeling at that moment. “Is there anything at all behind that impassive face?” Prince Andrew asked himself as he looked. Prince Bagration bent his head in sign of agreement with what Prince Andrew told him, and said, “Very good!” in a tone that seemed to imply that everything that took place and was reported to him was exactly what he had foreseen. Prince Andrew, out of breath with his rapid ride, spoke quickly. Prince Bagration, uttering his words with an Oriental accent, spoke particularly slowly, as if to impress the fact that there was no need to hurry. However, he put his horse to a trot in the direction of Tushin’s battery. Prince Andrew followed with the suite. Behind Prince Bagration rode an officer of the suite, the prince’s personal adjutant, Zherkov, an orderly officer, the staff officer on duty, riding a fine bobtailed horse, and a civilian – an accountant who had asked permission to be present at the battle out of curiosity. The accountant, a stout, full-faced man, looked around him with a naive smile of satisfaction and presented a strange appearance among the hussars, Cossacks, and adjutants, in his camlet coat, as he jolted on his horse with a convoy officer’s saddle. |
| — Вот хочет сраженье посмотреть, — сказал Жерков Болконскому, указывая на аудитора, — да под ложечкой уж заболело. | “He wants to see a battle,” said Zherkov to Bolkonski, pointing to the accountant, “but he feels a pain in the pit of his stomach already.” |
| — Ну, полно вам, — проговорил аудитор с сияющею, наивною и вместе хитрою улыбкой, как будто ему лестно было, что он составляет предмет шуток Жеркова, и как будто он нарочно старался казаться глупее, чем он был в самом деле. | “Oh, leave off!” said the accountant with a beaming but rather cunning smile, as if flattered at being made the subject of Zherkov’s joke, and purposely trying to appear stupider than he really was. |
| — Très drôle, mon monsieur prince 1, — сказал дежурный штаб-офицер. (Он помнил, что по-французски как-то особенно говорится титул князь, и никак не мог наладить.) | “It is very strange, mon Monsieur Prince,” said the staff officer. (He remembered that in French there is some peculiar way of addressing a prince, but could not get it quite right.) |
| В это время они все уже подъезжали к батарее Тушина, и впереди их ударилось ядро. | By this time they were all approaching Tushin’s battery, and a ball struck the ground in front of them. |
| — Что ж это упало? — наивно улыбаясь, спросил аудитор. | “What’s that that has fallen?” asked the accountant with a naive smile. |
| — Лепешки французские, — сказал Жерков. | “A French pancake,” answered Zherkov. |
| — Этим-то бьют, значит? — спросил аудитор. — Страсть-то какая! | “So that’s what they hit with?” asked the accountant. “How awful!” |
| И он, казалось, распускался весь от удовольствия. Едва он договорил, как опять раздался неожиданно страшный свист, вдруг прекратившийся ударом во что-то жидкое, и ш-ш-ш-шлеп — казак, ехавший несколько правее и сзади аудитора, с лошадью рухнулся на землю. Жерков и дежурный штаб-офицер пригнулись к седлам и прочь поворотили лошадей. Аудитор остановился против казака, с внимательным любопытством рассматривая его. Казак был мертв, лошадь еще билась. | He seemed to swell with satisfaction. He had hardly finished speaking when they again heard an unexpectedly violent whistling which suddenly ended with a thud into something soft… f-f-flop! and a Cossack, riding a little to their right and behind the accountant, crashed to earth with his horse. Zherkov and the staff officer bent over their saddles and turned their horses away. The accountant stopped, facing the Cossack, and examined him with attentive curiosity. The Cossack was dead, but the horse still struggled. |
| Князь Багратион, прищурившись, оглянулся и, увидав причину происшедшего замешательства, равнодушно отвернулся, как будто говоря: «Стоит ли глупостями заниматься!» Он остановил лошадь с приемом хорошего ездока, несколько перегнулся и выправил зацепившуюся за бурку шпагу. Шпага была старинная, не такая, какие носились теперь. Князь Андрей вспомнил рассказ о том, как Суворов в Италии подарил свою шпагу Багратиону, и ему в эту минуту особенно приятно было это воспоминание. Они подъехали к той самой батарее, у которой стоял Болконский, когда рассматривал поле сражения. | Prince Bagration screwed up his eyes, looked round, and, seeing the cause of the confusion, turned away with indifference, as if to say, “Is it worth while noticing trifles?” He reined in his horse with the case of a skillful rider and, slightly bending over, disengaged his saber which had caught in his cloak. It was an old-fashioned saber of a kind no longer in general use. Prince Andrew remembered the story of Suvorov giving his saber to Bagration in Italy, and the recollection was particularly pleasant at that moment. They had reached the battery at which Prince Andrew had been when he examined the battlefield. |
| — Чья рота? — спросил князь Багратион у фейерверкера, стоявшего у ящиков.Он спрашивал: «Чья рота?», а в сущности он спрашивал: «Уж не робеете ли вы тут?» И фейерверкер понял это. | “Whose company?” asked Prince Bagration of an artilleryman standing by the ammunition wagon. He asked, “Whose company?” but he really meant, “Are you frightened here?” and the artilleryman understood him. |
| — Капитана Тушина, ваше превосходительство, — вытягиваясь, закричал веселым голосом рыжий, с покрытым веснушками лицом, фейерверкер. | “Captain Tushin’s, your excellency!” shouted the red-haired, freckled gunner in a merry voice, standing to attention. |
| — Так, так, — проговорил Багратион, что-то соображая, и мимо передков проехал к крайнему орудию. | “Yes, yes,” muttered Bagration as if considering something, and he rode past the limbers to the farthest cannon. |
| В то время как он подъезжал, из орудия этого, оглушая его и свиту, зазвенел выстрел, и в дыму, вдруг окружившем орудие, видны были артиллеристы, подхватившие пушку и, торопливо напрягаясь, накатывавшие ее на прежнее место. Широкоплечий, огромный солдат первый нумер с банником, широко расставив ноги, отскочил к колесу. Второй нумер трясущейся рукой клал заряд в дуло. Небольшой сутуловатый человек, офицер Тушин, спотыкнувшись на хобот, выбежал вперед, не замечая генерала и выглядывая из-под маленькой ручки. | As he approached, a ringing shot issued from it deafening him and his suite, and in the smoke that suddenly surrounded the gun they could see the gunners who had seized it straining to roll it quickly back to its former position. A huge, broad-shouldered gunner, Number One, holding a mop, his legs far apart, sprang to the wheel; while Number Two with a trembling hand placed a charge in the cannon’s mouth. The short, round-shouldered Captain Tushin, stumbling over the tail of the gun carriage, moved forward and, not noticing the general, looked out shading his eyes with his small hand. |
| — Еще две линии прибавь, как раз так будет, — закричал он тоненьким голоском, которому он старался придать молодцеватость, не шедшую к его фигуре. — Второе, — пропищал он. — Круши, Медведев! | “Lift it two lines more and it will be just right,” cried he in a feeble voice to which he tried to impart a dashing note, ill suited to his weak figure. “Number Two!” he squeaked. “Fire, Medvedev!” |
| Багратион окликнул офицера, и Тушин, робким и неловким движением, совсем не так, как салютуют военные, а так, как благословляют священники, приложив три пальца к козырьку, подошел к генералу. Хотя орудия Тушина были назначены для того, чтоб обстреливать лощину, он стрелял брандскугелями по видневшейся впереди деревне Шенграбен, перед которой выдвигались большие массы французов. | Bagration called to him, and Tushin, raising three fingers to his cap with a bashful and awkward gesture not at all like a military salute but like a priest’s benediction, approached the general. Though Tushin’s guns had been intended to cannonade the valley, he was firing incendiary balls at the village of Schon Grabern visible just opposite, in front of which large masses of French were advancing. |
| Никто не приказывал Тушину, куда и чем стрелять, и он, посоветовавшись с своим фельдфебелем Захарченком, к которому имел большое уважение, решил, что хорошо было бы зажечь деревню. «Хорошо!» — сказал Багратион на доклад офицера и стал оглядывать все открывавшееся перед ним поле сражения, как бы что-то соображая. С правой стороны ближе всего подошли французы. Пониже высоты, на которой стоял Киевский полк, в лощине речки слышалась хватающая за душу перекатная трескотня ружей, и гораздо правее, за драгунами, свитский офицер указывал князю на обходившую наш фланг колонну французов. Налево горизонт ограничивался близким лесом. Князь Багратион приказал двум батальонам из центра идти на подкрепление, направо. Свитский офицер осмелился заметить князю, что по уходе этих батальонов орудия останутся без прикрытия. Князь Багратион обернулся к свитскому офицеру и тусклыми глазами посмотрел на него молча. Князю Андрею казалось, что замечание свитского офицера было справедливо и что действительно сказать было нечего. Но в это время прискакал адъютант от полкового командира, бывшего в лощине, с известием, что огромные массы французов шли низом, что полк расстроен и отступает к киевским гренадерам. Князь Багратион наклонил голову в знак согласия и одобрения. Шагом поехал он направо и послал адъютанта к драгунам с приказанием атаковать французов. Но посланный туда адъютант приехал через полчаса с известием, что драгунский полковой командир уже отступил за овраг, ибо против него был направлен сильный огонь и он понапрасну терял людей и потому спе́шил стрелков в лес. | No one had given Tushin orders where and at what to fire, but after consulting his sergeant major, Zakharchenko, for whom he had great respect, he had decided that it would be a good thing to set fire to the village. “Very good!” said Bagration in reply to the officer’s report, and began deliberately to examine the whole battlefield extended before him. The French had advanced nearest on our right. Below the height on which the Kiev regiment was stationed, in the hollow where the rivulet flowed, the soul-stirring rolling and crackling of musketry was heard, and much farther to the right beyond the dragoons, the officer of the suite pointed out to Bagration a French column that was outflanking us. To the left the horizon bounded by the adjacent wood. Prince Bagration ordered two battalions from the center to be sent to reinforce the right flank. The officer of the suite ventured to remark to the prince that if these battalions went away, the guns would remain without support. Prince Bagration turned to the officer and with his dull eyes looked at him in silence. It seemed to Prince Andrew that the officer’s remark was just and that really no answer could be made to it. But at that moment an adjutant galloped up with a message from the commander of the regiment in the hollow and news that immense masses of the French were coming down upon them and that his regiment was in disorder and was retreating upon the Kiev grenadiers. Prince Bagration bowed his head in sign of assent and approval. He rode off at a walk to the right and sent an adjutant to the dragoons with orders to attack the French. But this adjutant returned half an hour later with the news that the commander of the dragoons had already retreated beyond the dip in the ground, as a heavy fire had been opened on him and he was losing men uselessly, and so had hastened to throw some sharpshooters into the wood. |
| — Хорошо! — сказал Багратион. | “Very good!” said Bagration. |
| В то время, как он отъезжал от батареи, налево тоже послышались выстрелы в лесу, и так как было слишком далеко от левого фланга, чтоб успеть самому приехать вовремя, князь Багратион послал туда Жеркова сказать старшему генералу, тому самому, который представлял полк Кутузова в Браунау, чтоб он отступал сколь можно поспешнее за овраг, потому что правый фланг, вероятно, не в силах будет долго удерживать неприятеля. Про Тушина же и батальон, прикрывавший его, было забыто. Князь Андрей тщательно прислушивался к разговорам князя Багратиона с начальниками и к отдаваемым им приказаниям и, к удивлению, замечал, что приказаний никаких отдаваемо не было, а что князь Багратион только старался делать вид, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что все это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями. Благодаря такту, который выказывал князь Багратион, князь Андрей замечал, что, несмотря на эту случайность событий и независимость их от воли начальника, присутствие его сделало чрезвычайно много. Начальники, с расстроенными лицами подъезжавшие к князю Багратиону, становились спокойны, солдаты и офицеры весело приветствовали его и становились оживленнее в его присутствии и, видимо, щеголяли перед ним своею храбростию. | As he was leaving the battery, firing was heard on the left also, and as it was too far to the left flank for him to have time to go there himself, Prince Bagration sent Zherkov to tell the general in command (the one who had paraded his regiment before Kutuzov at Braunau) that he must retreat as quickly as possible behind the hollow in the rear, as the right flank would probably not be able to withstand the enemy’s attack very long. About Tushin and the battalion that had been in support of his battery all was forgotten. Prince Andrew listened attentively to Bagration’s colloquies with the commanding officers and the orders he gave them and, to his surprise, found that no orders were really given, but that Prince Bagration tried to make it appear that everything done by necessity, by accident, or by the will of subordinate commanders was done, if not by his direct command, at least in accord with his intentions. Prince Andrew noticed, however, that though what happened was due to chance and was independent of the commander’s will, owing to the tact Bagration showed, his presence was very valuable. Officers who approached him with disturbed countenances became calm; soldiers and officers greeted him gaily, grew more cheerful in his presence, and were evidently anxious to display their courage before him. |
| XVIII | CHAPTER XVIII |
| Князь Багратион, выехав на самый высокий пункт нашего правого фланга, стал спускаться книзу, где слышалась перекатная стрельба и ничего не видно было от порохового дыма. Чем ближе они спускались к лощине, тем менее им становилось видно, но тем чувствительнее становилась близость самого настоящего поля сражения. Им стали встречаться раненые. Одного, с окровавленною головой, без шапки, тащили двое солдат под руки. Он хрипел и плевал. Пуля попала, видно, в рот или в горло. Другой, встретившийся им, бодро шел один, без ружья, громко охая и махая от свежей боли рукою, из которой кровь лилась, как из склянки, на его шинель. Лицо его казалось больше испуганным, чем страдающим. Он минуту тому назад был ранен. Переехав дорогу, они стали круто спускаться и на спуске увидели несколько человек, которые лежали; им встретилась толпа солдат, в числе которых были и раненые. Солдаты шли в гору, тяжело дыша, и, несмотря на вид генерала, громко разговаривали и махали руками. Впереди, в дыму, уже были видны ряды серых шинелей, и офицер, увидав Багратиона, с криком побежал за солдатами, шедшими толпой, требуя, чтоб они воротились. Багратион подъехал к рядам, по которым то там, то здесь быстро щелкали выстрелы, заглушая говор и командные крики. Весь воздух пропитан был пороховым дымом. Лица солдат все были закопчены порохом и оживлены. Иные забивали шомполами, другие подсыпали на полки, доставали заряды из сумок, третьи стреляли. Но в кого они стреляли, этого не было видно от порохового дыма, не уносимого ветром. Довольно часто слышались приятные звуки жужжанья и свистения. «Что это такое? — думал князь Андрей, подъезжая к этой толпе солдат. — Это не может быть цепь, потому что они в куче! Не может быть атака, потому что они не двигаются; не может быть каре: они не так стоят». | Prince Bagration, having reached the highest point of our right flank, began riding downhill to where the roll of musketry was heard but where on account of the smoke nothing could be seen. The nearer they got to the hollow the less they could see but the more they felt the nearness of the actual battlefield. They began to meet wounded men. One with a bleeding head and no cap was being dragged along by two soldiers who supported him under the arms. There was a gurgle in his throat and he was spitting blood. A bullet had evidently hit him in the throat or mouth. Another was walking sturdily by himself but without his musket, groaning aloud and swinging his arm which had just been hurt, while blood from it was streaming over his greatcoat as from a bottle. He had that moment been wounded and his face showed fear rather than suffering. Crossing a road they descended a steep incline and saw several men lying on the ground; they also met a crowd of soldiers some of whom were unwounded. The soldiers were ascending the hill breathing heavily, and despite the general’s presence were talking loudly and gesticulating. In front of them rows of gray cloaks were already visible through the smoke, and an officer catching sight of Bagration rushed shouting after the crowd of retreating soldiers, ordering them back. Bagration rode up to the ranks along which shots crackled now here and now there, drowning the sound of voices and the shouts of command. The whole air reeked with smoke. The excited faces of the soldiers were blackened with it. Some were using their ramrods, others putting powder on the touchpans or taking charges from their pouches, while others were firing, though who they were firing at could not be seen for the smoke which there was no wind to carry away. A pleasant humming and whistling of bullets were often heard. “What is this?” thought Prince Andrew approaching the crowd of soldiers. “It can’t be an attack, for they are not moving; it can’t be a square – for they are not drawn up for that.” |
| Худощавый, слабый на вид старичок, полковой командир, с приятною улыбкой, с веками, которые больше чем наполовину закрывали его старческие глаза, придавая ему кроткий вид, подъехал к князю Багратиону и принял его, как хозяин дорогого гостя. Он доложил князю Багратиону, что против его полка была конная атака французов, но что, хотя атака эта отбита, полк потерял больше половины людей. Полковой командир сказал, что атака была отбита, придумав это военное название тому, что происходило в его полку; но он действительно сам не знал, что происходило в эти полчаса во вверенных ему войсках, и не мог с достоверностью сказать, была ли отбита атака, или полк его был разбит атакой. В начале действий он знал только то, что по всему его полку стали летать ядра и гранаты и бить людей, что потом кто-то закричал: «Конница», и наши стали стрелять. И стреляли до сих пор уже не в конницу, которая скрылась, а в пеших французов, которые показались в лощине и стреляли по нашим. Князь Багратион наклонил голову в знак того, что все это было совершенно так, как он желал и предполагал. Обратившись к адъютанту, он приказал ему привести с горы два батальона 6-го егерского, мимо которых они сейчас проехали. Князя Андрея поразила в эту минуту перемена, происшедшая в лице князя Багратиона. Лицо его выражало ту сосредоточенную и счастливую решимость, которая бывает у человека, готового в жаркий день броситься в воду и берущего последний разбег. Не было ни невыспавшихся, тусклых глаз, ни притворно глубокомысленного вида: круглые, твердые, ястребиные глаза восторженно и несколько презрительно смотрели вперед, очевидно, ни на чем не останавливаясь, хотя в его движениях оставалась прежняя медленность и размеренность. | The commander of the regiment, a thin, feeble-looking old man with a pleasant smile – his eyelids drooping more than half over his old eyes, giving him a mild expression, rode up to Bagration and welcomed him as a host welcomes an honored guest. He reported that his regiment had been attacked by French cavalry and that, though the attack had been repulsed, he had lost more than half his men. He said the attack had been repulsed, employing this military term to describe what had occurred to his regiment, but in reality he did not himself know what had happened during that half-hour to the troops entrusted to him, and could not say with certainty whether the attack had been repulsed or his regiment had been broken up. All he knew was that at the commencement of the action balls and shells began flying all over his regiment and hitting men and that afterwards someone had shouted “Cavalry!” and our men had begun firing. They were still firing, not at the cavalry which had disappeared, but at French infantry who had come into the hollow and were firing at our men. Prince Bagration bowed his head as a sign that this was exactly what he had desired and expected. Turning to his adjutant he ordered him to bring down the two battalions of the Sixth Chasseurs whom they had just passed. Prince Andrew was struck by the changed expression on Prince Bagration’s face at this moment. It expressed the concentrated and happy resolution you see on the face of a man who on a hot day takes a final run before plunging into the water. The dull, sleepy expression was no longer there, nor the affectation of profound thought. The round, steady, hawk’s eyes looked before him eagerly and rather disdainfully, not resting on anything although his movements were still slow and measured. |
| Полковой командир обратился к князю Багратиону, упрашивая его отъехать назад, так как здесь было слишком опасно. «Помилуйте, ваше сиятельство, ради Бога! — говорил он, за подтверждением взглядывая на свитского офицера, который отвертывался от него. — Вот, изволите видеть!» Он давал заметить пули, которые беспрестанно визжали, пели и свистели около них. Он говорил таким тоном просьбы и упрека, с каким плотник говорит взявшемуся за топор барину: «Наше дело привычное, а вы ручки намозолите». Он говорил так, как будто его самого не могли убить эти пули, и его полузакрытые глаза придавали его словам еще более убедительное выражение. Штаб-офицер присоединился к увещаниям полкового командира; но князь Багратион не отвечал им и только приказал перестать стрелять и построиться так, чтобы дать место подходившим двум батальонам. В то время как он говорил, будто невидимою рукой потянулся справа налево, от поднявшегося ветра, полог дыма, скрывавший лощину, и противоположная гора с двигающимися по ней французами открылась перед ними. Все глаза были невольно устремлены на эту французскую колонну, подвигавшуюся к ним и извивавшуюся по уступам местности. Уже видны были мохнатые шапки солдат; уже можно было отличить офицеров от рядовых; видно было, как трепалось о древко их знамя. | The commander of the regiment turned to Prince Bagration, entreating him to go back as it was too dangerous to remain where they were. “Please, your excellency, for God’s sake!” he kept saying, glancing for support at an officer of the suite who turned away from him. “There, you see!” and he drew attention to the bullets whistling, singing, and hissing continually around them. He spoke in the tone of entreaty and reproach that a carpenter uses to a gentleman who has picked up an ax: “We are used to it, but you, sir, will blister your hands.” He spoke as if those bullets could not kill him, and his half-closed eyes gave still more persuasiveness to his words. The staff officer joined in the colonel’s appeals, but Bagration did not reply; he only gave an order to cease firing and re-form, so as to give room for the two approaching battalions. While he was speaking, the curtain of smoke that had concealed the hollow, driven by a rising wind, began to move from right to left as if drawn by an invisible hand, and the hill opposite, with the French moving about on it, opened out before them. All eyes fastened involuntarily on this French column advancing against them and winding down over the uneven ground. One could already see the soldiers’ shaggy caps, distinguish the officers from the men, and see the standard flapping against its staff. |
| — Славно идут, — сказал кто-то в свите Багратиона. | “They march splendidly,” remarked someone in Bagration’s suite. |
| Голова колонны спустилась уже в лощину. Столкновение должно было произойти на этой стороне спуска… | The head of the column had already descended into the hollow. The clash would take place on this side of it… |
| Остатки нашего полка, бывшего в деле, поспешно строясь, отходили вправо; из-за них, разгоняя отставших, подходили стройно два батальона 6-го егерского. Они еще не поравнялись с Багратионом, а уже слышен был тяжелый, грузный шаг, отбиваемый в ногу всею массой людей. С левого фланга шел ближе всех к Багратиону ротный командир, круглолицый, статный мужчина с глупым, счастливым выражением лица, тот самый, который выбежал из балагана. Он, видимо, ни о чем не думал в эту минуту, кроме того, что он молодцом пройдет мимо начальства. | The remains of our regiment which had been in action rapidly formed up and moved to the right; from behind it, dispersing the laggards, came two battalions of the Sixth Chasseurs in fine order. Before they had reached Bagration, the weighty tread of the mass of men marching in step could be heard. On their left flank, nearest to Bagration, marched a company commander, a fine round-faced man, with a stupid and happy expression – the same man who had rushed out of the wattle shed. At that moment he was clearly thinking of nothing but how dashing a fellow he would appear as he passed the commander. |
| С фруктовым самодовольством он шел легко на мускулистых ногах, точно он плыл, без малейшего усилия вытягиваясь и отличаясь этою легкостью от тяжелого шага солдат, шедших по его шагу. Он нес у ноги вынутую тоненькую, узенькую шпагу (гнутую шпажку, не похожую на оружие) и, оглядываясь то на начальство, то назад, не теряя шагу, гибко поворачивался всем своим сильным станом. Казалось, все силы души его были направлены на то, чтобы наилучшим образом пройти мимо начальства, и, чувствуя, что он исполняет это дело хорошо, он был счастлив. «Левой… левой… левой…» — казалось, внутренно приговаривал он через каждый шаг, и по этому такту с разнообразно строгими лицами двигалась стена солдатских фигур, отягченных ранцами и ружьями, как будто каждый из этих сотен солдат мысленно через шаг приговаривал: «Левой… левой… левой…» Толстый майор, пыхтя и разрознивая шаг, обходил куст по дороге; отставший солдат, запыхавшись, с испуганным лицом за свою неисправность, рысью догонял роту; ядро, нажимая воздух, пролетело над головой князя Багратиона и свиты и в такт: «Левой — левой!» — ударилось в колонну. «Сомкнись!» — послышался щеголяющий голос ротного командира. Солдаты дугой обходили что-то в том месте, куда упало ядро, и старый кавалер, фланговый унтер-офицер, отстав около убитых, догнал свой ряд, подпрыгнув, переменил ногу, попал в шаг и сердито оглянулся. «Левой… левой… левой…» — казалось, слышалось из-за угрожающего молчания и однообразного звука единовременно ударяющих о землю ног. | With the self-satisfaction of a man on parade, he stepped lightly with his muscular legs as if sailing along, stretching himself to his full height without the smallest effort, his ease contrasting with the heavy tread of the soldiers who were keeping step with him. He carried close to his leg a narrow unsheathed sword (small, curved, and not like a real weapon) and looked now at the superior officers and now back at the men without losing step, his whole powerful body turning flexibly. It was as if all the powers of his soul were concentrated on passing the commander in the best possible manner, and feeling that he was doing it well he was happy. “Left… left… left…” he seemed to repeat to himself at each alternate step; and in time to this, with stern but varied faces, the wall of soldiers burdened with knapsacks and muskets marched in step, and each one of these hundreds of soldiers seemed to be repeating to himself at each alternate step, “Left… left… left…” A fat major skirted a bush, puffing and falling out of step; a soldier who had fallen behind, his face showing alarm at his defection, ran at a trot, panting to catch up with his company. A cannon ball, cleaving the air, flew over the heads of Bagration and his suite, and fell into the column to the measure of “Left… left!” “Close up!” came the company commander’s voice in jaunty tones. The soldiers passed in a semicircle round something where the ball had fallen, and an old trooper on the flank, a noncommissioned officer who had stopped beside the dead men, ran to catch up his line and, falling into step with a hop, looked back angrily, and through the ominous silence and the regular tramp of feet beating the ground in unison, one seemed to hear left… left… left. |
| — Молодцами, ребята! — сказал князь Багратион. | “Well done, lads!” said Prince Bagration. |
| «Ради… ого-го-го-го-го!..» — раздалось по рядам. Угрюмый солдат, шедший слева, крича, оглянулся глазами на Багратиона с таким выражением, как будто говорил: «Сами знаем»; другой, не оглядываясь и как будто боясь развлечься, разинув рот, кричал и проходил. | “Glad to do our best, your ex’len-lency!” came a confused shout from the ranks. A morose soldier marching on the left turned his eyes on Bagration as he shouted, with an expression that seemed to say: “We know that ourselves!” Another, without looking round, as though fearing to relax, shouted with his mouth wide open and passed on. |
| Велено было остановиться и снять ранцы. | The order was given to halt and down knapsacks. |
| Багратион объехал прошедшие мимо его ряды и слез с лошади. Он отдал казаку поводья, снял и отдал бурку, расправил ноги и поправил на голове картуз. Голова французской колонны, с офицерами впереди, показалась из-за горы. | Bagration rode round the ranks that had marched past him and dismounted. He gave the reins to a Cossack, took off and handed over his felt coat, stretched his legs, and set his cap straight. The head of the French column, with its officers leading, appeared from below the hill. |
| — С Богом! — проговорил Багратион твердым, слышным голосом, на мгновение обернулся к фронту и, слегка размахивая руками, неловким шагом кавалериста, как бы трудясь, пошел вперед по неровному полю. Князь Андрей чувствовал, что какая-то непреодолимая сила влечет его вперед, и испытывал большое счастие 1. | “Forward, with God!” said Bagration, in a resolute, sonorous voice, turning for a moment to the front line, and slightly swinging his arms, he went forward uneasily over the rough field with the awkward gait of a cavalryman. Prince Andrew felt that an invisible power was leading him forward, and experienced great happiness. |
| Уже близко становились французы; уже князь Андрей, шедший рядом с Багратионом, ясно различал перевязи, красные эполеты, даже лица французов. (Он ясно видел одного старого французского офицера, который вывернутыми ногами в штиблетах, придерживаясь за кусты, с трудом шел в гору.) Князь Багратион не давал нового приказания и все так же молча шел перед рядами. Вдруг между французами треснул один выстрел, другой, третий… и по всем расстроившимся неприятельским рядам разнесся дым и затрещала пальба. Несколько человек наших упало, в том числе и круглолицый офицер, шедший так весело и старательно. Но в то же мгновение, как раздался первый выстрел, Багратион оглянулся и закричал: «Ура!» | The French were already near. Prince Andrew, walking beside Bagration, could clearly distinguish their bandoliers, red epaulets, and even their faces. (He distinctly saw an old French officer who, with gaitered legs and turned-out toes, climbed the hill with difficulty.) Prince Bagration gave no further orders and silently continued to walk on in front of the ranks. Suddenly one shot after another rang out from the French, smoke appeared all along their uneven ranks, and musket shots sounded. Several of our men fell, among them the round-faced officer who had marched so gaily and complacently. But at the moment the first report was heard, Bagration looked round and shouted, “Hurrah!” |
| «Ура-а-а-а!» — протяжным криком разнеслось по нашей линии, и, обгоняя князя Багратиона и друг друга, нестройною, но веселою и оживленною толпой побежали наши под гору за расстроенными французами. | “Hurrah – ah! – ah!” rang a long-drawn shout from our ranks, and passing Bagration and racing one another they rushed in an irregular but joyous and eager crowd down the hill at their disordered foe. |
| XIX | CHAPTER XIX |
| Атака 6-го егерского обеспечила отступление правого фланга. В центре действие забытой батареи Тушина, успевшего зажечь Шенграбен, останавливало движение французов. Французы тушили пожар, разносимый ветром, и давали время отступать. Отступление центра через овраг совершалось поспешно и шумно; однако войска, отступая, не путались командами. Но левый фланг, который единовременно был атакован и обходим превосходными силами французов под начальством Ланна и который состоял из Азовского и Подольского пехотных и Павлоградского гусарского полков, был расстроен. Багратион послал Жеркова к генералу левого фланга с приказанием немедленно отступать. | The attack of the Sixth Chasseurs secured the retreat of our right flank. In the center Tushin’s forgotten battery, which had managed to set fire to the Schon Grabern village, delayed the French advance. The French were putting out the fire which the wind was spreading, and thus gave us time to retreat. The retirement of the center to the other side of the dip in the ground at the rear was hurried and noisy, but the different companies did not get mixed. But our left – which consisted of the Azov and Podolsk infantry and the Pavlograd hussars – was simultaneously attacked and outflanked by superior French forces under Lannes and was thrown into confusion. Bagration had sent Zherkov to the general commanding that left flank with orders to retreat immediately. |
| Жерков, бойко, не отнимая руки от фуражки, тронул лошадь и поскакал. Но едва только он отъехал от Багратиона, как силы изменили ему. На него нашел непреодолимый страх, и он не мог ехать туда, где было опасно. | Zherkov, not removing his hand from his cap, turned his horse about and galloped off. But no sooner had he left Bagration than his courage failed him. He was seized by panic and could not go where it was dangerous. |
| Подъехав к войскам левого фланга, он поехал не впереди, где была стрельба, а стал отыскивать генерала и начальников там, где их не могло быть, и потому не передал приказания. | Having reached the left flank, instead of going to the front where the firing was, he began to look for the general and his staff where they could not possibly be, and so did not deliver the order. |
| Командование левым флангом принадлежало по старшинству полковому командиру того самого полка, который представлялся под Браунау Кутузову и в котором служил солдатом Долохов. Командование же крайнего левого фланга было предназначено командиру Павлоградского полка, где служил Ростов, вследствие чего произошло недоразумение. Оба начальника были сильно раздражены друг против друга, и в то самое время как на правом фланге давно уже шло дело и французы уже начали наступление, оба начальника были заняты переговорами, которые имели целью оскорбить друг друга. Полки же, как кавалерийский, так и пехотный, были весьма мало приготовлены к предстоящему делу. Люди полков, от солдата до генерала, не ждали сражения и спокойно занимались мирными делами: кормлением лошадей — в коннице, собиранием дров — в пехоте. | The command of the left flank belonged by seniority to the commander of the regiment Kutuzov had reviewed at Braunau and in which Dolokhov was serving as a private. But the command of the extreme left flank had been assigned to the commander of the Pavlograd regiment in which Rostov was serving, and a misunderstanding arose. The two commanders were much exasperated with one another and, long after the action had begun on the right flank and the French were already advancing, were engaged in discussion with the sole object of offending one another. But the regiments, both cavalry and infantry, were by no means ready for the impending action. From privates to general they were not expecting a battle and were engaged in peaceful occupations, the cavalry feeding the horses and the infantry collecting wood. |
| — Есть он, однако, старше моего в чином, — говорил немец, гусарский полковник, краснея и обращаясь к подъехавшему адъютанту, — то оставляй его делать, как он хочет. Я своих гусар не могу жертвовать. Трубач! Играй отступление! | “He higher iss dan I in rank,” said the German colonel of the hussars, flushing and addressing an adjutant who had ridden up, “so let him do what he vill, but I cannot sacrifice my hussars… Bugler, sount ze retreat!” |
| Но дело становилось к спеху. Канонада и стрельба, сливаясь, гремели справа и в центре, и французские капоты стрелков Ланна проходили уже плотину мельницы и выстраивались на этой стороне в двух ружейных выстрелах. Пехотный полковник вздрагивающею походкой подошел к лошади и, влезши на нее и сделавшись очень прямым и высоким, поехал к Павлоградскому командиру. Полковые командиры съехались с учтивыми поклонами и со скрываемою злобой в сердце. | But haste was becoming imperative. Cannon and musketry, mingling together, thundered on the right and in the center, while the capotes of Lannes’ sharpshooters were already seen crossing the milldam and forming up within twice the range of a musket shot. The general in command of the infantry went toward his horse with jerky steps, and having mounted drew himself up very straight and tall and rode to the Pavlograd commander. The commanders met with polite bows but with secret malevolence in their hearts. |
| — Опять-таки, полковник, — говорил генерал, — не могу я, однако, оставить половину людей в лесу. Я вас прошу, я вас прошу, — повторил он, — занять позицию и приготовиться к атаке. | “Once again, Colonel,” said the general, “I can’t leave half my men in the wood. I beg of you, I beg of you,” he repeated, “to occupy the position and prepare for an attack.” |
| — А вас прошу, не мешиваться не свое дело, — отвечал, горячась, полковник. — Коли бы вы был кавалерист… | “I peg of you yourself not to mix in vot is not your business!” suddenly replied the irate colonel. “If you vere in the cavalry…” |
| — Я не кавалерист, полковник, но я русский генерал, и ежели вам это неизвестно…— Очень известно, ваше превосходительство, — вдруг вскрикнул, трогая лошадь, полковник, и делаясь красно-багровым. — Не угодно ли пожаловать в цепи, и мы будете посмотрейть, что этот позиция никуда не годный. Я не хочу истребляйть своя полка для ваше удовольствий. | “I am not in the cavalry, Colonel, but I am a Russian general and if you are not aware of the fact…” “Quite avare, your excellency,” suddenly shouted the colonel, touching his horse and turning purple in the face. “Vill you be so goot to come to ze front and see dat zis position iss no goot? I don’t vish to destroy my men for your pleasure!” |
| — Вы забываетесь, полковник. Я не удовольствие свое соблюдаю и говорить этого не позволю. | “You forget yourself, Colonel. I am not considering my own pleasure and I won’t allow it to be said!” |
| Генерал, принимая приглашение полковника на турнир храбрости, выпрямив грудь и нахмурившись, поехал с ним вместе по направлению к цепи, как будто все их разногласие должно было решиться там, в цепи, под пулями. Они приехали в цепь, несколько пуль пролетело над ними, и они молча остановились. Смотреть в цепи нечего было, так как и с того места, на котором они прежде стояли, ясно было, что по кустам и оврагам кавалерии действовать невозможно и что французы обходят левое крыло. Генерал и полковник строго и значительно смотрели, как два петуха, готовящиеся к бою, друг на друга, напрасно выжидая признаков трусости. Оба выдержали экзамен. Так как говорить было нечего и ни тому, ни другому не хотелось подать повод другому сказать, что он первый выехал из-под пуль, они долго простояли бы там, взаимно испытывая храбрость, ежели бы в это время в лесу, почти сзади их, не послышались трескотня ружей и глухой сливающийся крик. Французы напали на солдат, находившихся в лесу с дровами. Гусарам уже нельзя было отступать вместе с пехотой. Они были отрезаны от пути отступления налево французскою цепью. Теперь, как ни неудобна была местность, необходимо было атаковать, чтобы проложить себе дорогу. | Taking the colonel’s outburst as a challenge to his courage, the general expanded his chest and rode, frowning, beside him to the front line, as if their differences would be settled there amongst the bullets. They reached the front, several bullets sped over them, and they halted in silence. There was nothing fresh to be seen from the line, for from where they had been before it had been evident that it was impossible for cavalry to act among the bushes and broken ground, as well as that the French were outflanking our left. The general and colonel looked sternly and significantly at one another like two fighting cocks preparing for battle, each vainly trying to detect signs of cowardice in the other. Both passed the examination successfully. As there was nothing to said, and neither wished to give occasion for it to be alleged that he had been the first to leave the range of fire, they would have remained there for a long time testing each other’s courage had it not been that just then they heard the rattle of musketry and a muffled shout almost behind them in the wood. The French had attacked the men collecting wood in the copse. It was no longer possible for the hussars to retreat with the infantry. They were cut off from the line of retreat on the left by the French. However inconvenient the position, it was now necessary to attack in order to cut away through for themselves. |
| Эскадрон, где служил Ростов, только что успевший сесть на лошадей, был остановлен лицом к неприятелю. Опять, как и на Энском мосту, между эскадроном и неприятелем никого не было, и между ними, разделяя их, лежала та же страшная черта неизвестности и страха, как бы черта, отделяющая живых от мертвых. Все люди чувствовали эту черту, и вопрос о том, перейдут ли, или нет и как перейдут они эту черту, волновал их. | The squadron in which Rostov was serving had scarcely time to mount before it was halted facing the enemy. Again, as at the Enns bridge, there was nothing between the squadron and the enemy, and again that terrible dividing line of uncertainty and fear – resembling the line separating the living from the dead – lay between them. All were conscious of this unseen line, and the question whether they would they would cross it or not, and how they would cross it, agitated them all. |
| Ко фронту подъехал полковник, сердито ответил что-то на вопросы офицеров и, как человек, отчаянно настаивающий на своем, отдал какое-то приказание. Никто ничего определенного не говорил, но по эскадрону пронеслась молва об атаке. Раздалась команда построения, потом визгнули сабли, вынутые из ножен. Но всё еще никто не двигался. Войска левого фланга, и пехота и гусары, чувствовали, что начальство само не знает, что делать, и нерешимость начальников сообщалась войскам. | The colonel rode to the front, angrily gave some reply to questions put to him by the officers, and, like a man desperately insisting on having his own way, gave an order. No one said anything definite, but the rumor of an attack spread through the squadron. The command to form up rang out and the sabers whizzed as they were drawn from their scabbards. Still no one moved. The troops of the left flank, infantry and hussars alike, felt that the commander did not himself know what to do, and this irresolution communicated itself to the men. |
| «Поскорее, поскорее бы», — думал Ростов, чувствуя, что наконец-то наступило время изведать наслаждение атаки, про которое он так много слышал от товарищей-гусаров. | “If only they would be quick!” thought Rostov, feeling that at last the time had come to experience the joy of an attack of which he had so often heard from his fellow hussars. |
| — С Богом, г’ебята, — прозвучал голос Денисова, — г’ысью, маг’ш! | “Fo’ward, with God, lads!” rang out Denisov’s voice. “At a twot fo’ward!” |
| В переднем ряду заколыхались крупы лошадей. Грачик потянул поводья и сам тронулся. | The horses’ croups began to sway in the front line. Rook pulled at the reins and started of his own accord. |
| Справа Ростов видел первые ряды своих гусар, а еще дальше впереди виднелась ему темная полоса, которую он не мог рассмотреть, но считал неприятелем. Выстрелы были слышны, но в отдалении. | Before him, on the right, Rostov saw the front lines of his hussars and still farther ahead a dark line which he could not see distinctly but took to be the enemy. Shots could be heard, but some way off. |
| — Прибавь рыси! — послышалась команда, и Ростов чувствовал, как поддает задом, перебивая в галоп, его Грачик. | “Faster!” came the word of command, and Rostov felt Rook’s flanks drooping as he broke into a gallop. |
| Он вперед угадывал его движения, и ему становилось все веселее и веселее. Он заметил одинокое дерево впереди. Это дерево сначала было впереди, на середине той черты, которая казалась столь страшною. А вот и перешли эту черту, и не только ничего страшного не было, но все веселее и оживленнее становилось. «Ох, как я рубану его», — думал Ростов, сжимая в руке эфес сабли. | Rostov anticipated his horse’s movements and became more and more elated. He had noticed a solitary tree ahead of him. This tree had been in the middle of the line that had seemed so terrible – and now he had crossed that line and not only was there nothing terrible, but everything was becoming more and more happy and animated. “Oh, how I will slash at him!” thought Rostov, gripping the hilt of his saber.
Akirill.com |
| — Ур-p-a-a-a!! — загудели голоса. | “Hur-a-a-a-ah!” came a roar of voices. |
| «Ну, попадись теперь кто бы ни был», — думал Ростов, вдавливая шпоры Грачику, и, перегоняя других, выпустил его во весь карьер. Впереди уже виден был неприятель. Вдруг, как широким веником, стегнуло что-то по эскадрону. Ростов поднял саблю, готовясь рубить, но в это время впереди скакавший солдат Никитенко отделился от него, и Ростов почувствовал, как во сне, что продолжает нестись с неестественною быстротой вперед и вместе с тем остается на месте. Сзади знакомый гусар Бандарчук наскакал на него и сердито посмотрел. Лошадь Бандарчука шарахнулась, и он обскакал мимо. | . “Let anyone come my way now,” thought Rostov driving his spurs into Rook and letting him go at a full gallop so that he outstripped the others. Ahead, the enemy was already visible. Suddenly something like a birch broom seemed to sweep over the squadron. Rostov raised his saber, ready to strike, but at that instant the trooper Nikitenko, who was galloping ahead, shot away from him, and Rostov felt as in a dream that he continued to be carried forward with unnatural speed but yet stayed on the same spot. From behind him Bondarchuk, an hussar he knew, jolted against him and lookede angrily at him. Bondarchuk’s horse swerved and galloped past. |
| «Что же это? я не подвигаюсь? — Я упал, я убит…» — в одно мгновение спросил и ответил Ростов. Он был уже один посреди поля. Вместо двигавшихся лошадей и гусарских спин он видел вокруг себя неподвижную землю и жнивье. Теплая кровь была под ним. «Нет, я ранен, и лошадь убита». Грачик поднялся было на передние ноги, но упал, придавив седоку ногу. Из головы лошади текла кровь. Лошадь билась и не могла встать. Ростов хотел подняться и упал тоже: ташка зацепилась за седло. Где были наши, где были французы — он не знал. Никого не было кругом.Высвободив ногу, он поднялся. «Где, с какой стороны была теперь та черта, которая так резко отделяла два войска?» — спрашивал он себя и не мог ответить. «Уже не дурное ли что-нибудь случилось со мной? Бывают ли такие случаи, и что надо делать в таких случаях?» — спросил он сам себя, вставая; и в это время почувствовал, что что-то лишнее висит на его левой онемевшей руке. Кисть ее была как чужая. Он оглядывал руку, тщетно отыскивая на ней кровь. «Ну, вот и люди, — подумал он радостно, увидав несколько человек, бежавших к нему. — Они мне помогут!» Впереди этих людей бежал один в странном кивереe и в синей шинели, черный, загорелый, с горбатым носом. Еще два и еще много бежало сзади. Один из них проговорил что-то странное, нерусское. Между задними такими же людьми, в таких же киверах, стоял один русский гусар. Его держали за руки; позади его держали его лошадь. | “How is it I am not moving? I have fallen, I am killed!” Rostov asked and answered at the same instant. He was alone in the middle of a field. Instead of the moving horses and hussars’ backs, he saw nothing before him but the motionless earth and the stubble around him. There was warm blood under his arm. “No, I am wounded and the horse is killed.” Rook tried to rise on his forelegs but fell back, pinning his rider’s leg. Blood was flowing from his head; he struggled but could not rise. Rostov also tried to rise but fell back, his sabretache having become entangled in the saddle. Where our men were, and where the French, he did not know. There was no one near. Having disentangled his leg, he rose. “Where, on which side, was now the line that had so sharply divided the two armies?” he asked himself and could not answer. “Can something bad have happened to me?” he wondered as he got up: and at that moment he felt that something superfluous was hanging on his benumbed left arm. The wrist felt as if it were not his. He examined his hand carefully, vainly trying to find blood on it. “Ah, here are people coming,” he thought joyfully, seeing some men running toward him. “They will help me!” In front came a man wearing a strange shako and a blue cloak, swarthy, sunburned, and with a hooked nose. Then came two more, and many more running behind. One of them said something strange, not in Russian. In among the hindmost of these men wearing similar shakos was a Russian hussar. He was being held by the arms and his horse was being led behind him. |
| «Верно, наш пленный… Да. Неужели и меня возьмут? Что это за люди? — все думал Ростов, не веря своим глазам. — Неужели французы?» Он смотрел на приближавшихся французов, и, несмотря на то, что за секунду скакал только затем, чтобы настигнуть этих французов и изрубить их, близость их казалась ему теперь так ужасна, что он не верил своим глазам. «Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?» Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно. «А может — и убить!» Он более десяти секунд стоял, не двигаясь с места и не понимая своего положения. Передний француз с горбатым носом подбежал так близко, что уже видно было выражение его лица. И разгоряченная, чуждая физиономия этого человека, который со штыком наперевес, сдерживая дыханье, легко подбегал к нему, испугала Ростова. Он схватил пистолет и, вместо того чтобы стрелять из него, бросил им в француза и побежал к кустам что было силы. Не с тем чувством сомнения и борьбы, с каким он ходил на Энский мост, бежал он, а с чувством зайца, убегающего от собак. Одно нераздельное чувство страха за свою молодую, счастливую жизнь владело всем его существом. Быстро перепрыгивая через межи, с тою стремительностью, с которою он бегал, играя в горелки, он летел по полю, изредка оборачивая свое бледное, доброе, молодое лицо, и холод ужаса пробегал по его спине. «Нет, лучше не смотреть», — подумал он, но, подбежав к кустам, оглянулся еще раз. Французы отстали, и даже в ту минуту, как он оглянулся, передний только что переменил рысь на шаг и, обернувшись, что-то сильно кричал заднему товарищу. Ростов остановился. «Что-нибудь не так, — подумал он, — не может быть, чтоб они хотели убить меня». А между тем левая рука его была так тяжела, как будто двухпудовая гиря была привешена к ней. Он не мог бежать дальше. Француз остановился тоже и прицелился. Ростов зажмурился и нагнулся. Одна, другая пуля пролетели, жужжа, мимо него. Он собрал последние силы, взял левую руку в правую и побежал до кустов. В кустах были русские стрелки. | “It must be one of ours, a prisoner. Yes. Can it be that they will take me too? Who are these men?” thought Rostov, scarcely believing his eyes. “Can they be French?” He looked at the approaching Frenchmen, and though but a moment before he had been galloping to get at them and hack them to pieces, their proximity now seemed so awful that he could not believe his eyes. “Who are they? Why are they running? Can they be coming at me? And why? To kill me? Me whom everyone is so fond of?” He remembered his mother’s love for him, and his family’s, and his friends’, and the enemy’s intention to kill him seemed impossible. “But perhaps they may do it!” For more than ten seconds he stood not moving from the spot or realizing the situation. The foremost Frenchman, the one with the hooked nose, was already so close that the expression of his face could be seen. And the excited, alien face of that man, his bayonet hanging down, holding his breath, and running so lightly, frightened Rostov. He seized his pistol and, instead of firing it, flung it at the Frenchman and ran with all his might toward the bushes. He did not now run with the feeling of doubt and conflict with which he had trodden the Enns bridge, but with the feeling of a hare fleeing from the hounds. One single sentiment, that of fear for his young and happy life, possessed his whole being. Rapidly leaping the furrows, he fled across the field with the impetuosity he used to show at catchplay, now and then turning his good-natured, pale, young face to look back. A shudder of terror went through him: “No, better not look,” he thought, but having reached the bushes he glanced round once more. The French had fallen behind, and just as he looked round the first man changed his run to a walk and, turning, shouted something loudly to a comrade farther back. Rostov paused. “No, there’s some mistake,” thought he. “They can’t have wanted to kill me.” But at the same time, his left arm felt as heavy as if a seventy-pound weight were tied to it. He could run no more. The Frenchman also stopped and took aim. Rostov closed his eyes and stooped down. One bullet and then another whistled past him. He mustered his last remaining strength, took hold of his left hand with his right, and reached the bushes. Behind these were some Russian sharpshooters. |
| XX | CHAPTER XX |
| Пехотные полки, застигнутые врасплох, в лесу, выбегали из леса, и роты, смешиваясь с другими ротами, уходили беспорядочными толпами. Один солдат в испуге проговорил страшное на войне и бессмысленное слово: «Отрезали!», и слово вместе с чувством страха сообщилось всей массе. | The infantry regiments that had been caught unawares in the outskirts of the wood ran out of it, the different companies getting mixed, and retreated as a disorderly crowd. One soldier, in his fear, uttered the senseless cry, “Cut off!” that is so terrible in battle, and that word infected the whole crowd with a feeling of panic. |
| — Обошли! Отрезали! Пропали! — кричали голоса бегущих. | “Surrounded! Cut off? We’re lost!” shouted the fugitives. |
| Полковой командир, в ту самую минуту, как он услыхал стрельбу и крик сзади, понял, что случилось что-нибудь ужасное с его полком, и мысль, что он, примерный, много лет служивший, ни в чем не виноватый офицер, мог быть виновен перед начальством в оплошности или нераспорядительности, так поразила его, что в ту же минуту, забыв и непокорного кавалериста-полковника, и свою генеральскую важность, а главное — совершенно забыв про опасность и чувство самосохранения, он, ухватившись за луку седла и шпоря лошадь, поскакал к полку под градом обсыпа́вших, но счастливо миновавших его пуль. Он желал одного: узнать, в чем дело, и помочь и исправить во что бы то ни стало ошибку, ежели она была с его стороны, и не быть виновным ему, двадцать два года служившему, ни в чем не замеченному примерному офицеру. | The moment he heard the firing and the cry from behind, the general realized that something dreadful had happened to his regiment, and the thought that he, an exemplary officer of many years’ service who had never been to blame, might be held responsible at headquarters for negligence or inefficiency so staggered him that, forgetting the recalcitrant cavalry colonel, his own dignity as a general, and above all quite forgetting the danger and all regard for self-preservation, he clutched the crupper of his saddle and, spurring his horse, galloped to the regiment under a hail of bullets which fell around, but fortunately missed him. His one desire was to know what was happening and at any cost correct, or remedy, the mistake if he had made one, so that he, an exemplary officer of twenty-two years’ service, who had never been censured, should not be held to blame. |
| Счастливо проскакав между французами, он подскакал к полю за лесом, чрез который бежали наши и, не слушаясь команды, спускались под гору. Наступила та минута нравственного колебания, которая решает участь сражений: послушают эти расстроенные толпы солдат голоса своего командира или, оглянувшись на него, побегут дальше. Несмотря на отчаянный крик прежде столь грозного для солдат голоса полкового командира, несмотря на разъяренное, багровое, на себя не похожее лицо полкового командира и маханье шпагой, солдаты все бежали, разговаривали, стреляли в воздух и не слушали команды. Нравственное колебание, решающее участь сражений, очевидно, разрешалось в пользу страха. | Having galloped safely through the French, he reached a field behind the copse across which our men, regardless of orders, were running and descending the valley. That moment of moral hesitation which decides the fate of battles had arrived. Would this disorderly crowd of soldiers attend to the voice of their commander, or would they, disregarding him, continue their flight? Despite his desperate shouts that used to seem so terrible to the soldiers, despite his furious purple countenance distorted out of all likeness to his former self, and the flourishing of his saber, the soldiers all continued to run, talking, firing into the air, and disobeying orders. The moral hesitation which decided the fate of battles was evidently culminating in a panic. |
| Генерал закашлялся от крика и порохового дыма и остановился в отчаянии. Все казалось потеряно, но в эту минуту французы, наступавшие на наших, вдруг, без видимой причины, побежали назад, скрылись из опушки леса, и в лесу показались русские стрелки. Это была рота Тимохина, которая одна в лесу удержалась в порядке и, засев в канаву у леса, неожиданно атаковала французов. Тимохин с таким отчаянным криком бросился на французов и с такою безумною и пьяною решительностью, с одною шпажкой, набежал на неприятеля, что французы, не успев опомниться, побросали оружие и побежали. Долохов, бежавший рядом с Тимохиным, в упор убил одного француза и первый взял за воротник сдавшегося офицера. Бегущие возвратились, батальоны собрались, и французы, разделившие было на две части войска левого фланга, на мгновение были оттеснены. Резервные части успели соединиться, и беглецы остановились. Полковой командир стоял с майором Экономовым у моста, пропуская мимо себя отступающие роты, когда к нему подошел солдат, взял его за стремя и почти прислонился к нему. На солдате была синеватая, фабричного сукна шинель, ранца и кивера не было, голова была повязана, и через плечо была надета французская зарядная сумка. Он в руках держал офицерскую шпагу. Солдат был бледен, голубые глаза его нагло смотрели в лицо полковому командиру, а рот улыбался. Несмотря на то, что полковой командир был занят отданием приказания майору Экономову, он не мог не обратить внимания на этого солдата. | The general had a fit of coughing as a result of shouting and of the powder smoke and stopped in despair. Everything seemed lost. But at that moment the French who were attacking, suddenly and without any apparent reason, ran back and disappeared from the outskirts, and Russian sharpshooters showed themselves in the copse. It was Timokhin’s company, which alone had maintained its order in the wood and, having lain in ambush in a ditch, now attacked the French unexpectedly. Timokhin, armed only with a sword, had rushed at the enemy with such a desperate cry and such mad, drunken determination that, taken by surprise, the French had thrown down their muskets and run. Dolokhov, running beside Timokhin, killed a Frenchman at close quarters and was the first to seize the surrendering French officer by his collar. Our fugitives returned, the battalions re-formed, and the French who had nearly cut our left flank in half were for the moment repulsed. Our reserve units were able to join up, and the fight was at an end. The regimental commander and Major Ekonomov had stopped beside a bridge, letting the retreating companies pass by them, when a soldier came up and took hold of the commander’s stirrup, almost leaning against him. The man was wearing a bluish coat of broadcloth, he had no knapsack or cap, his head was bandaged, and over his shoulder a French munition pouch was slung. He had an officer’s sword in his hand. The soldier was pale, his blue eyes looked impudently into the commander’s face, and his lips were smiling. Though the commander was occupied in giving instructions to Major Ekonomov, he could not help taking notice of the soldier. |
| — Ваше превосходительство, вот два трофея, — сказал Долохов, указывая на французскую шпагу и сумку. — Мною взят в плен офицер. Я остановил роту. — Долохов тяжело дышал от усталости; он говорил с остановками. — Вся рота может свидетельствовать. Прошу запомнить, ваше превосходительство! | “Your excellency, here are two trophies,” said Dolokhov, pointing to the French sword and pouch. “I have taken an officer prisoner. I stopped the company.” Dolokhov breathed heavily from weariness and spoke in abrupt sentences. “The whole company can bear witness. I beg you will remember this, your excellency!” |
| — Хорошо, хорошо, — сказал полковой командир и обратился к майору Экономову. | “All right, all right,” replied the commander, and turned to Major Ekonomov. |
| Но Долохов не отошел; он развязал платок, дернул его и показал запекшуюся в волосах кровь. | But Dolokhov did not go away; he untied the handkerchief around his head, pulled it off, and showed the blood congealed on his hair. |
| — Рана штыком, я остался во фронте. Попомните, ваше превосходительство. | “A bayonet wound. I remained at the front. Remember, your excellency!” |
| Про батарею Тушина было забыто, и только в самом конце дела, продолжая слышать канонаду в центре, князь Багратион послал туда дежурного штаб-офицера и потом князя Андрея, чтобы велеть батарее отступать как можно скорее. Прикрытие, стоявшее подле пушек Тушина, ушло по чьему-то приказанию в середине дела; но батарея продолжала стрелять и не была взята французами только потому, что неприятель не мог предполагать дерзости стрельбы четырех никем не защищенных пушек. Напротив, по энергичному действию этой батареи он предполагал, что здесь, в центре, сосредоточены главные силы русских, и два раза пытался атаковать этот пункт, и оба раза был прогоняем картечными выстрелами одиноко стоявших на этом возвышении четырех пушек. | Tushin’s battery had been forgotten and only at the very end of the action did Prince Bagration, still hearing the cannonade in the center, send his orderly staff officer, and later Prince Andrew also, to order the battery to retire as quickly as possible. When the supports attached to Tushin’s battery had been moved away in the middle of the action by someone’s order, the battery had continued firing and was only not captured by the French because the enemy could not surmise that anyone could have the effrontery to continue firing from four quite undefended guns. On the contrary, the energetic action of that battery led the French to suppose that here – in the center – the main Russian forces were concentrated. Twice they had attempted to attack this point, but on each occasion had been driven back by grapeshot from the four isolated guns on the hillock. |
| Скоро после отъезда князя Багратиона Тушину удалось зажечь Шенграбен.— Вишь, засумятились! Горит! Вишь, дым-то! Ловко! Важно! Дым-то, дым-то! — заговорила прислуга, оживляясь. | Soon after Prince Bagration had left him, Tushin had succeeded in setting fire to Schon Grabern. “Look at them scurrying! It’s burning! Just see the smoke! Fine! Grand! Look at the smoke, the smoke!” exclaimed the artillerymen, brightening up. |
| Все орудия без приказания били в направлении пожара. Как будто подгоняя, подкрикивали солдаты к каждому выстрелу. «Ловко! Вот так-та́к! Ишь ты… Важно!» Пожар, разносимый ветром, быстро распространялся. Французские колонны, выступившие за деревню, ушли назад, но, как бы в наказание за эту неудачу, неприятель выставил правее деревни десять орудий и стал бить из них по Тушину. | All the guns, without waiting for orders, were being fired in the direction of the conflagration. As if urging each other on, the soldiers cried at each shot: “Fine! That’s good! Look at it… Grand!” The fire, fanned by the breeze, was rapidly spreading. The French columns that had advanced beyond the village went back; but as though in revenge for this failure, the enemy placed ten guns to the right of the village and began firing them at Tushin’s battery. |
| Из-за детской радости, возбужденной пожаром, и азарта удачной стрельбы по французам наши артиллеристы заметили эту батарею только тогда, когда два ядра и вслед за ними еще четыре ударили между орудиями и одно повалило двух лошадей, а другое оторвало ногу ящичному вожатому. Оживление, раз установившееся, однако, не ослабело, а только переменило настроение. Лошади были заменены другими из запасного лафета, раненые убраны, и четыре орудия повернуты против десятипушечной батареи. Офицер, товарищ Тушина, был убит в начале дела, и в продолжение часа из сорока человек прислуги выбыли семнадцать, но артиллеристы всё так же были веселы и оживлены. Два раза они замечали, что внизу, близко от них, показывались французы, и тогда они били по ним картечью. | In their childlike glee, aroused by the fire and their luck in successfully cannonading the French, our artillerymen only noticed this battery when two balls, and then four more, fell among our guns, one knocking over two horses and another tearing off a munition-wagon driver’s leg. Their spirits once roused were, however, not diminished, but only changed character. The horses were replaced by others from a reserve gun carriage, the wounded were carried away, and the four guns were turned against the ten-gun battery. Tushin’s companion officer had been killed at the beginning of the engagement and within an hour seventeen of the forty men of the guns’ crews had been disabled, but the artillerymen were still as merry and lively as ever. Twice they noticed the French appearing below them, and then they fired grapeshot at them. |
| Маленький человек, с слабыми, неловкими движениями, требовал себе беспрестанно у денщика еще трубочку за это, как он говорил, и, рассыпая из нее огонь, выбегал вперед и из-под маленькой ручки смотрел на французов. | Little Tushin, moving feebly and awkwardly, kept telling his orderly to “refill my pipe for that one!” and then, scattering sparks from it, ran forward shading his eyes with his small hand to look at the French. |
| — Круши, ребята! — приговаривал он и сам подхватывал орудия за колеса и вывинчивал винты. | “Smack at ’em, lads!” he kept saying, seizing the guns by the wheels and working the screws himself. |
| В дыму, оглушаемый беспрерывными выстрелами, заставлявшими его каждый раз вздрагивать, Тушин, не выпуская своей носогрелки, бегал от одного орудия к другому, то прицеливаясь, то считая заряды, то распоряжаясь переменой и перепряжкой убитых и раненых лошадей, и покрикивал своим слабым, тоненьким, нерешительным голоском. Лицо его все более и более оживлялось. Только когда убивали или ранили людей, он морщился и, отворачиваясь от убитого, сердито кричал на людей, как всегда мешкавших поднять раненого или тело. Солдаты, большею частью красивые молодцы (как и всегда в батарейной роте, на две головы выше своего офицера и вдвое шире его), все, как дети в затруднительном положении, смотрели на своего командира, и то выражение, которое было на его лице, неизменно отражалось на их лицах. | Amid the smoke, deafened by the incessant reports which always made him jump, Tushin not taking his pipe from his mouth ran from gun to gun, now aiming, now counting the charges, now giving orders about replacing dead or wounded horses and harnessing fresh ones, and shouting in his feeble voice, so high pitched and irresolute. His face grew more and more animated. Only when a man was killed or wounded did he frown and turn away from the sight, shouting angrily at the men who, as is always the case, hesitated about lifting the injured or dead. The soldiers, for the most part handsome fellows and, as is always the case in an artillery company, a head and shoulders taller and twice as broad as their officer – all looked at their commander like children in an embarrassing situation, and the expression on his face was invariably reflected on theirs. |
| Вследствие этого страшного гула, шума, потребности внимания и деятельности, Тушин не испытывал ни малейшего неприятного чувства страха, и мысль, что его могут убить или больно ранить, не приходила ему в голову. Напротив, ему становилось все веселее и веселее. Ему казалось, что уже очень давно, едва ли не вчера, была та минута, когда он увидел неприятеля и сделал первый выстрел, и что клочок поля, на котором он стоял, был ему давно знакомым, родственным местом. Несмотря на то, что он все помнил, все соображал, все делал, что мог делать самый лучший офицер в его положении, он находился в состоянии, похожем на лихорадочный бред или на состояние пьяного человека. | Owing to the terrible uproar and the necessity for concentration and activity, Tushin did not experience the slightest unpleasant sense of fear, and the thought that he might be killed or badly wounded never occurred to him. On the contrary, he became more and more elated. It seemed to him that it was a very long time ago, almost a day, since he had first seen the enemy and fired the first shot, and that the corner of the field he stood on was well-known and familiar ground. Though he thought of everything, considered everything, and did everything the best of officers could do in his position, he was in a state akin to feverish delirium or drunkenness. |
| Из-за оглушающих со всех сторон звуков своих орудий, из-за свиста и ударов снарядов неприятеля, из-за вида вспотевшей, раскрасневшейся, торопящейся около орудий прислуги, из-за вида крови людей и лошадей, из-за вида дымков неприятеля на той стороне (после которых всякий раз прилетало ядро и било в землю, в человека, в орудие или в лошадь), — из-за вида этих предметов у него в голове установился свой фантастический мир, который составлял его наслаждение в эту минуту. Неприятельские пушки в его воображении были не пушки, а трубки, из которых редкими клубами выпускал дым невидимый курильщик. | From the deafening sounds of his own guns around him, the whistle and thud of the enemy’s cannon balls, from the flushed and perspiring faces of the crew bustling round the guns, from the sight of the blood of men and horses, from the little puffs of smoke on the enemy’s side (always followed by a ball flying past and striking the earth, a man, a gun, a horse), from the sight of all these things a fantastic world of his own had taken possession of his brain and at that moment afforded him pleasure. The enemy’s guns were in his fancy not guns but pipes from which occasional puffs were blown by an invisible smoker. |
| — Вишь, пыхнул огонь, — проговорил Тушин шепотом про себя, в то время как с горы выскакивал клуб дыма и влево полосой относился ветром, — теперь мячик жди — отсылать назад. | “There… he’s puffing again,” muttered Tushin to himself, as a small cloud rose from the hill and was borne in a streak to the left by the wind. “Now look out for the ball… we’ll throw it back.” |
| — Что прикажете, ваше благородие? — спросил фейерверкер, близко стоявший около него и слышавший, что он бормотал что-то. | “What do you want, your honor?” asked an artilleryman, standing close by, who heard him muttering. |
| — Ничего, гранату… — отвечал он. | “Nothing… only a shell…” he answered. |
| «Ну-ка, наша Матвевна», — говорил он про себя. Матвевной представлялась в его воображении большая крайняя старинного литья пушка. Муравьями представлялись ему французы около своих орудий. Красавец и пьяница первый нумер второго орудия в его мире был дядя; Тушин чаще других смотрел на него и радовался на каждое его движение. Звук то замиравшей, то опять усиливавшейся ружейной перестрелки под горою представлялся ему чьим-то дыханием. Он прислушивался к затиханью и разгоранью этих звуков. | “Come along, our Matvevna!” he said to himself. “Matvevna”* was the name his fancy gave to the farthest gun of the battery, which was large and of an old pattern. The French swarming round their guns seemed to him like ants. In that world, the handsome drunkard Number One of the second gun’s crew was “uncle”; Tushin looked at him more often than at anyone else and took delight in his every movement. The sound of musketry at the foot of the hill, now diminishing, now increasing, seemed like someone’s breathing. He listened intently to the ebb and flow of these sounds. |
| *Daughter of Matthew. | |
| «Ишь задышала опять, задышала», — говорил он про себя. | “Ah! Breathing again, breathing!” he muttered to himself. |
| Сам он представлялся себе огромного роста, мощным мужчиной, который обеими руками швыряет французам ядра. | He imagined himself as an enormously tall, powerful man who was throwing cannon balls at the French with both hands. |
| — Ну, Матвевна, матушка, не выдавай! — говорил он, отходя от орудия, как над его головой раздался чуждый, незнакомый голос: | “Now then, Matvevna, dear old lady, don’t let me down!” he was saying as he moved from the gun, when a strange, unfamiliar voice called above his head: |
| — Капитан Тушин! Капитан! | “Captain Tushin! Captain!” |
| Тушин испуганно оглянулся. Это был тот штаб-офицер, который выгнал его из Грунта. Он запыхавшимся голосом кричал ему: | Tushin turned round in dismay. It was the staff officer who had turned him out of the booth at Grunth. He was shouting in a gasping voice: |
| — Что вы, с ума сошли? Вам два раза приказано отступать, а вы… | “Are you mad? You have twice been ordered to retreat, and you…” |
| «Ну, за что они меня?..» — думал про себя Тушин, со страхом глядя на начальника.— Я… ничего, — проговорил он, приставляя два пальца к козырьку. — Я… | “Why are they down on me?” thought Tushin, looking in alarm at his superior. “I… don’t…” he muttered, holding up two fingers to his cap. “I…” |
| Но полковник не договорил всего, что хотел. Близко пролетевшее ядро заставило его, нырнув, согнуться на лошади. Он замолк и только что хотел сказать еще что-то, как еще ядро остановило его. Он поворотил лошадь и поскакал прочь. | But the staff officer did not finish what he wanted to say. A cannon ball, flying close to him, caused him to duck and bend over his horse. He paused, and just as he was about to say something more, another ball stopped him. He turned his horse and galloped off. |
| — Отступать! Все отступать! — прокричал он издалека. | “Retire! All to retire!” he shouted from a distance. |
| Солдаты засмеялись. Через минуту приехал адъютант с тем же приказанием. | The soldiers laughed. A moment later, an adjutant arrived with the same order. |
| Это был князь Андрей. Первое, что он увидел, выезжая на то пространство, которое занимали пушки Тушина, была отпряженная лошадь, с перебитою ногой, которая ржала около запряженных лошадей. Из ноги ее, как из ключа, лилась кровь. Между передками лежало несколько убитых. Одно ядро за другим пролетало над ним, в то время как он подъезжал, и он почувствовал, как нервическая дрожь пробежала по его спине. Но одна мысль о том, что он боится, снова подняла его. «Я не могу бояться», — подумал он и медленно слез с лошади между орудиями. Он передал приказание и не уехал с батареи. Он решил, что при себе снимет орудия с позиции и отведет их. Вместе с Тушиным, шагая через тела и под страшным огнем французов, он занялся уборкой орудия. | It was Prince Andrew. The first thing he saw on riding up to the space where Tushin’s guns were stationed was an unharnessed horse with a broken leg, that lay screaming piteously beside the harnessed horses. Blood was gushing from its leg as from a spring. Among the limbers lay several dead men. One ball after another passed over as he approached and he felt a nervous shudder run down his spine. But the mere thought of being afraid roused him again. “I cannot be afraid,” thought he, and dismounted slowly among the guns. He delivered the order and did not leave the battery. He decided to have the guns removed from their positions and withdrawn in his presence. Together with Tushin, stepping across the bodies and under a terrible fire from the French, he attended to the removal of the guns. |
| — А то приезжало сейчас начальство, так скорее дра́ло, — сказал фейерверкер князю Андрею, — не так, как ваше благородие. | “A staff officer was here a minute ago, but skipped off,” said an artilleryman to Prince Andrew. “Not like your honor!” |
| Князь Андрей ничего не говорил с Тушиным. Они оба были так заняты, что, казалось, и не видали друг друга. Когда, надев уцелевшие из четырех два орудия на передки, они двинулись под гору (одна разбитая пушка и единорог были оставлены), князь Андрей подъехал к Тушину. | Prince Andrew said nothing to Tushin. They were both so busy as to seem not to notice one another. When having limbered up the only two cannon that remained uninjured out of the four, they began moving down the hill (one shattered gun and one unicorn were left behind), Prince Andrew rode up to Tushin. |
| — Ну, до свидания, — сказал князь Андрей, протягивая руку Тушину. | “Well, till we meet again…” he said, holding out his hand to Tushin. |
| — До свидания, голубчик, — сказал Тушин, — милая душа! прощайте, голубчик, — сказал Тушин со слезами, которые неизвестно почему вдруг выступили ему на глаза. | “Good-by, my dear fellow,” said Tushin. “Dear soul! Good-by, my dear fellow!” and for some unknown reason tears suddenly filled his eyes. |
| XXI | CHAPTER XXI |
| Ветер стих, черные тучи низко нависли над местом сражения, сливаясь на горизонте с пороховым дымом. Становилось темно, и тем яснее обозначалось в двух местах зарево пожаров. Канонада стала слабее, но трескотня ружей сзади и справа слышалась еще чаще и ближе. Как только Тушин с своими орудиями, объезжая и наезжая на раненых, вышел из-под огня и спустился в овраг, его встретило начальство и адъютанты, в числе которых были и штаб-офицер и Жерков, два раза посланный и ни разу не доехавший до батареи Тушина. Все они, перебивая один другого, отдавали и передавали приказания, как и куда идти, и делали ему упреки и замечания. Тушин ничем не распоряжался и молча, боясь говорить, потому что при каждом слове он готов был, сам не зная отчего, заплакать, ехал сзади на своей артиллерийской кляче. Хотя раненых велено было бросать, много из них тащилось за войсками и просилось на орудия. Тот самый молодцеватый пехотный офицер, который перед сражением выскочил из шалаша Тушина, был, с пулей в животе, положен на лафет Матвевны. Под горой бледный гусарский юнкер, одною рукой поддерживая другую, подошел к Тушину и попросился сесть. | The wind had fallen and black clouds, merging with the powder smoke, hung low over the field of battle on the horizon. It was growing dark and the glow of two conflagrations was the more conspicuous. The cannonade was dying down, but the rattle of musketry behind and on the right sounded oftener and nearer. As soon as Tushin with his guns, continually driving round or coming upon wounded men, was out of range of fire and had descended into the dip, he was met by some of the staff, among them the staff officer and Zherkov, who had been twice sent to Tushin’s battery but had never reached it. Interrupting one another, they all gave, and transmitted, orders as to how to proceed, reprimanding and reproaching him. Tushin gave no orders, and, silently – fearing to speak because at every word he felt ready to weep without knowing why – rode behind on his artillery nag. Though the orders were to abandon the wounded, many of them dragged themselves after troops and begged for seats on the gun carriages. The jaunty infantry officer who just before the battle had rushed out of Tushin’s wattle shed was laid, with a bullet in his stomach, on “Matvevna’s” carriage. At the foot of the hill, a pale hussar cadet, supporting one hand with the other, came up to Tushin and asked for a seat. |
| — Капитан, ради Бога, я контужен в руку, — сказал он робко. — Ради Бога, я не могу идти. Ради Бога! | “Captain, for God’s sake! I’ve hurt my arm,” he said timidly. “For God’s sake… I can’t walk. For God’s sake!” |
| Видно было, что юнкер этот уже не раз просился где-нибудь сесть и везде получал отказы. Он просил нерешительным и жалким голосом: | It was plain that this cadet had already repeatedly asked for a lift and been refused. He asked in a hesitating, piteous voice. |
| — Прикажите посадить, ради Бога. | “Tell them to give me a seat, for God’s sake!” |
| — Посадите, посадите, — сказал Тушин. — Подложи шинель, ты, дядя, — обратился он к своему любимому солдату. — А где офицер раненый? | “Give him a seat,” said Tushin. “Lay a cloak for him to sit on, lad,” he said, addressing his favorite soldier. “And where is the wounded officer?” |
| — Сложили, кончился, — ответил кто-то. | “He has been set down. He died,” replied someone. |
| — Посадите. Садитесь, милый, садитесь. Подстели шинель, Антонов. | “Help him up. Sit down, dear fellow, sit down! Spread out the cloak, Antonov.” |
| Юнкер был Ростов. Он держал одною рукой другую, был бледен, и нижняя челюсть тряслась от лихорадочной дрожи. Его посадили на Матвевну, на то самое орудие, с которого сложили мертвого офицера. На подложенной шинели была кровь, в которой запачкались рейтузы и руки Ростова. | The cadet was Rostov. With one hand he supported the other; he was pale and his jaw trembled, shivering feverishly. He was placed on “Matvevna,” the gun from which they had removed the dead officer. The cloak they spread under him was wet with blood which stained his breeches and arm. |
| — Что вы, ранены, голубчик? — сказал Тушин, подходя к орудию, на котором сидел Ростов. | “What, are you wounded, my lad?” said Tushin, approaching the gun on which Rostov sat. |
| — Нет, контужен. | “No, it’s a sprain.” |
| — Отчего же кровь-то на станине? — спросил Тушин. | “Then what is this blood on the gun carriage?” inquired Tushin. |
| — Это офицер, ваше благородие, окровенил, — отвечал солдат-артиллерист, обтирая кровь рукавом шинели и как будто извиняясь за нечистоту, в которой находилось орудие. | “It was the officer, your honor, stained it,” answered the artilleryman, wiping away the blood with his coat sleeve, as if apologizing for the state of his gun. |
| Насилу с помощью пехоты вывезли орудия в гору и, достигши деревни Гунтерсдорф, остановились. Стало уже так темно, что в десяти шагах нельзя было различить мундиров солдат, и перестрелка стала стихать. Вдруг близко с правой стороны послышались опять крики и пальба. От выстрелов уже блестело в темноте. Это была последняя атака французов, на которую отвечали солдаты, засевшие в домы деревни. Опять всё бросилось из деревни, но орудия Тушина не могли двинуться, и артиллеристы, Тушин и юнкер молча переглядывались, ожидая своей участи. Перестрелка стала стихать, и из боковой улицы высыпали оживленные говором солдаты. | It was all that they could do to get the guns up the rise aided by the infantry, and having reached the village of Gruntersdorf they halted. It had grown so dark that one could not distinguish the uniforms ten paces off, and the firing had begun to subside. Suddenly, near by on the right, shouting and firing were again heard. Flashes of shot gleamed in the darkness. This was the last French attack and was met by soldiers who had sheltered in the village houses. They all rushed out of the village again, but Tushin’s guns could not move, and the artillerymen, Tushin, and the cadet exchanged silent glances as they awaited their fate. The firing died down and soldiers, talking eagerly, streamed out of a side street. |
| — Цел, Петров? — спрашивал один. | “Not hurt, Petrov?” asked one. |
| — Задали, брат, жару. Теперь не сунутся, — говорил другой. | “We’ve given it ’em hot, mate! They won’t make another push now,” said another. |
| — Ничего не видать. Как они в своих-то зажарили? Не видать, темь, братцы. Нет ли напиться? | “You couldn’t see a thing. How they shot at their own fellows! Nothing could be seen. Pitch-dark, brother! Isn’t there something to drink?” |
| Французы последний раз были отбиты. И опять, в совершенном мраке, орудия Тушина, как рамой окруженные гудевшею пехотой, двинулись куда-то вперед.В темноте как будто текла невидимая мрачная река, все в одном направлении, гудя шепотом, говором и звуками копыт и колес. В общем гуле из-за всех других звуков яснее всех были стоны и голоса раненых во мраке ночи. Их стоны, казалось, наполняли собой весь этот мрак, окружавший войска. Их стоны и мрак этой ночи — это было одно и то же. Через несколько времени в движущейся толпе произошло волнение. Кто-то проехал со свитой на белой лошади и что-то сказал, проезжая. | The French had been repulsed for the last time. And again and again in the complete darkness Tushin’s guns moved forward, surrounded by the humming infantry as by a frame. In the darkness, it seemed as though a gloomy unseen river was flowing always in one direction, humming with whispers and talk and the sound of hoofs and wheels. Amid the general rumble, the groans and voices of the wounded were more distinctly heard than any other sound in the darkness of the night. The gloom that enveloped the army was filled with their groans, which seemed to melt into one with the darkness of the night. After a while the moving mass became agitated, someone rode past on a white horse followed by his suite, and said something in passing: |
| — Что сказал? Куда теперь? Стоять, что ль? Благодарил, что ли? — послышались жадные расспросы со всех сторон, и вся движущаяся масса стала напирать сама на себя (видно, передние остановились), и пронесся слух, что велено остановиться. Все остановились, как шли, на середине грязной дороги. | “What did he say? Where to, now? Halt, is it? Did he thank us?” came eager questions from all sides. The whole moving mass began pressing closer together and a report spread that they were ordered to halt: evidently those in front had halted. All remained where they were in the middle of the muddy road. |
| Засветились огни, и слышнее стал говор. Капитан Тушин, распорядившись по роте, послал одного из солдат отыскивать перевязочный пункт или лекаря для юнкера и сел у огня, разложенного на дороге солдатами. Ростов перетащился тоже к огню. Лихорадочная дрожь от боли, холода и сырости трясла все его тело. Сон непреодолимо клонил его, но он не мог заснуть от мучительной боли в нывшей и не находившей положения руке. Он то закрывал глаза, то взглядывал на огонь, казавшийся ему горячо-красным, то на сутуловатую слабую фигурку Тушина, по-турецки сидевшего подле него. Большие добрые и умные глаза Тушина с сочувствием и состраданием устремлялись на него. Он видел, что Тушин всею душой хотел и ничем не мог помочь ему. | Fires were lighted and the talk became more audible. Captain Tushin, having given orders to his company, sent a soldier to find a dressing station or a doctor for the cadet, and sat down by a bonfire the soldiers had kindled on the road. Rostov, too, dragged himself to the fire. From pain, cold, and damp, a feverish shivering shook his whole body. Drowsiness was irresistibly mastering him, but he kept awake kept awake by an excruciating pain in his arm, for which he could find no satisfactory position. He kept closing his eyes and then again looking at the fire, which seemed to him dazzlingly red, and at the feeble, round-shouldered figure of Tushin who was sitting cross-legged like a Turk beside him. Tushin’s large, kind, intelligent eyes were fixed with sympathy and commiseration on Rostov, who saw that Tushin with his whole heart wished to help him but could not. |
| Со всех сторон слышны были шаги и говор проходивших, проезжавших и кругом размещавшейся пехоты. Звуки голосов, шагов и переставляемых в грязи лошадиных копыт, ближний и дальний треск дров сливались в один колеблющийся гул. | From all sides were heard the footsteps and talk of the infantry, who were walking, driving past, and settling down all around. The sound of voices, the tramping feet, the horses’ hoofs moving in mud, the crackling of wood fires near and afar, merged into one tremulous rumble. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 