Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
ВОЙНА И МИР – Лев Толстой
| ВОЙНА И МИР – Лев Толстой | War and Peace, by Leo Tolstoy |
| < < < | > > > |
| Теперь уже не текла, как прежде, во мраке невидимая река, а будто после бури укладывалось и трепетало мрачное море. Ростов бессмысленно смотрел и слушал, что происходило перед ним и вокруг него. Пехотный солдат подошел к костру, присел на корточки, всунул руки в огонь и отвернул лицо. | It was no longer, as before, a dark, unseen river flowing through the gloom, but a dark sea swelling and gradually subsiding after a storm. Rostov looked at and listened listlessly to what passed before and around him. An infantryman came to the fire, squatted on his heels, held his hands to the blaze, and turned away his face. |
| — Ничего, ваше благородие? — сказал он, вопросительно обращаясь к Тушину. — Вот отбился от роты, ваше благородие; сам не знаю, где. Беда! | “You don’t mind your honor?” he asked Tushin. “I’ve lost my company, your honor. I don’t know where… such bad luck!” |
| Вместе с солдатом подошел к костру пехотный офицер с подвязанною щекой и, обращаясь к Тушину, просил приказать подвинуть крошечку орудия, чтобы провезти повозку. За ротным командиром набежали на костер два солдата. Они отчаянно ругались иe дрались, выдергивая друг у друга какой-то сапог. | With the soldier, an infantry officer with a bandaged cheek came up to the bonfire, and addressing Tushin asked him to have the guns moved a trifle to lete a wagon go past. After he had gone, two soldiers rushed to the campfire. They were quarreling and fighting desperately, each trying to snatch from the other a boot they were both holding on to. |
| — Как же, ты поднял! Ишь ловок! — кричал один хриплым голосом. | “You picked it up?… I dare say! You’re very smart!” one of them shouted hoarsely. |
| Потом подошел худой, бледныйe солдат с шеей, обвязанной окровавленною подверткой, и сердитым голосом требовал воды у артиллеристов. | Then a thin, pale soldier, his neck bandaged with a bloodstained leg band, came up and in angry tones asked the artillerymen for water. |
| — Что ж, умирать, что ли, как собаке? — говорил он. | “Must one die like a dog?” said he. |
| Тушин велел дать ему воды. Потом подбежал веселый солдат, прося огоньку в пехоту. | Tushin told them to give the man some water. Then a cheerful soldier ran up, begging a little fire for the infantry. |
| — Огоньку горяченького в пехоту! Счастливо оставаться, землячки, благодарим за огонек, мы назад с процентой отдадим, — говорил он, унося куда-то в темноту краснеющуюся головешку. | “A nice little hot torch for the infantry! Good luck to you, fellow countrymen. Thanks for the fire – we’ll return it with interest,” said he, carrying away into the darkness a glowing stick. |
| За этим солдатом четыре солдата, неся что-то тяжелое на шинели, прошли мимо костра. Один из них споткнулся. | Next came four soldiers, carrying something heavy on a cloak, and passed by the fire. One of them stumbled. |
| — Ишь черти, на дороге дрова положили, — проворчал он. | “Who the devil has put the logs on the road?” snarled he. |
| — Кончился, что ж его носить? — сказал один из них. | “He’s dead – why carry him?” said another. |
| — Ну вас. | “Shut up!” |
| И они скрылись во мраке с своею ношей. | And they disappeared into the darkness with with their load. |
| — Что? болит? — спросил Тушин шепотом у Ростова. | “Still aching?” Tushin asked Rostov in a whisper. |
| — Болит. | “Yes.” |
| — Ваше благородие, к генералу. Здесь в избе стоят, — сказал фейерверкер, подходя к Тушину. | “Your honor, you’re wanted by the general. He is in the hut here,” said a gunner, coming up to Tushin. |
| — Сейчас, голубчик. | “Coming, friend.” |
| Тушин встал и, застегивая шинель и оправляясь, отошел от костра… | Tushin rose and, buttoning his greatcoat and pulling it straight, walked away from the fire. |
| Недалеко от костра артиллеристов, в приготовленной для него избе, сидел князь Багратион за обедом, разговаривая с некоторыми начальниками частей, собравшимися у него. Тут был старичок с полузакрытыми глазами, жадно обгладывавший баранью кость, и двадцатидвухлетний безупречный генерал, раскрасневшийся от рюмки водки и обеда, и штаб-офицер с именным перстнем, и Жерков, беспокойно оглядывавший всех, и князь Андрей, бледный, с поджатыми губами и лихорадочно блестящими глазами. | Not far from the artillery campfire, in a hut that had been prepared for him, Prince Bagration sat at dinner, talking with some commanding officers who had gathered at his quarters. The little old man with the half-closed eyes was there greedily gnawing a mutton bone, and the general who had served blamelessly for twenty-two years, flushed by a glass of vodka and the dinner; and the staff officer with the signet ring, and Zherkov, uneasily glancing at them all, and Prince Andrew, pale, with compressed lips and feverishly glittering eyes. |
| В избе стояло прислоненное в углу взятое французское знамя, и аудитор с наивным лицом щупал ткань знамени и, недоумевая, покачивал головой, может быть, оттого, что его и в самом деле интересовал вид знамени, а может быть, и оттого, что ему тяжело было голодному смотреть на обед, за которым ему недостало прибора. В соседней избе находился взятый в плен драгунами французский полковник. Около него толпились, рассматривая его, наши офицеры. Князь Багратион благодарил отдельных начальников и расспрашивал о подробностях дела и о потерях. Полковой командир, представлявшийся под Браунау, докладывал князю, что, как только началось дело, он отступил из леса, собрал дроворубов и, пропустив их мимо себя, с двумя батальонами ударил в штыки и опрокинул французов. | In a corner of the hut stood a standard captured from the French, and the accountant with the naive face was feeling its texture, shaking his head in perplexity – perhaps because the banner really interested him, perhaps because it was hard for him, hungry as he was, to look on at a dinner where there was no place for him. In the next hut there was a French colonel who had been taken prisoner by our dragoons. Our officers were flocking in to look at him. Prince Bagration was thanking the individual commanders and inquiring into details of the action and our losses. The general whose regiment had been inspected at Braunau was informing the prince that as soon as the action began he had withdrawn from the wood, mustered the men who were woodcutting, and, allowing the French to pass him, had made a bayonet charge with two battalions and had broken up the French troops. |
| — Как я увидал, ваше сиятельство, что первый батальон расстроен, я стал на дороге и думаю: «Пропущу этих и встречу батальным огнем»; так и сделал. | “When I saw, your excellency, that their first battalion was disorganized, I stopped in the road and thought: ‘I’ll let them come on and will meet them with the fire of the whole battalion’ – and that’s what I did.” |
| Полковому командиру так хотелось сделать это, так он жалел, что не успел этого сделать, что ему казалось, что все это точно было. Да, может быть, и в самом деле было? Разве можно было разобрать в этой путанице, что было и чего не было? | The general had so wished to do this and was so sorry he had not managed to do it that it seemed to him as if it had really happened. Perhaps it might really have been so? Could one possibly make out amid all that confusion what did or did not happen? |
| — Причем, должен заметить, ваше сиятельство, — продолжал он, вспоминая о разговоре Долохова с Кутузовым и о последнем свидании своем с разжалованным, — что рядовой, разжалованный Долохов, на моих глазах взял в плен французского офицера и особенно отличился. | “By the way, your excellency, I should inform you,” he continued – remembering Dolokhov’s conversation with Kutuzov and his last interview with the gentleman-ranker – “that Private Dolokhov, who was reduced to the ranks, took a French officer prisoner in my presence and particularly distinguished himself.” |
| — Здесь-то я видел, ваше сиятельство, атаку павлоградцев, — беспокойно оглядываясь, вмешался Жерков, который вовсе не видал в этот день гусар, а только слышал о них от пехотного офицера. — Смяли два каре, ваше сиятельство.На слова Жеркова некоторые улыбнулись, как и всегда ожидая от него шутки; но, заметив, что то, что он говорил, клонилось тоже к славе нашего оружия и нынешнего дня, приняли серьезное выражение, хотя многие очень хорошо знали, что то, что говорил Жерков, была ложь, ни на чем не основанная. Князь Багратион обратился к старичку полковнику. | “I saw the Pavlograd hussars attack there, your excellency,” chimed in Zherkov, looking uneasily around. He had not seen the hussars all that day, but had heard about them from an infantry officer. “They broke up two squares, your excellency.” Several of those present smiled at Zherkov’s words, expecting one of his usual jokes, but noticing that what he was saying redounded to the glory of our arms and of the day’s work, they assumed a serious expression, though many of them knew that what he was saying was a lie devoid of any foundation. Prince Bagration turned to the old colonel: |
| — Благодарю всех, господа, все части действовали геройски: пехота, кавалерия и артиллерия. Каким образом в центре оставлены два орудия? — спросил он, ища кого-то глазами. (Князь Багратион не спрашивал про орудия левого фланга; он знал уже, что там в самом начале дела были брошены все пушки.) — Я вас, кажется, просил, — обратился он к дежурному штаб-офицеру. | “Gentlemen, I thank you all; all arms have behaved heroically: infantry, cavalry, and artillery. How was it that two guns were abandoned in the center?” he inquired, searching with his eyes for someone. (Prince Bagration did not ask about the guns on the left flank; he knew that all the guns there had been abandoned at the very beginning of the action.) “I think I sent you?” he added, turning to the staff officer on duty. |
| — Одно было подбито, — отвечал дежурный штаб-офицер, — а другое, я не могу понять; я сам там все время был и распоряжался и только что отъехал… Жарко было, правда, — прибавил он скромно. | “One was damaged,” answered the staff officer, “and the other I can’t understand. I was there all the time giving orders and had only just left…. It is true that it was hot there,” he added, modestly. |
| Кто-то сказал, что капитан Тушин стоит здесь у самой деревни и что за ним уже послано. | Someone mentioned that Captain Tushin was bivouacking close to the village and had already been sent for. |
| — Да вот вы были, — сказал князь Багратион, обращаясь к князю Андрею. | “Oh, but you were there?” said Prince Bagration, addressing Prince Andrew. |
| — Как же, мы вместе немного не съехались, — сказал дежурный штаф-офицер, приятно улыбаясь Болконскому. | “Of course, we only just missed one another,” said the staff officer, with a smile to Bolkonski. |
| — Я не имел удовольствия вас видеть, — холодно и отрывисто сказал князь Андрей. | “I had not the pleasure of seeing you,” said Prince Andrew, coldly and abruptly. |
| Все помолчали. На пороге показался Тушин, робко пробиравшийся из-за спин генералов. Обходя генералов в тесной избе, сконфуженный, как и всегда, при виде начальства, Тушин не рассмотрел древка знамени и споткнулся на него. Несколько голосов засмеялись. | All were silent. Tushin appeared at the threshold and made his way timidly from behind the backs of the generals. As he stepped past the generals in the crowded hut, feeling embarrassed as he always was by the sight of his superiors, he did not notice the staff of the banner and stumbled over it. Several of those present laughed. |
| — Каким образом орудие оставлено? — спросил Багратион, нахмурившись не столько на капитана, сколько на смеявшихся, в числе которых громче всех слышался голос Жеркова. | “How was it a gun was abandoned?” asked Bagration, frowning, not so much at the captain as at those who were laughing, among whom Zherkov laughed loudest. |
| Тушину теперь только, при виде грозного начальства, во всем ужасе представилась его вина и позор в том, что он, оставшись жив, потерял два орудия. Он так был взволнован, что до сей минуты не успел подумать об этом. Смех офицеров еще больше сбил его с толку. Он стоял перед Багратионом с дрожащею нижнею челюстью и едва проговорил: | Only now, when he was confronted by the stern authorities, did his guilt and the disgrace of having lost two guns and yet remaining alive present themselves to Tushin in all their horror. He had been so excited that he had not thought about it until that moment. The officers’ laughter confused him still more. He stood before Bagration with his lower jaw trembling and was hardly able to mutter: |
| — Не знаю… ваше сиятельство… людей не было, ваше сиятельство. | “I don’t know… your excellency… I had no men… your excellency.” |
| — Вы бы могли из прикрытия взять! | “You might have taken some from the covering troops.” |
| Что прикрытия не было, этого не сказал Тушин, хотя это была сущая правда. Он боялся подвести этим другого начальника и молча, остановившимися глазами, смотрел прямо в лицо Багратиону, как смотрит сбившийся ученик в глаза экзаменатору. | Tushin did not say that there were no covering troops, though that was perfectly true. He was afraid of getting some other officer into trouble, and silently fixed his eyes on Bagration as a schoolboy who has blundered looks at an examiner. |
| Молчание было довольно продолжительно. Князь Багратион, видимо, не желая быть строгим, не находился, что сказать; остальные не смели вмешаться в разговор. Князь Андрей исподлобья смотрел на Тушина, и пальцы его рук нервически двигались. | The silence lasted some time. Prince Bagration, apparently not wishing to be severe, found nothing to say; the others did not venture to intervene. Prince Andrew looked at Tushin from under his brows and his fingers twitched nervously. |
| — Ваше сиятельство, — прервал князь Андрей молчание своим резким голосом, — вы меня изволили послать к батарее капитана Тушина. Я был там и нашел две трети людей и лошадей перебитыми, два орудия исковерканными и прикрытия никакого.Князь Багратион и Тушин одинаково упорно смотрели теперь на сдержанно и взволнованно говорившего Болконского. | “Your excellency!” Prince Andrew broke the silence with his abrupt voice,” you were pleased to send me to Captain Tushin’s battery. I went there and found two thirds of the men and horses knocked out, two guns smashed, and no supports at all.” Prince Bagration and Tushin looked with equal intentness at Bolkonski, who spoke with suppressed agitation. |
| — И ежели, ваше сиятельство, позволите мне высказать свое мнение, — продолжал он, — то успехом дня мы обязаны более всего действию этой батареи и геройской стойкости капитана Тушина с его ротой, — сказал князь Андрей и, не ожидая ответа, тотчас же встал и отошел от стола. | “And, if your excellency will allow me to express my opinion,” he continued, “we owe today’s success chiefly to the action of that battery and the heroic endurance of Captain Tushin and his company,” and without awaiting a reply, Prince Andrew rose and left the table. |
| Князь Багратион посмотрел на Тушина и, видимо, не желая выказать недоверия к резкому суждению Болконского и вместе с тем чувствуя себя не в состоянии вполне верить ему, наклонил голову и сказал Тушину, что он может идти. Князь Андрей вышел за ним. | Prince Bagration looked at Tushin, evidently reluctant to show distrust in Bolkonski’s emphatic opinion yet not feeling able fully to credit it, bent his head, and told Tushin that he could go. Prince Andrew went out with him. |
| — Вот спасибо, выручил, голубчик, — сказал ему Тушин. | “Thank you; you saved me, my dear fellow!” said Tushin. |
| Князь Андрей оглянул Тушина и, ничего не сказав, отошел от него. Князю Андрею было грустно и тяжело. Все это было так странно, так непохоже на то, чего он надеялся. | Prince Andrew gave him a look, but said nothing and went away. He felt sad and depressed. It was all so strange, so unlike what he had hoped. |
| «Кто они? Зачем они? Что им нужно? И когда все это кончится?» — думал Ростов, глядя на переменявшиеся передe ним тени. Боль в руке становилась все мучительнее. Сон клонил непреодолимо, в глазах прыгали красные круги, и впечатление этих голосов и этих лиц и чувство одиночества сливались с чувством боли. Это они, эти солдаты, и раненые и нераненые, — это они-то и давили, и тяготили, и выворачивали жилы, и жгли мясо в его разломанной руке и плече. Чтоб избавиться от них, он закрыл глаза. | “Who are they? Why are they here? What do they want? And when will all this end?” thought Rostov, looking at the changing shadows before him. The pain in his arm became more and more intense. Irresistible drowsiness overpowered him, red rings danced before his eyes, and the impression of those voices and faces and a sense of loneliness merged with the physical pain. It was they, these soldiers – wounded and unwounded – it was they who were crushing, weighing down, and twisting the sinews and scorching the flesh of his sprained arm and shoulder. To rid himself of them he closed his eyes. |
| Он забылся на одну минуту, но в этот короткий промежуток забвения он видел во сне бесчисленное количество предметов: он видел свою мать и ее большую белую руку, видел худенькие плечи Сони, глаза и смех Наташи, и Денисова с его голосом и усами, и Телянина, и всю свою историю с Теляниным и Богданычем. Вся эта история была одно и то же, что этот солдат с резким голосом, и эта-то вся история и этот-то солдат так мучительно, неотступно держали, давили и все в одну сторону тянули его руку. Он пытался устраниться от них, но они не отпускали ни на волос, ни на секунду его плечо. Оно бы не болело, оно было бы здорово, ежели бы они не тянули его; но нельзя было избавиться от них. | For a moment he dozed, but in that short interval innumerable things appeared to him in a dream: his mother and her large white hand, Sonya’s thin little shoulders, Natasha’s eyes and laughter, Denisov with his voice and mustache, and Telyanin and all that affair with Telyanin and Bogdanich. That affair was the same thing as this soldier with the harsh voice, and it was that affair and this soldier that were so agonizingly, incessantly pulling and pressing his arm and always dragging it in one direction. He tried to get away from them, but they would not for an instant let his shoulder move a hair’s breadth. It would not ache – it would be well – if only they did not pull it, but it was immpossible to get rid of them. |
| Он открыл глаза и поглядел вверх. Черный полог ночи на аршин висел над светом углей. В этом свете летали порошинки падавшего снега. Тушин не возвращался, лекарь не приходил. Он был один, только какой-то солдатик сидел теперь голый по другую сторону огня и грел свое худое желтое тело. | He opened his eyes and looked up. The black canopy of night hung less than a yard above the glow of the charcoal. Flakes of falling snow were fluttering in that light. Tushin had not returned, the doctor had not come. He was alone now, except for a soldier who was sitting naked at the other side of the fire, warming his thin yellow body. |
| «Никому не нужен я! — думал Ростов. — Некому ни помочь, ни пожалеть. А был же и я когда-то дома, сильный, веселый, любимый». Он вздохнул и со вздохом невольно застонал. | “Nobody wants me!” thought Rostov. “There is no one to help me or pity me. Yet I was once at home, strong, happy, and loved.” He sighed and, doing so, groaned involuntarily. |
| — Ай болит что? — спросил солдатик, встряхивая свою рубаху над огнем, и, не дожидаясь ответа, крякнув, прибавил: — Мало ли за день народу попортили — страсть! | “Eh, is anything hurting you?” asked the soldier, shaking his shirt out over the fire, and not waiting for an answer he gave a grunt and added: “What a lot of men have been crippled today – frightful!” |
| Ростов не слушал солдата. Он смотрел на порхавшие над огнем снежинки и вспоминал русскую зиму с теплым, светлым домом, пушистою шубой, быстрыми санями, здоровым телом и со всею любовью и заботою семьи. «И зачем я пошел сюда!» — думал он. | Rostov did not listen to the soldier. He looked at the snowflakes fluttering above the fire and remembered a Russian winter at his warm, bright home, his fluffy fur coat, his quickly gliding sleigh, his healthy body, and all the affection and care of his family. “And why did I come here?” he wondered. |
| На другой день французы не возобновляли нападения, и остаток Багратионова отряда присоединился к армии Кутузова. | Next day the French army did not renew their attack, and the remnant of Bagration’s detachment was reunited to Kutuzov’s army. |
| ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ | PART THREE |
| I | CHAPTER I |
| Князь Василий не обдумывал своих планов, он еще менее думал сделать людям зло для того, чтобы приобрести выгоду. Он был только светский человек, успевший в свете и сделавший привычку из этого успеха. У него постоянно, смотря по обстоятельствам, по сближениям с людьми, составлялись различные планы и соображения, в которых он сам не отдавал себе хорошенько отчета, но которые составляли весь интерес его жизни. Не одни и не два таких плана и соображения бывало у него в ходу, а десятки, из которых одни только начинали представляться ему, другие достигались, третьи уничтожались. Он не говорил себе, например: «Вот этот человек теперь в силе, я должен приобрести его доверие и дружбу и через него устроить себе выдачу единовременного пособия», или он не говорил себе: «Вот Пьер богат, я должен заманить его жениться на дочери и занять нужные мне сорок тысяч»; но человек в силе встречался ему, и в ту же минуту инстинкт подсказывал ему, что этот человек может быть полезен, и князь Василий сближался с ним и при первой возможности, без приготовления, по инстинкту, льстил, делался фамильярен, говорил о том, о чем нужно было. | Prince Vasili was not a man who deliberately thought out his plans. Still less did he think of injuring anyone for his own advantage. He was merely a man of the world who had got on and to whom getting on had become a habit. Schemes and devices for which he never rightly accounted to himself, but which formed the whole interest of his life, were constantly shaping themselves in his mind, arising from the circumstances and persons he met. Of these plans he had not merely one or two in his head but dozens, some only beginning to form themselves, some approaching achievement, and some in course of disintegration. He did not, for instance, say to himself: “This man now has influence, I must gain his confidence and friendship and through him obtain a special grant.” Nor did he say to himself: “Pierre is a rich man, I must entice him to marry my daughter and lend me the forty thousand rubles I need.” But when he came across came across a man of position his instinct immediately told him that this man could be useful, and without any premeditation Prince Vasili took the first opportunity to gain his confidence, flatter him, become intimate with him, and finally make his request.
Akirill.com |
| Пьер был у него под рукою в Москве, и князь Василий устроил для него назначение в камер-юнкеры, что тогда равнялось чину статского советника, и настоял на том, чтобы молодой человек с ним вместе ехал в Петербург и остановился в его доме. Как будто рассеянно и вместе с тем с несомненною уверенностью, что так должно быть, князь Василий делал все, что было нужно для того, чтобы женить Пьера на своей дочери. Ежели бы князь Василий обдумывал вперед свои планы, он не мог бы иметь такой естественности в обращении и такой простоты и фамильярности в сношениях со всеми людьми, выше и ниже себя поставленными. Что-то влекло его постоянно к людям сильнее или богаче его, и он одарен был редким искусством ловить именно ту минуту, когда надо и можно было пользоваться людьми. | He had Pierre at hand in Moscow and procured for him an appointment as Gentleman of the Bedchamber, which at that time conferred the status of Councilor of State, and insisted on the young man accompanying him to Petersburg and staying at his house. With apparent absent-mindedness, yet with unhesitating assurance that he was doing the right thing, Prince Vasili did everything to get Pierre to marry his daughter. Had he thought out his plans beforehand he could not have been so natural and shown such unaffected familiarity in intercourse with everybody both above and below him in social standing. Something always drew him toward those richer and more powerful than himself and he had rare skill in seizing the most opportune moment for making use of people. |
| Пьер, сделавшись неожиданно богачом и графом Безуховым, после недавнего одиночества и беззаботности, почувствовал себя до такой степени окруженным, занятым, что ему только в постели удавалось остаться одному с самим собою. Ему нужно было подписывать бумаги, ведаться с присутственными местами, о значении которых он не имел ясного понятия, спрашивать о чем-то главного управляющего, ехать в подмосковное имение и принимать множество лиц, которые прежде не хотели и знать о его существовании, а теперь были бы обижены и огорчены, ежели бы он не захотел их видеть. Все эти разнообразные лица — деловые, родственники, знакомые — все были одинаково хорошо, ласково расположены к молодому наследнику; все они, очевидно и несомненно, были убеждены в высоких достоинствах Пьера. Беспрестанно он слышал слова: «С вашею необыкновенною добротой», или: «При вашем прекрасном сердце», или: «Вы сами так чисты, граф…», или: «Ежели бы он был так умен, как вы» и т. п., так что он искренно начинал верить своей необыкновенной доброте и своему необыкновенному уму, тем более что и всегда, в глубине души, ему казалось, что он действительно очень добр и очень умен. Даже люди, прежде бывшие злыми и очевидно враждебными, делались с ним нежными и любящими. Столь сердитая старшая из княжон, с длинною талией, с приглаженными, как у куклы, волосами, после похорон пришла в комнату Пьера. Опуская глаза и беспрестанно вспыхивая, она сказала ему, что очень жалеет о бывших между ними недоразумениях и что теперь не чувствует себя вправе ничего просить, разве только Позволения, после постигшего ее удара, остаться на несколько недель в доме, который она так любила и где столько принесла жертв. Она не могла удержаться и заплакала при этих словах. Растроганный тем, что эта статуеобразная княжна могла так измениться, Пьер взял ее за руку и просил извинения, сам не зная за что. С этого дня княжна начала вязать полосатый шарф для Пьера и совершенно изменилась к нему. | Pierre, on unexpectedly becoming Count Bezukhov and a rich man, felt himself after his recent loneliness and freedom from cares so beset and preoccupied that only in bed was he able to be by himself. He had to sign papers, to present himself at government offices, the purpose of which was not clear to him, to question his chief steward, to visit his estate near Moscow, and to receive many people who formerly did not even wish to know of his existence but would now have been offended and grieved had he chosen not to see them. These different people – businessmen, relations, and acquaintances alike – were all disposed to treat the young heir in the most friendly and flattering manner: they were all evidently firmly convinced of Pierre’s noble qualities. He was always hearing such words as: “With your remarkable kindness,” or, “With your excellent heart,” “You are yourself so honorable Count,” or, “Were he as clever as you,” and so on, till he began sincerely to believe in his own exceptional kindness and extraordinary intelligence, the more so as in the depth of his heart it had always seemed to him that he really was very kind and intelligent. Even people who had formerly been spiteful toward him and evidently unfriendly now became gentle and affectionate. The angry eldest princess, with the long waist and hair plastered down like a doll’s, had come into Pierre’s room after the funeral. With drooping eyes and frequent blushes she told him she was very sorry about their past misunderstandings and did not now feel she had a right to ask him for anything, except only for permission, after the blow she had received, to remain for a few weeks longer in the house she so loved and where she had sacrificed so much. She could not refrain from weeping at these words. Touched that this statuesque princess could so change, Pierre took her hand and begged her forgiveness, without knowing what for. From that day the eldest princess quite changed toward Pierre and began knitting a striped scarf for him. |
| — Сделай это для нее, mon cher; все-таки она много пострадала от покойника, — сказал ему князь Василий, давая подписать какую-то бумагу в пользу княжны. | “Do this for my sake, mon cher; after all, she had to put up with a great deal from the deceased,” said Prince Vasili to him, handing him a deed to sign for the princess’ benefit. |
| Князь Василий решил, что эту кость, вексель в тридцать тысяч, надо было все-таки бросить бедной княжне, с тем чтобы ей не могло прийти в голову толковать об участии князя Василия в деле мозаикового портфеля. Пьер подписал вексель, и с тех пор княжна стала еще добрее. Младшие сестры стали также ласковы к нему, в особенности самая младшая, хорошенькая, с родинкой, часто смущала Пьера своими улыбками и смущением при виде его. | Prince Vasili had come to the conclusion that it was necessary to throw this bone – a bill for thirty thousand rubles – to the poor princess that it might not occur to her to speak of his share in the affair of the inlaid portfolio. Pierre signed the deed and after that the princess grew still kinder. The younger sisters also became affectionate to him, especially the youngest, the pretty one with the mole, who often made him feel confused by her smiles and her own confusion when meeting him. |
| Пьеру так естественно казалось, что все его любят, так казалось бы неестественно, ежели бы кто-нибудь не полюбил его, что он не мог не верить в искренность людей, окружавших его. Притом ему не было времени спрашивать себя об искренности или неискренности этих людей. Ему постоянно было некогда, он постоянно чувствовал себя в состоянии кроткого и веселого опьянения. Он чувствовал себя центром какого-то важного общего движения; чувствовал, что от него что-то постоянно ожидается; что, не сделай он того-то, он огорчит многих и лишит их ожидаемого, а сделай то-то и то-то, все будет хорошо, — и он делал то, что требовали от него, но это что-то хорошее все оставалось впереди. | It seemed so natural to Pierre that everyone should like him, and it would have seemed so unnatural had anyone disliked him, that he could not but believe in the sincerity of those around him. Besides, he had no time to ask himself whether these people were sincere or not. He was always busy and always felt in a state of mild and cheerful intoxication. He felt as though he were the center of some important and general movement; that something was constantly expected of him, that if he did not do it he would grieve and disappoint many people, but if he did this and that, all would be well; and he did what was demanded of him, but still that happy result always remained in the future. |
| Более всех других в это первое время как делами Пьера, так и им самим овладел князь Василий. Со смерти графа Безухова он не выпускал из рук Пьера. Князь Василий имел вид человека, отягченного делами, усталого, измученного, но из сострадания не могущего, наконец, бросить на произвол судьбы и плутов этого беспомощного юношу, сына все-таки его друга, après tout 1, и с таким огромным состоянием. В те несколько дней, которые он пробыл в Москве после смерти графа Безухова, он призывал к себе Пьера или сам приходил к нему и предписывал ему то, что нужно было делать, таким тоном усталости и уверенности, как будто он всякий раз приговаривал: | More than anyone else, Prince Vasili took possession of Pierre’s affairs and of Pierre himself in those early days. From the death of Count Bezukhov he did not let go his hold of the lad. He had the air of a man oppressed by business, weary and suffering, who yet would not, for pity’s sake, leave this helpless youth who, after all, was the son of his old friend and the possessor of such enormous wealth, to the caprice of fate and the designs of rogues. During the few days he spent in Moscow after the death of Count Bezukhov, he would call Pierre, or go to him himself, and tell him what ought to be done in a tone of weariness and assurance, as if he were adding every time: |
| — Vous savez que je suis accablé d’affaires et que ce n’est que par pure charité que je m’occupe de vous, et puis vous savez bien que ce que je vous propose est la seule chose faisable 2. | “You know I am overwhelmed with business and it is purely out of charity that I trouble myself about you, and you also know quite well that what I propose is the only thing possible.” |
| — Ну, мой друг, завтра мы едем наконец, — сказал он ему однажды, закрывая глаза, перебирая пальцами его локоть и таким тоном, как будто то, что он говорил, было давным-давно решено между ними и не могло быть решено иначе. | “Well, my dear fellow, tomorrow we are off at last,” said Prince Vasili one day, closing his eyes and fingering Pierre’s elbow, speaking as if he were saying something which had long since been agreed upon and could not now be altered. |
| — Завтра мы едем, я тебе даю место в своей коляске. Я очень рад. Здесь у нас все важное покончено. А мне уж давно бы надо. Вот я получил от канцлера. Я его просил о тебе, и ты зачислен в дипломатический корпус и сделан камер-юнкером. Теперь дипломатическая дорога тебе открыта. | “We start tomorrow and I’m giving you a place in my carriage. I am very glad. All our important business here is now settled, and I ought to have been off long ago. Here is something I have received from the chancellor. I asked him for you, and you have been entered ine the diplomatic corps and made a Gentleman of the Bedchamber. The diplomatic career now lies open before you.” |
| Несмотря на всю силу тона усталости и уверенности, с которой произнесены были эти слова, Пьер, так долго думавший о своей карьере, хотел было возражать. Но князь Василий перебил его тем воркующим, басистым тоном, который исключал возможность перебить его речь и который употреблялся им в случае необходимости крайнего убеждения. | Notwithstanding the tone of wearied assurance with which these words were pronounced, Pierre, who had so long been considering his career, wished to make some suggestion. But Prince Vasili interrupted him in the special deep cooing tone, precluding the possibility of interrupting his speech, which he used in extreme cases when special persuasion was needed. |
| — Mais, mon cher 3, я это сделал для себя, для своей совести, и меня благодарить нечего. Никогда никто не жаловался, что егоe слишком любили; а потом, ты свободен, хоть завтра брось. Вот ты все сам в Петербурге увидишь. И тебе давно пора удалиться от этих ужасных воспоминаний. — Князь Василий вздохнул. — Так-та́к, моя душа. А мой камердинер пускай в твоей коляске едет. Ах да, я было и забыл, — прибавил еще князь Василий, — ты знаешь, mon cher 4, y нас были счеты с покойным, так с рязанских я получил и оставлю: тебе не нужно. Мы с тобой сочтемся. | “Mais, mon cher, I did this for my own sake, to satisfy my conscience, and there is nothing to thank me for. No one has ever complained yet of being too much loved; and besides, you are free, you could throw it up tomorrow. But you will see everything for yourself when you get to Petersburg. It is high time for you to get away from these terrible recollections.” Prince Vasili sighed. “Yes, yes, my boy. And my valet can go in your carriage. Ah! I was nearly forgetting,” he added. “You know, mon cher, your father and I had some accounts to settle, so I have received what was due from the Ryazan estate and will keep it; you won’t require it. We’ll go into the accounts later.” |
| То, что князь Василий называл «с рязанских», было несколько тысяч оброка, которые князь Василий оставил у себя. | By “what was due from the Ryazan estate” Prince Vasili meant several thousand rubles quitrent received from Pierre’s peasants, which the prince had retained for himself. |
| В Петербурге, так же как и в Москве, атмосфера нежных, любящих людей окружила Пьера. Он не мог отказаться от места или, скорее, звания (потому что он ничего не делал), которое доставил ему князь Василий, а знакомств, зовов и общественных занятий было столько, что Пьер еще больше, чем в Москве, испытывал чувство отуманенности, торопливости и все наступающего, но не совершающегося какого-то блага. | In Petersburg, as in Moscow, Pierre found the same atmosphere of gentleness and affection. He could not refuse the post, or rather the rank (for he did nothing), that Prince Vasili had procured for him, and acquaintances, invitations, and social occupations were so numerous that, even more than in Moscow, he felt a sense of bewilderment, bustle, and continual expectation of some good, always in front of him but never attained. |
| Из прежнего его холостого общества многих не было в Петербурге. Гвардия ушла в поход. Долохов был разжалован, Анатоль находился в армии, в провинции, князь Андрей был за границей, и потому Пьеру не удавалось ни проводить ночей, как он любил проводить их прежде, ни отводить изредка душу в дружеской беседе с старшим, уважаемым другом. Все время его проходило на обедах, балах и преимущественно у князя Василия — в обществе старой толстой княгини, его жены, и красавицы Элен. | Of his former bachelor acquaintances many were no longer in Petersburg. The Guards had gone to the front; Dolokhov had been reduced to the ranks; Anatole was in the army somewhere in the provinces; Prince Andrew was abroad; so Pierre had not the opportunity to spend his nights as he used to like to spend them, or to open his mind by intimate talks with a friend older than himself and whom he respected. His whole time was taken up with dinners and balls and was spent chiefly at Prince Vasili’s house in the company of the stout princess, his wife, and his beautiful daughter Helene. |
| Анна Павловна Шерер, так же как и другие, выказала Пьеру перемену, происшедшую в общественном взгляде на него. | Like the others, Anna Pavlovna Scherer showed Pierre the change of attitude toward him that had taken place in society. |
| Прежде Пьер в присутствии Анны Павловны постоянно чувствовал, что то, что он говорит, неприлично, бестактно, не то, что нужно; что речи его, кажущиеся ему умными, пока он готовит их в своем воображении, делаются глупыми, как скоро он их громко выговорит, и что, напротив, самые тупые речи Ипполита выходят умными и милыми. Теперь все, что ни говорил он, все выходило charmant 5. Ежели даже Анна Павловна не говорила этого, то он видел, что ей хотелось это сказать, и она только, в уважение его скромности, воздерживалась от этого. | Formerly in Anna Pavlovna’s presence, Pierre had always felt that what he was saying was out of place, tactless and unsuitable, that remarks which seemed to him clever while they formed in his mind became foolish as soon as he uttered them, while on the contrary Hippolyte’s stupidest remarks came out clever and apt. Now everything Pierre said was charmant. Even if Anna Pavlovna did not say so, he could see that she wished to and only refrained out of regard for his modesty. |
| В начале зимы с 1805 на 1806 год Пьер получил от Анны Павловны обычную розовую записку с приглашением, в котором было прибавлено: «Vous trouverez chez moi la belle Hélène qu’on ne se lasse jamais voir» 6. | In the beginning of the winter of 1805-6 Pierre received one of Anna Pavlovna’s usual pink notes with an invitation to which was added: “You will find the beautiful Helene here, whom it is always delightful to see.” |
| Читая это место, Пьер в первый раз почувствовал, что между ним и Элен образовалась какая-то связь, признаваемая другими людьми, и эта мысль в одно и то же время и испугала его, как будто на него накладывалось обязательство, которое он не мог сдержать, и вместе понравилось ему, как забавное предположение. | When he read that sentence, Pierre felt for the first time that some link which other people recognized had grown up between himself and Helene, and that thought both alarmed him, as if some obligation were being imposed on him which he could not fulfill, and pleased him as an entertaining supposition. |
| Вечер Анны Павловны был такой же, как и первый, только новинкой, которою угащивала Анна Павловна своих гостей, был теперь не Мортемар, а дипломат, приехавший из Берлина и привезший самые свежие подробности о пребывании государя Александра в Потсдаме и о том, как два высочайшие друга поклялись там в неразрывном союзе отстаивать правое дело против врага человеческого рода. Пьер был принят Анной Павловной с оттенком грусти, относившейся, очевидно, к свежей потере, постигшей молодого человека, к смерти графа Безухова (все постоянно считали долгом уверять Пьера, что он очень огорчен кончиною отца, которого он почти не знал), — и грусти точно такой же, как и та высочайшая грусть, которая выражалась при упоминаниях об августейшей императрице Марии Феодоровне. Пьер почувствовал себя польщенным этим. Анна Павловна с своим обычным искусством устроила кружки своей гостиной. Большой кружок, где были князь Василий и генералы, пользовался дипломатом. Другой кружок был у чайного столика. Пьер хотел присоединиться к первому, но Анна Павловна, находившаяся в раздраженном состоянии полководца на поле битвы, когда приходят тысячи новых блестящих мыслей, которые едва успеваешь приводить в исполнение, Анна Павловна, увидев Пьера, тронула его пальцем за рукав: | Anna Pavlovna’s “At Home” was like the former one, only the novelty she offered her guests this time was not Mortemart, but a diplomatist fresh from Berlin with the very latest details of the Emperor Alexander’s visit to Potsdam, and of how the two august friends had pledged themselves in an indissoluble alliance to uphold the cause of justice against the enemy of the human race. Anna Pavlovna received Pierre with a shade of melancholy, evidently relating to the young man’s recent loss by the death of Count Bezukhov (everyone constantly considered it a duty to assure Pierre that he was greatly afflicted by the death of the father he had hardly known), and her melancholy was just like the august melancholy she showed at the mention of her most august Majesty the Empress Marya Fedorovna. Pierre felt flattered by this. Anna Pavlovna arranged the different groups in her drawing room with her habitual skill. The large group, in which were Prince Vasili and the generals, had the benefit of the diplomat. Another group was at the tea table. Pierre wished to join the former, but Anna Pavlovna – who was in the excited condition of a commander on a battlefield to whom thousands of new and brilliant ideas occur which there is hardly time to put in action – seeing Pierre, touched his sleeve with her finger, saying: |
| — Attendez, j’ai des vues sur vous pour ce soir 7. — Она взглянула на Элен и улыбнулась ей. | “Wait a bit, I have something in view for you this evening.” (She glanced at Helene and smiled at her. ) |
| — Ma bonne Hélène, il faut que vous soyez charitable pour ma pauvre tante qui a une adoration pour vous. Allez lui tenir compagnie pour 10 minutes 8. А чтоб вам не очень скучно было, вот вам милый граф, который не откажется за вами следовать.Красавица направилась к тетушке, но Пьера Анна Павловна еще удержала подле себя, показывая вид, как будто ей надо сделать еще последнее необходимое распоряжение. | “My dear Helene, be charitable to my poor aunt who adores you. Go and keep her company for ten minutes. And that it will not be too dull, here is the dear count who will not refuse to accompany you.” The beauty went to the aunt, but Anna Pavlovna detained Pierre, looking as if she had to give some final necessary instructions. |
| — Не правда ли, она восхитительна? — сказала она Пьеру, указывая на отплывающую величавую красавицу. — Et quelle tenue! 9 Для такой молодой девушки и такой такт, такое мастерское уменье держать себя! Это происходит от сердца! Счастлив будет тот, чьей она будет! С нею самый несветский муж будет невольно и без труда занимать блестящее место в свете! Не правда ли? Я только хотела знать ваше мнение. — И Анна Павловна отпустила Пьера. | “Isn’t she exquisite?” she said to Pierre, pointing to the stately beauty as she glided away. “And how she carries herself! For so young a girl, such tact, such masterly perfection of manner! It comes from her heart. Happy the man who wins her! With her the least worldly of men would occupy a most brilliant position in society. Don’t you think so? I only wanted to know your opinion,” and Anna Pavlovna let Pierre go. |
| Пьер с искренностью отвечал Анне Павловне утвердительно на вопрос ее об искусстве Элен держать себя. Ежели он когда-нибудь думал об Элен, то думал именно о ее красоте и о том необыкновенном ее спокойном уменье быть молчаливо-достойною в свете. | Pierre, in reply, sincerely agreed with her as to Helene’s perfection of manner. If he ever thought of Helene, it was just of her beauty and her remarkable skill in appearing silently dignified in society. |
| Тетушка приняла в свой уголок двух молодых людей, но, казалось, желала скрыть свое обожание к Элен и желала более выразить страх перед Анной Павловной. Она взглядывала на племянницу, как бы спрашивая, что ей делать с этими людьми. Отходя от них, Анна Павловна опять тронула пальчиком рукав Пьера и проговорила:— J’espère que vous ne direz plus qu’on s’ennuie chez moi 10, — и взглянула на Элен.Элен улыбнулась с таким видом, который говорил, что она не допускала возможности, чтобы кто-либо мог видеть ее и не быть восхищенным. Тетушка прокашлялась, проглотила слюни и по-французски сказала, что она очень рада видеть Элен; потом обратилась к Пьеру с тем же приветствием и с той же миной. В середине скучливого и спотыкающегося разговора Элен оглянулась на Пьера и улыбнулась ему той улыбкой, ясной, красивой, которой она улыбалась всем. Пьер так привык к этой улыбке, так мало она выражала для него, что он не обратил на нее никакого внимания. Тетушка говорила в это время о коллекции табакерок, которая была у покойного отца Пьера, графа Безухова, и показала свою табакерку. Княжна Элен попросила посмотреть портрет мужа тетушки, который был сделан на этой табакерке. | The old aunt received the two young people in her corner, but seemed desirous of hiding her adoration for Helene and inclined rather to show her fear of Anna Pavlovna. She looked at her niece, as if inquiring what she was to do with these people. On leaving them, Anna Pavlovna again touched Pierre’s sleeve, saying: “I hope you won’t say that it is dull in my house again,” and she glanced at Helene. Helene smiled, with a look implying that she did not admit the possibility of anyone seeing her without being enchanted. The aunt coughed, swallowed, and said in French that she was very pleased to see Helene, then she turned to Pierre with the same words of welcome and the same look. In the middle of a dull and halting conversation, Helene turned to Pierre with the beautiful bright smile that she gave to everyone. Pierre was so used to that smile, and it had so little meaning for him, that he paid no attention to it. The aunt was just speaking of a collection of snuffboxes that had belonged to Pierre’s father, Count Bezukhov, and showed them her own box. Princess Helene asked to see the portrait of the aunt’s husband on the box lid. |
| — Это, верно, делано Винесом, — сказал Пьер, называя известного миниатюриста, нагибаясь к столу, чтоб взять в руки табакерку, и прислушиваясь к разговору за другим столом. | “That is probably the work of Vinesse,” said Pierre, mentioning a celebrated miniaturist, and he leaned over the table to take the snuffbox while trying to hear what was being said at the other table. |
| Он привстал, желая обойти, но тетушка подала табакерку прямо через Элен, позади ее. Элен нагнулась вперед, чтобы дать место, и, улыбаясь, оглянулась. Она была, как и всегда на вечерах, в весьма открытом по тогдашней моде спереди и сзади платье. Ее бюст, казавшийся всегда мраморным Пьеру, находился в таком близком расстоянии от его глаз, что он своими близорукими глазами невольно различал живую прелесть ее плеч и шеи, и так близко от его губ, что ему стоило немного нагнуться, чтобы прикоснуться до нее. Он слышал тепло ее тела, запах духов и слышал скрип ее корсета при дыхании. Он видел не ее мраморную красоту, составлявшую одно целое с ее платьем, он видел и чувствовал всю прелесть ее тела, которое было закрыто только одеждой. И, раз увидав это, он не мог видеть иначе, как мы не можем возвратиться к раз объясненному обману. | He half rose, meaning to go round, but the aunt handed him the snuffbox, passing it across Helene’s back. Helene stooped forward to make room, and looked round with a smile. She was, as always at evening parties, wearing a dress such as was then fashionable, cut very low at front and back. Her bust, which had always seemed like marble to Pierre, was so close to him that his shortsighted eyes could not but perceive the living charm of her neck and shoulders, so near to his lips that he need only have bent his head a little to have touched them. He was conscious of the warmth of her body, the scent of perfume, and the creaking of her corset as she moved. He did not see her marble beauty forming a complete whole with her dress, but all the charm of her body only covered by her garments. And having once seen this he could not help being aware it, just as we cannot renew an illusion we have once seen through. |
| Она оглянулась, взглянула прямо на него, блестя черными глазами, и улыбнулась.«Так вы до сих пор не замечали, как я прекрасна? — как будто сказала Элен. — Вы не замечали, что я женщина? Да, я женщина, которая может принадлежать всякому, и вам даже», — сказал ее взгляд. И в ту же минуту Пьер почувствовал, что Элен не только могла, но должна быть его женою, что это не может быть иначе.Он знал это в эту минуту так же верно, как бы он знал это, стоя под венцом с нею. Как это будет и когда, он не знал; не знал даже, хорошо ли это будет (ему даже чувствовалось, что это нехорошо почему-то), но он знал, что это будет. | “So you have never noticed before how beautiful I am?” Helene seemed to say. “You had not noticed that I am a woman? Yes, I am a woman who may belong to anyone – to you too,” said her glance. And at that moment Pierre felt that Helene not only could, but must, be his wife, and that it could not be otherwise. He knew this at that moment as surely as if he had been standing at the altar with her. How and when this would be he did not know, he did not even know if it would be a good thing (he even felt, he knew not why, that it would be a bad thing), but he knew it would happen. |
| Пьер опустил глаза, опять поднял их и снова хотел увидеть ее такою дальнею, чужою для себя красавицею, какою он видал ее каждый день прежде; но он не мог уже этого сделать. Не мог, как не может человек, прежде смотревший в тумане на былинку бурьяна и видевший в ней дерево, увидав былинку, снова увидеть в ней дерево. Она была страшно близка ему. Она имела уже власть над ним. И между ним и ею не было уже никаких преград, кроме преград его собственной воли. | Pierre dropped his eyes, lifted them again, and wished once more to see her as a distant beauty far removed from him, as he had seen her every day until then, but he could no longer do it. He could not, any more than a man who has been looking at a tuft of steppe grass through the mist and taking it for a tree can again take it for a tree after he has once recognized it to be a tuft of grass. She was terribly close to him. She already had power over him, and between them there was no longer any barrier except the barrier of his own will. |
| — Bon, je vous laisse dans votre petit coin. Je vois que vous y êtes très bien 11, — сказал голос Анны Павловны. | “Well, I will leave you in your little corner,” came Anna Pavlovna’s voice, “I see you are all right there.” |
| И Пьер, со страхом вспоминая, не сделал ли он чего-нибудь предосудительного, краснея, оглянулся вокруг себя. Ему казалось, что все знают, так же как и он, про то, что с ним случилось. | And Pierre, anxiously trying to remember whether he had done anything reprehensible, looked round with a blush. It seemed to him that everyone knew what had happened to him as he knew it himself. |
| Через несколько времени, когда он подошел к большому кружку, Анна Павловна сказала ему: | A little later when he went up to the large circle, Anna Pavlovna said to him: |
| — On dit que vous embellissez votre maison de Pétersbourg 12. | “I hear you are refitting your Petersburg house?” |
| (Это была правда: архитектор сказал, что это нужно ему, и Пьер, сам не зная зачем, отделывал свой огромный дом в Петербурге.) | This was true. The architect had told him that it was necessary, and Pierre, without knowing why, was having his enormous Petersburg house done up. |
| — C’est bien, mais ne déménagez pas de chez le prince Basile. Il est bon d’avoir un ami comme le prince, — сказала она, улыбаясь князю Василию. — J’en sais quelque chose. N’est-ce pas? 13 А вы еще так молоды. Вам нужны советы. Вы не сердитесь на меня, что я пользуюсь правами старух. — Она помолчала, как молчат всегда женщины, чего-то ожидая после того, как скажут про свои года. — Ежели вы женитесь, то другое дело. — И она соединила их в один взгляд. Пьер не смотрел на Элен, и она на него. Но она была все так же страшно близка ему. Он промычал что-то и покраснел. | “That’s a good thing, but don’t move from Prince Vasili’s. It is good to have a friend like the prince,” she said, smiling at Prince Vasili. “I know something about that. Don’t I? And you are still so young. You need advice. Don’t be angry with me for exercising an old woman’s privilege.” She paused, as women always do, expecting something after they have mentioned their age. “If you marry it will be a different thing,” she continued, uniting them both in one glance. Pierre did not look at Helene nor she at him. But she was just as terribly close to him. He muttered something and colored. |
| Вернувшись домой, Пьер долго не мог заснуть, думая о том, что с ним случилось. Что же случилось с ним? Ничего. Он только понял, что женщина, которую он знал ребенком, про которую он рассеянно говорил: «Да, хороша», когда ему говорили, что Элен красавица, он понял, что эта женщина может принадлежать ему. | When he got home he could not sleep for a long time for thinking of what had happened. What had happened? Nothing. He had merely understood that the woman he had known as a child, of whom when her beauty was mentioned he had said absent-mindedly: “Yes, she’s good looking,” he had understood that this woman might belong to him. |
| «Но она глупа, я сам говорил, что она глупа, — думал он. — Ведь это не любовь. Напротив, что-то гадкое есть в том чувстве, которое она возбудила во мне, что-то запрещенное. Мне говорили, что ее брат Анатоль был влюблен в нее, и она влюблена в него, что была целая история и что от этого услали Анатоля. Брат ее — Ипполит. Отец ее — князь Василий. Это нехорошо», — думал он; и в то же время, как он рассуждал так (еще рассуждения эти оставались неоконченными), он заставал себя улыбающимся и сознавал, что другой ряд рассуждений всплывал из-за первых, что он в одно и то же время думал о ее ничтожестве и мечтал о том, как она будет его женой, как она может полюбить его, как она может быть совсем другою и как все то, что он об ней думал и слышал, может быть неправдою. И он опять видел ее не какою-то дочерью князя Василья, аe видел все ее тело, только прикрытое серым платьем. «Но нет, отчего же прежде не приходила мне в голову эта мысль?» И опять он говорил себе, что это невозможно, что что-то гадкое, противуестественное, как ему казалось, нечестное было бы в этом браке. Он вспоминал ее прежние слова, взгляды и слова и взгляды тех, кто их видал вместе. Он вспомнил слова и взгляды Анны Павловны, когда она говорила ему о доме, вспомнил сотни таких же намеков со стороны князя Василья и других, и на него нашел ужас, не связал ли он себя уж чем-нибудь в исполнении такого деда, которое, очевидно, нехорошо и которое он не должен делать. Но в то время, как он сам себе выражал это решение, с другой стороны души всплывал ее образ со всею своей женственной красотою. | “But she’s stupid. I have myselfe said she is stupid,” he thought. “There is something nasty, something wrong, in the feeling she excites in me. I have been told that her brother Anatole was in love with her and she with him, that there was quite a scandal and that that’s why he was sent away. Hippolyte is her brother… Prince Vasili is her father… It’s bad….” he reflected, but while he was thinking this (the reflection was still incomplete), he caught himself smiling and was conscious that another line of thought had sprung up, and while thinking of her worthlessness he was also dreaming of how she would be his wife, how she would love him become quite different, and how all he had thought and heard of her might be false. And he again saw her not as the daughter of Prince Vasili, but visualized her whole body only veiled by its gray dress. “But no! Why did this thought never occur to me before?” and again he told himself that it was impossible, that there would be something unnatural, and as it seemed to him dishonorable, in this marriage. He recalled her former words and looks and the words and looks of those who had seen them together. He recalled Anna Pavlovna’s words and looks when she spoke to him about his house, recalled thousands of such hints from Prince Vasili and others, and was seized by terror lest he had already, in some way, bound himself to do something that was evidently wrong and that he ought not to do. But at the very time he was expressing this conviction to himself, in another part of his mind her image rose in all its womanly beauty. |
| II | CHAPTER II |
| В ноябре месяце 1805 года князь Василий должен ехать на ревизию в четыре губернии. Он устроил для себя это назначение, с тем чтобы побывать заодно в своих расстроенных имениях и, захватив с собой (в месте расположения его полка) сына Анатоля, с ним вместе заехать к князю Николаю Андреевичу Болконскому, с тем чтобы женить сына на дочери этого богатого старика. Но прежде отъезда и этих новых дел, князю Василью нужно было решить дела с Пьером, который, правда, последнее время проводил целые дни дома, то есть у князя Василья, у которого он жил, и был смешон, взволнован и глуп (как должен быть влюбленный) в присутствии Элен, но все еще не делал предложения. | In November, 1805, Prince Vasili had to go on a tour of inspection in four different provinces. He had arranged this for himself so as to visit his neglected estates at the same time and pick up his son Anatole where his regiment was stationed, and take him to visit Prince Nicholas Bolkonski in order to arrange a match for him with the daughter of that rich old man. But before leaving home and undertaking these new affairs, Prince Vasili had to settle matters with Pierre, who, it is true, had latterly spent whole days at home, that is, in Prince Vasili’s house where he was staying, and had been absurd, excited, and foolish in Helene’s presence (as a lover should be), but had not yet proposed to her. |
| «Tout ça est bel et bon, mais il faut que ça finisse» 1, — сказал себе раз утром князь Василий со вздохом грусти, сознавая, что Пьер, стольким обязанный ему (ну, да Христос с ним!) не совсем хорошо поступает в этом деле. «Молодость… легкомыслие… ну, да Бог с ним, — подумал князь Василий, с удовольствием чувствуя свою доброту, — mais il faut que ça finisse 2. Послезавтра Лелины именины, я позову кое-кого, и ежели он не поймет, что он должен сделать, то уже это будет мое дело. Да, мое дело. Я — отец!» | “This is all very fine, but things must be settled,” said Prince Vasili to himself, with a sorrowful sigh, one morning, feeling that Pierre who was under such obligations to him (“But never mind that”) was not behaving very well in this matter. “Youth, frivolity… well, God be with him,” thought he, relishing his own goodness of heart, “but it must be brought to a head. The day after tomorrow will be Lelya’s name day. I will invite two or three people, and if he does not understand what he ought to do then it will be my affair – yes, my affair. I am her father.” |
| Пьер полтора месяца после вечера Анны Павловны и последовавшей за ним бессонной, взволнованной ночи, в которую он решил, что женитьба на Элен была бы несчастием и что ему нужно избегать ее и уехать, Пьер после этого решения не переезжал от князя Василья и с ужасом чувствовал, что каждый день он больше и больше в глазах людей связывается с нею, что он не может никак возвратиться к своему прежнему взгляду на нее, что он не может и оторваться от нее, что это будет ужасно, но что он должен будет связать с нею свою судьбу. Может быть, он и мог бы воздержаться, но не проходило дня, чтоб у князя Василья (у которого редко бывал прием) не было бы вечера, на котором должен был быть Пьер, ежели он не хотел расстроить общее удовольствие и обмануть ожидания всех. Князь Василий в те редкие минуты, когда бывал дома, проходя мимо Пьера, дергал его за руку вниз, рассеянно подставлял ему для поцелуя выбритую морщинистую щеку и говорил или «до завтра», или «к обеду, а то я тебя не увижу», или «я для тебя остаюсь» и т. п. Но несмотря на то, что, когда князь Василий оставался для Пьера (как он это говорил), он не говорил с ним двух слов, Пьер не чувствовал себя в силах обмануть его ожидания. Он каждый день говорил себе все одно и одно: «Надо же, наконец, понять ее и дать себе отчет: кто она? Ошибался ли я прежде или теперь ошибаюсь? Нет, она не глупа; нет, она прекрасная девушка! — говорил он сам себе иногда. — Никогда ни в чем она не ошибается, никогда она ничего не сказала глупого. Она мало говорит, но то, что она скажет, всегда просто и ясно. Так она не глупа. Никогда она не смущалась и не смущается. Так она не дурная женщина!» Часто ему случалось с нею начинать рассуждать, думать вслух, и всякий раз она отвечала ему на это либо коротким, но кстати сказанным замечанием, показывавшим, что ее это не интересует, либо молчаливой улыбкой и взглядом, которые ощутительнее всего показывали Пьеру ее превосходство. Она была права, признавая все рассуждения вздором в сравнении с этой улыбкой. | Six weeks after Anna Pavlovna’s “At Home” and after the sleepless night when he had decided that to marry Helene would be a calamity and that he ought to avoid her and go away, Pierre, despite that decision, had not left Prince Vasili’s and felt with terror that in people’s eyes he was every day more and more connected with her, that it was impossible for him to return to his former conception of her, that he could not break away from her, and that though it would be a terrible thing he would have to unite his fate with hers. He might perhaps have been able to free himself but that Prince Vasili (who had rarely before given receptions) now hardly let a day go by without having an evening party at which Pierre had to be present unless he wished to spoil the general pleasure and disappoint everyone’s expectation. Prince Vasili, in the rare moments when he was at home, would take Pierre’s hand in passing and draw it downwards, or absent-mindedly hold out his wrinkled, clean-shaven cheek for Pierre to kiss and would say: “Till tomorrow,” or, “Be in to dinner or I shall not see you,” or, “I am staying in for your sake,” and so on. And though Prince Vasili, when he stayed in (as he said) for Pierre’s sake, hardly exchanged a couple of words with him, Pierre felt unable to disappoint him. Every day he said to himself one and the same thing: “It is time I understood her and made up my mind what she really is. Was I mistaken before, or am I mistaken now? No, she is not stupid, she is an excellent girl,” he sometimes said to himself “she never makes a mistake, never says anything stupid. She says little, but what she does say is always clear and simple, so she is not stupid. She never was abashed and is not abashed now, so she cannot be a bad woman!” He had often begun to make reflections or think aloud in her company, and she had always answered him either by a brief but appropriate remark – showing that it did not interest her – or by a silent look and smile which more palpably than anything else showed Pierre her superiority. She was right in regarding all arguments as nonsense in comparison with that smile. |
| Она обращалась к нему всегда с радостной, доверчивой, к нему одному относившейся улыбкой, в которой было что-то значительнее того, что было в общей улыбке, украшавшей всегда ее лицо. Пьер знал, что все ждут только того, чтобы он, наконец, сказал одно слово, переступил через известную черту, и он знал, что он рано или поздно переступит через нее; но какой-то непонятный ужас охватывал его при одной мысли об этом страшном шаге. Тысячи раз в продолжение этого полутора месяца, во время которого он чувствовал себя все дальше и дальше втягиваемым в ту страшившую его пропасть, Пьер говорил себе: «Да что ж это? Нужна решимость! Разве нет у меня ее?» | She always addressed him with a radiantly confiding smile meant for him alone, in which there was something more significant than in the general smile that usually brightened her face. Pierre knew that everyone was waiting for him to say a word and cross a certain line, and he knew that sooner or later he would step across it, but an incomprehensible terror seized him at the thought of that dreadful step. A thousand times during that month and a half while he felt himself drawn nearer and nearer to that dreadful abyss, Pierre said to himself: “What am I doing? I need resolution. Can it be that I have none?” |
| Он хотел решиться, но с ужасом чувствовал, что не было у него в этом случае той решимости, которую он знал в себе и которая действительно была в нем. Пьер принадлежал к числу тех людей, которые сильны только тогда, когда они чувствуют себя вполне чистыми. А с того дня, как им овладело то чувство желания, которое он испытал над табакеркой у Анны Павловны, несознанное чувство виноватости этого стремления парализовало его решимость. | He wished to take a decision, but felt with dismay that in this matter he lacked that strength of will which he had known in himself and really possessed. Pierre was one of those who are only strong when they feel themselves quite innocent, and since that day when he was overpowered by a feeling of desire while stooping over the snuffbox at Anna Pavlovna’s, an unacknowledged sense of the guilt of that desire paralyzed his will. |
| В день именин Элен у князя Василья ужинало маленькое общество людей самых близких, как говорила княгиня, — родные и друзья. Всем этим родным и друзьям дано было чувствовать, что в этот день должна решиться участь именинницы. Гости сидели за ужином. Княгиня Курагина, массивная, когда-то красивая, представительная женщина, сидела на хозяйском месте. По обеим сторонам ее сидели почетнейшие гости — старый генерал, его жена, Анна Павловна Шерер; в конце стола сидели менее пожилые и почетные гости, и там же сидели как домашние Пьер и Элен — рядом. Князь Василий не ужинал: он похаживал вокруг стола, в веселом расположении духа подсаживаясь то к тому, то к другому из гостей. Каждому он говорил небрежное и приятное слово, исключая Пьера и Элен, которых присутствия он не замечал, казалось. Князь Василий оживлял всех. Ярко горели восковые свечи, блестели серебро и хрусталь посуды, наряды дам и золото и серебро эполет; вокруг стола сновали слуги в красных кафтанах; слышались звуки ножей, стаканов, тарелок и звуки оживленного говора нескольких разговоров вокруг этого стола. Слышно было, как старый камергер в одном конце уверял старушку баронессу в своей пламенной любви к ней, и ее смех; с другой — рассказ о неуспехе какой-то Марьи Викторовны. У середины стола князь Василий сосредоточил вокруг себя слушателей. Он рассказывал дамам с шутливой улыбкой на губах последнее — в середу — заседание государственного совета, на котором был получен и читался Сергеем Кузьмичом Вязмитиновым, новым петербургским военным генерал-губернатором, знаменитый тогда рескрипт государя Александра Павловича из армии, в котором государь, обращаясь к Сергею Кузьмичу, говорил, что со всех сторон получает он заявления о преданности народа и что заявление Петербурга особенно приятно ему, что он гордится честью быть главою такой нации и постарается быть ее достойным. Рескрипт этот начинался словами: Сергей Кузьмич! Со всех сторон доходят до меня слухи и т. д. | On Helene’s name day, a small party of just their own people – as his wife said – met for supper at Prince Vasili’s. All these friends and relations had been given to understand that the fate of the young girl would be decided that evening. The visitors were seated at supper. Princess Kuragina, a portly imposing woman who had once been handsome, was sitting at the head of the table. On either side of her sat the more important guests – an old general and his wife, and Anna Pavlovna Scherer. At the other end sat the younger and less important guests, and there too sat the members of the family, and Pierre and Helene, side by side. Prince Vasili was not having any supper: he went round the table in a merry mood, sitting down now by one, now by another, of the guests. To each of them he made some careless and agreeable remark except to Pierre and Helene, whose presence he seemed not to notice. He enlivened the whole party. The wax candles burned brightly, the silver and crystal gleamed, so did the ladies’ toilets and the gold and silver of the men’s epaulets; servants in scarlet liveries moved round the table, the clatter of plates, knives, and glasses mingled with the animated hum of several conversations. At one end of the table, the old chamberlain was heard assuring an old baroness that he loved her passionately, at which she laughed; at the other could be heard the story of the misfortunes of some Mary Viktorovna or other. At the center of the table, Prince Vasili attracted everybody’s attention. With a facetious smile on his face, he was telling the ladies about last Wednesday’s meeting of the Imperial Council, at which Sergey Kuzmich Vyazmitinov, the new military governor general of Petersburg, had received and read the then famous rescript of the Emperor Alexander from the army to Sergey Kuzmich, in which the Emperor said that he was receiving from all sides declarations of the people’s loyalty, that the declaration from Petersburg gave him particular pleasure, and that he was proud to be at the head of such a nation and would endeavor to be worthy of it. This rescript began with the words: “Sergey Kuzmich, From all sides reports reach me,” etc. |
| — Так-таки и не пошло дальше, чем «Сергей Кузьмич»? — спрашивала одна дама.— Да, да, ни на волос, — отвечал, смеясь князь Василий. — «Сергей Кузьмич… со всех сторон… Со всех сторон, Сергей Кузьмич…» Бедный Вязмитинов никак не мог пойти далее. Несколько раз он принимался снова за письмо, но только что скажет Сергей… всхлипывания… Ку…зьми…ч — слезы… и со всех сторон заглушаются рыданиями, и дальше он не мог. И опять платок, и опять «Сергей Кузьмич, со всех сторон», и слезы… так что уже попросили прочесть другого. | “Well, and so he never got farther than: ‘Sergey Kuzmich’?” asked one of the ladies. “Exactly, not a hair’s breadth farther,” answered Prince Vasili, laughing, “‘Sergey Kuzmich… From all sides… From all sides… Sergey Kuzmich…’ Poor Vyazmitinov could not get any farther! He began the rescript again and again, but as soon as he uttered ‘Sergey’ he sobbed, ‘Kuz-mi-ch,’ tears, and ‘From all sides’ was smothered in sobs and he could get no farther. And again his handkerchief, and again: ‘Sergey Kuzmich, From all sides,’… and tears, till at last somebody else was asked to read it.” |
| — Кузьмич… со всех сторон… и слезы… — повторил кто-то смеясь. | “Kuzmich… From all sides… and then tears,” someone repeated laughing. |
| — Не будьте злы, — погрозив пальцем, с другого конца стола проговорила Анна Павловна, — c’est un si brave et excellent homme, notre bon Viasmitmoff… 3 | “Don’t be unkind,” cried Anna Pavlovna from her end of the table holding up a threatening finger. “He is such a worthy and excellent man, our dear Vyazmitinov….” |
| Все очень смеялись. На верхнем, почетном конце стола все были, казалось, веселы и под влиянием самых различных оживленных настроений; только Пьер и Элен молча сидели рядом почти на нижнем конце стола; на лицах обоих сдерживалась сияющая улыбка, не зависящая от Сергея Кузьмича, — улыбка стыдливости перед своими чувствами. Что бы ни говорили и как бы ни смеялись и шутили другие, как бы аппетитно ни кушали и рейнвейн, и соте, и мороженое, как бы ни избегали взглядом эту чету, как бы ни казались равнодушны, невнимательны к ней, чувствовалось почему-то, по изредка бросаемым на них взглядам, что и анекдот о Сергее Кузьмиче, и смех, и кушанье — все было притворно, а все силы внимания всего этого общества были обращены только на эту пару — Пьера и Элен. Князь Василий представлял всхлипыванья Сергея Кузьмича и в это время обегал взглядом дочь; и в то время как он смеялся, выражение его лица говорило: «Так, так, все хорошо идет; нынче все решится». Анна Павловна грозила ему за notre bon Viasmitinoff, а в глазах ее, которые мельком блеснули в этот момент на Пьера, князь Василий читал поздравление с будущим зятем и счастием дочери. Старая княгиня, предлагая с грустным вздохом вина своей соседке и сердито взглянув на дочь, этим вздохом как будто говорила: «Да, теперь нам с вами ничего больше не осталось, как пить сладкое вино, моя милая; теперь время этой молодежи быть так дерзко вызывающе-счастливой». «И что за глупость все то, что я рассказываю, как будто это меня интересует, — думал дипломат, взглядывая на счастливые лица любовников, — вот это счастие!» | Everybody laughed a great deal. At the head of the table, where the honored guests sat, everyone seemed to be in high spirits and under the influence of a variety of exciting sensations. Only Pierre and Helene sat silently side by side almost at the bottom of the table, a suppressed smile brightening both their faces, a smile that had nothing to do with Sergey Kuzmich – a smile of bashfulness at their own feelings. But much as all the rest laughed, talked, and joked, much as they enjoyed their Rhine wine, saute, and ices, and however they avoided looking at the young couple, and heedless and unobservant as they seemed of them, one could feel by the occasional glances they gave that the story about Sergey Kuzmich, the laughter, and the food were all a pretense, and that the whole attention of that company was directed to – Pierre and Helene. Prince Vasili mimicked the sobbing of Sergey Kuzmich and at the same time his eyes glanced toward his daughter, and while he laughed the expression on his face clearly said: “Yes… it’s getting on, it will all be settled today.” Anna Pavlovna threatened him on behalf of “our dear Vyazmitinov,” and in her eyes, which, for an instant, glanced at Pierre, Prince Vasili read a congratulation on his future son-in-law and on his daughter’s happiness. The old princess sighed sadly as she offered some wine to the old lady next to her and glanced angrily at her daughter, and her sigh seemed to say: “Yes, there’s nothing left for you and me but to sip sweet wine, my dear, now that the time has come for these young ones to be thus boldly, provocatively happy.” “And what nonsense all this is that I am saying!” thought a diplomatist, glancinge at the happy faces of the lovers. “That’s happiness!” |
| Среди тех ничтожно мелких, искусственных интересов, которые связывали это общество, попало простое чувство стремления красивых и здоровых молодых мужчины и женщины друг к другу. И это человеческое подавило все и парило над всем их искусственным лепетом. Шутки были невеселы, новости не интересны, оживление — очевидно поддельно. Не только они, но лакеи, служившие за столом, казалось, чувствовали то же и забывали порядок службы, заглядываясь на красавицуe Элен с ее сияющим лицом и на это красное, толстое, счастливое и беспокойное лицо Пьера. Казалось, и огни свечей сосредоточены были только на этих двух счастливых лицах. | Into the insignificant, trifling, and artificial interests uniting that society had entered the simple feeling of the attraction of a healthy and handsome young man and woman for one another. And this human feeling dominated everything else and soared above all their affectede chatter. Jests fell flat, news was not interesting, and the animation was evidently forced. Not only the guests but even the footmen waiting at table seemed to feel this, and they forgot their duties as they looked at the beautiful Helene with her radiant face and at the red, broad, and happy though uneasy face of Pierre. It seemed as if the very light of the candles was focused on those two happy faces alone. |
| Пьер чувствовал, что он был центром всего, и это положение и радовало и стесняло его. Он находился в состоянии человека, углубленного в какое-нибудь занятие. Он ничего ясно не видел, не понимал и не слыхал. Только изредка, неожиданно, мелькали в его душе отрывочные мысли и впечатления из действительности. | Pierre felt that he the center of it all, and this both pleased and embarrassed him. He was like a man entirely absorbed in some occupation. He did not see, hear, or understand anything clearly. Only now and then detached ideas and impressions from the world of reality shot unexpectedly through his mind. |
| «Так уж все кончено! — думал он. — И как это все сделалось? Так быстро! Теперь я знаю, что не для нее одной, не для себя одного, но и для всех это должно неизбежно свершиться. Они все так ждут этого, так уверены, что это будет, что я не могу, не могу обмануть их. Но как это будет? Не знаю; а будет, непременно будет!» — думал Пьер, взглядывая на эти плечи, блестевшие подле самых глаз его.То вдруг ему становилось стыдно что-то. Ему неловко было, что он один занимает внимание всех, что он счастливец в глазах других, что он, с своим некрасивым лицом, какой-то Парис, обладающий Еленой. «Но, верно, это всегда так бывает и так надо, — утешал он себя. — И, впрочем, что же я сделал для этого? Когда это началось? Из Москвы я поехал вместе с князем Васильем. Тут еще ничего не было. Потом, отчего же мне было у него не остановиться? Потом я играл с ней в карты и поднял ее ридикюль, ездил с ней кататься. Когда же это началось, когда это все сделалось?» И вот он сидит подле нее женихом; слышит, видит, чувствует ее близость, ее дыхание, ее движения, ее красоту. То вдруг ему кажется, что это не она, а он сам так необыкновенно красив, что оттого-то и смотрят так на него, и он, счастливый общим удивлением, выпрямляет грудь, поднимает голову и радуется своему счастию. Вдруг какой-то голос, чей-то знакомый голос, слышится и говорит ему что-то другой раз. Но Пьер так занят, что не понимает того, что говорят ему. | “So it is all finished!” he thought. “And how has it all happened? How quickly! Now I know that not because of her alone, nor of myself alone, but because of everyone, it must inevitably come about. They are all expecting it, they are so sure that it will happen that I cannot, I cannot, disappoint them. But how will it be? I do not know, but it will certainly happen!” thought Pierre, glancing at those dazzling shoulders close to his eyes. Or he would suddenly feel ashamed of he knew not what. He felt it awkward to attract everyone’s attention and to be considered a lucky man and, with his plain face, to be looked on as a sort of Paris possessed of a Helen. “But no doubt it always is and must be so!” he consoled himself. “And besides, what have I done to bring it about? How did it begin? I traveled from Moscow with Prince Vasili. Then there was nothing. So why should I not stay at his house? Then I played cards with her and picked up her reticule and drove out with her. How did it begin, when did it all come about?” And here he was sitting by her side as her betrothed, seeing, hearing, feeling her nearness, her breathing, her movements, her beauty. Then it would suddenly seem to him that it was not she but he was so unusually beautiful, and that that was why they all looked so at him, and flattered by this general admiration he would expand his chest, raise his head, and rejoice at his good fortune. Suddenly he heard a familiar voice repeating something to him a second time. But Pierre was so absorbed that he did not understand what was said. |
| — Я спрашиваю у тебя, когда ты получил письмо от Болконского, — повторяет третий раз князь Василий. — Как ты рассеян, мой милый. | “I am asking you when you last heard from Bolkonski,” repeated Prince Vasili a third time. “How absent-minded you are, my dear fellow.” |
| Князь Василий улыбается, и Пьер видит, что все, все улыбаются на него и на Элен. «Ну, что ж, коли вы все знаете, — говорит сам себе Пьер. — Ну что ж? это правда», — и он сам улыбается своею кроткой, детской улыбкой, и Элен улыбается. | Prince Vasili smiled, and Pierre noticed that everyone was smiling at him and Helene. “Well, what of it, if you all know it?” thought Pierre. “What of it? It’s the truth!” and he himself smiled his gentle childlike smile, and Helene smiled too. |
| — Когда же ты получил? Из Ольмюца? — повторяет князь Василий, которому будто нужно это знать для решения спора. | “When did you get the letter? Was it from Olmutz?” repeated Prince Vasili, who pretended to want to know this in order to settle a dispute. |
| «И можно ли говорить и думать о таких пустяках?» — думает Пьер. | “How can one talk or think of such trifles?” thought Pierre. |
| — Да, из Ольмюца, — отвечает он со вздохом. | “Yes, from Olmutz,” he answered, with a sigh. |
| От ужина Пьер повел свою даму за другими в гостиную. Гости стали разъезжаться, и некоторые уезжали, не простившись с Элен. Как будто не желая отрывать ее от ее серьезного занятия, некоторые подходили на минуту и скорее отходили, запрещая ей провожать себя. Дипломат грустно молчал, выходя из гостиной. Ему представлялась вся тщета его дипломатической карьеры в сравнении с счастием Пьера. Старый генерал сердито проворчал на свою жену, когда она спросила его о состоянии его ноги. «Эка, старая дура, — подумал он. — Вот Елена Васильевна, так та и в пятьдесят лет красавица будет». | After supper Pierre with his partner followed the others into the drawing room. The guests began to disperse, some without taking leave of Helene. Some, as if unwilling to distract her from an important occupation, came up to her for a moment and made haste to go away, refusing to let her see them off. The diplomatist preserved a mournful silence as he left the drawing room. He pictured the vanity of his diplomatic career in comparison with Pierre’s happiness. The old general grumbled at his wife when she asked how his leg was. “Oh, the old fool,” he thought. “That Princess Helene will be beautiful still when she’s fifty.” |
| — Кажется, что я могу вас поздравить, — прошептала Анна Павловна княгине и крепко поцеловала ее. — Ежели бы не мигрень, я бы осталась. | “I think I may congratulate you,” whispered Anna Pavlovna to the old princess, kissing her soundly. “If I hadn’t this headache I’d have stayed longer.” |
| Княгиня ничего не отвечала; ее мучала зависть к счастию своей дочери. | The old princess did not reply, she was tormented by jealousy of her daughter’s happiness. |
| Пьер во время проводов гостей долго оставался один с Элен в маленькой гостиной, где они сидели. Он часто и прежде, в последние полтора месяца, оставался один с Элен, но никогда не говорил ей о любви. Теперь он чувствовал, что это было необходимо, но он никак не мог решиться на этот последний шаг. Ему было стыдно; ему казалось, что тут, подле Элен, он занимает чье-то чужое место. «Не для тебя это счастье, — говорил ему какой-то внутренний голос. — Это счастье для тех, у кого нет того, что есть у тебя». Но надо было сказать что-нибудь, и он заговорил. Он спросил у нее, довольна ли она нынешним вечером? Она, как и всегда, с простотой своей отвечала, что нынешние именины были для нее одними из самых приятных. | While the guests were taking their leave Pierre remained for a long time alone with Helene in the little drawing room where they were sitting. He had often before, during the last six weeks, remained alone with her, but had never spoken to her of love. Now he felt that it was inevitable, but he could not make up his mind to take the final step. He felt ashamed; he felt that he was occupying someone else’s place here beside Helene. “This happiness is not for you,” some inner voice whispered to him. “This happiness is for those who have not in them what there is in you.” But, as he had to say something, he began by asking her whether she was satisfied with the party. She replied in her usual simple manner that this name day of hers had been one of the pleasantest she had ever had. |
| Кое-кто из ближайших родных еще оставались. Они сидели в большой гостиной. Князь Василий ленивыми шагами подошел к Пьеру. Пьер встал и сказал, что уже поздно. Князь Василий строго-вопросительно посмотрел на него, как будто то, что он сказал, было так странно, что нельзя было и расслышать. Но вслед за тем выражение строгости изменилось, и князь Василий дернул Пьера вниз за руку, посадил его и ласково улыбнулся. | Some of the nearest relatives had not yet left. They were sitting in the large drawing room. Prince Vasili came up to Pierre with languid footsteps. Pierre rose and said it was getting late. Prince Vasili gave him a look of stern inquiry, as though what Pierre had just said was so strange that one could not take it in. But then the expression of severity changed, and he drew Pierre’s hand downwards, made him sit down, and smiled affectionately. |
| — Ну, что, Леля? — обратился он тотчас же к дочери с тем небрежным тоном привычной нежности, который усвоивается родителями, с детства ласкающими своих детей, но который князем Васильем был только угадан посредством подражания другим родителям. | “Well, Lelya?” he asked, turning instantly to his daughter and addressing her with the careless tone of habitual tenderness natural to parents who have petted their children from babyhood, but which Prince Vasili had only acquired by imitating other parents. |
| И опять обратился к Пьеру. | And he again turned to Pierre. |
| — Сергей Кузьмич, со всех сторон, — проговорил он, расстегивая верхнюю пуговицу жилета. | “Sergey Kuzmich – From all sides-” he said, unbuttoning the top button of his waistcoat. |
| Пьер улыбнулся, но по его улыбке видно было, что он понимал, что не анекдот Сергея Кузьмича интересовал в это время князя Василья; и князь Василий понял, что Пьер понимал это. Князь Василий вдруг пробурлил что-то и вышел. Пьеру показалось, что даже князь Василий был смущен. Вид смущения этого старого светского человека тронул Пьера; он оглянулся на Элен — и она, казалось, была смущена и взглядом говорила: «Что ж, вы сами виноваты». | Pierre smiled, but his smile showed that he knew it was not the story about Sergey Kuzmich that interested Prince Vasili just then, and Prince Vasili saw that Pierre knew this. He suddenly muttered something and went away. It seemed to Pierre that even the prince was disconcerted. The sight of the discomposure of that old man of the world touched Pierre: he looked at Helene and she too seemed disconcerted, and her look seemed to say: “Well, it is your own fault.” |
| «Надо неизбежно перешагнуть, но не могу, я не могу», — думал Пьер и заговорил опять о постороннем, о Сергее Кузьмиче, спрашивая, в чем состоял этот анекдот, так как он его не расслышал. Элен с улыбкой отвечала, что она тоже не знает.Когда князь Василий вошел в гостиную, княгиня тихо говорила с пожилой дамой о Пьере. | “The step must be taken but I cannot, I cannot!” thought Pierre, and he again began speaking about indifferent matters, about Sergey Kuzmich, asking what the point of the story was as he had not heard it properly. Helene answered with a smile that she too had missed it. When Prince Vasili returned to the drawing room, the princess, his wife, was talking in low tones to the elderly lady about Pierre. |
| — Конечно, c’est un parti très brillant, mais le bonheur, ma chère… | “Of course, it is a very brilliant match, but happiness, my dear…” |
| — Les mariages se font dans les cieux 4, — отвечала пожилая дама. | “Marriages are made in heaven,” replied the elderly lady. |
| Князь Василий, как бы не слушая дам, прошел в дальний угол и сел на диван. Он закрыл глаза и как будто дремал. Голова его было упала, и он очнулся. | Prince Vasili passed by, seeming not to hear the ladies, and sat down on a sofa in a far corner of the room. He closed his eyes and seemed to be dozing. His head sank forward and then he roused himself. |
| — Aline, — сказал он жене, — allez voir ce qu’ils font 5. | “Aline,” he said to his wife, “go and see what they are about.” |
| Княгиня подошла к двери, прошлась мимо нее с значительным, равнодушным видом и заглянула в гостиную. Пьер и Элен так же сидели и разговаривали. | The princess went up to the door, passed by it with a dignified and indifferent air, and glanced into the little drawing room. Pierre and Helene still sat talking just as before. |
| — Все то же, — отвечала она мужу. | “Still the same,” she said to her husband. |
| Князь Василий нахмурился, сморщил рот на сторону, щеки его запрыгали с свойственным ему неприятным, грубым выражением; он, встряхнувшись, встал, закинул назад голову и решительными шагами, мимо дам, прошел в маленькую гостиную. Он скорыми шагами, радостно подошел к Пьеру. Лицо князя было так необыкновенно-торжественно, что Пьер испуганно встал, увидав его. | Prince Vasili frowned, twisting his mouth, his cheeks quivered and his face assumed the coarse, unpleasant expression peculiar to him. Shaking himself, he rose, threw back his head, and with resolute steps went past the ladies into the little drawing room. With quick steps he went joyfully up to Pierre. His face was so unusually triumphant that Pierre rose in alarm on seeing it. |
| — Слава Богу! — сказал он. — Жена мне все сказала! — Он обнял одною рукой Пьера, другою — дочь. — Друг мой Леля! Я очень, очень рад. — Голос его задрожал. — Я любил твоего отца… и она будет тебе хорошая жена… Бог да благословит вас!.. | “Thank God!” said Prince Vasili. “My wife has told me everything! – (He put one arm around Pierre and the other around his daughter.) – “My dear boy… Lelya… I am very pleased.” (His voice trembled.) “I loved your father… and she will make you a good wife… God bless you!…” |
| Он обнял дочь, потом опять Пьера и поцеловал его своим старческим ртом. Слезы действительно омочили его щеки. | He embraced his daughter, and then again Pierre, and kissed him with his malodorous mouth. Tears actually moistened his cheeks. |
| — Княгиня, иди же сюда, — прокричал он. | “Princess, come here!” he shouted. |
| Княгиня вышла и заплакала тоже. Пожилая дама тоже утиралась платком. Пьера целовали, и он несколько раз целовал руку прекрасной Элен. Через несколько времени их опять оставили одних. | The old princess came in and also wept. The elderly lady was using her handkerchief too. Pierre was kissed, and he kissed the beautiful Helene’s hand several times. After a while they were left alone again. |
| «Все это так должно было быть и не могло быть иначе, — думал Пьер, — поэтому нечего спрашивать, хорошо ли это или дурно? Хорошо, потому что определенно, и нет прежнего мучительного сомнения». Пьер молча держал руку своей невесты и смотрел на ее поднимающуюся и опускающуюся прекрасную грудь. | “All this had to be and could not be otherwise,” thought Pierre, “so it is useless to ask whether it is good or bad. It is good because it’s definite and one is rid of the old tormenting doubt.” Pierre held the hand of his betrothed in silence, looking at her beautiful bosom as it rose and fell. |
| — Элен! — сказал он вслух и остановился. | “Helene!” he said aloud and paused. |
| «Что-то такое особенное говорят в этих случаях», — думал он, но никак не мог вспомнить, что такое именно говорят в этих случаях. Он взглянул в ее лицо. Она придвинулась к нему ближе. Лицо ее зарумянилось. | “Something special is always said in such cases,” he thought, but could not remember what it was that people say. He looked at her face. She drew nearer to him. Her face flushed. |
| — Ах, снимите эти… как эти… — она указывала на очки. | “Oh, take those off… those…” she said, pointing to his spectacles. |
| Пьер снял очки, и глаза его сверх общей странности глаз людей, снявших очки, глаза его смотрели испуганно-вопросительно. Он хотел нагнуться над ее рукой и поцеловать ее; но она быстрым и грубым движением головы перехватила его губы и свела их с своими. Лицо ее поразило Пьера своим изменившимся, неприятно-растерянным выражением. | Pierre took them off, and his eyes, besides the strange look eyes have from which spectacles have just been removed, had also a frightened and inquiring look. He was about to stoop over her hand and kiss it, but with a rapid, almost brutal movement of her head, she intercepted his lips and met them with her own. Her face struck Pierre, by its altered, unpleasantly excited expression. |
| «Теперь уже поздно, все кончено; да и я люблю ее», — подумал Пьер. | “It is too late now, it’s done; besides I love her,” thought Pierre. |
| — Je vous aime! 6 — сказал он, вспомнив то, что нужно было говорить в этих случаях; но слова эти прозвучали так бедно, что ему стало стыдно за себя. | “Je vous aime!”* he said, remembering what has to be said at such moments: but his words sounded so weak that he felt ashamed of himself. |
| *”I love you.” | |
| Через полтора месяца он был обвенчан и поселился, как говорили, счастливым обладателем красавицы жены и миллионов в большом петербургском, заново отделанном доме графов Безуховых. | Six weeks later he was married, and settled in Count Bezukhov’s large, newly furnished Petersburg house, the happy possessor, as people said, of a wife who was a celebrated beauty and of millions of money. |
| III | CHAPTER III |
| Старый князь Николай Андреич Болконский в декабре 1805 года получил письмо от князя Василья, извещавшего его о своем приезде вместе с сыном. («Я еду на ревизию, и, разумеется, мне сто верст не крюк, чтобы посетить вас, многоуважаемый благодетель, — писал он, — и Анатоль мой провожает меня и едет в армию; и я надеюсь, что вы позволите ему лично выразить вам то глубокое уважение, которое он, подражая отцу, питает к вам».) | Old Prince Nicholas Bolkonski received a letter from Prince Vasili in November, 1805, announcing that he and his son would be paying him a visit. “I am starting on a journey of inspection, and of course I shall think nothing of an extra seventy miles to come and see you at the same time, my honored benefactor,” wrote Prince Vasili. “My son Anatole is accompanying me on his way to the army, so I hope you will allow him personally to express the deep respect that, emulating his father, he feels for you.” |
| — Вот Мари и вывозить не нужно: женихи сами к нам едут, — неосторожно сказала маленькая княгиня, услыхав про это. | “It seems that there will be no need to bring Mary out, suitors are coming to us of their own accord,” incautiously remarked the little princess on hearing the news. |
| Князь Николай Андреич поморщился и ничего не сказал. | Prince Nicholas frowned, but said nothing. |
| Через две недели после получения письма, вечером, приехали вперед люди князя Василья, а на другой день приехал и он сам с сыном. | A fortnight after the letter Prince Vasili’s servants came one evening in advance of him, and he and his son arrived next day. |
| Старый Болконский всегда был невысокого мнения о характере князя Василья, и тем более в последнее время, когда князь Василий в новые царствования при Павле и Александре далеко пошел в чинах и почестях. Теперь же, по намекам письма и маленькой княгини, он понял, в чем дело, и невысокое мнение о князе Василье перешло в душе князя Николая Андреича в чувство недоброжелательного презрения. Он постоянно фыркал, говоря про него. В тот день, как приехать князю Василью, князь Николай Андреич был особенно недоволен и не в духе. Оттого ли он был не в духе, что приезжал князь Василий, или оттого он был особенно недоволен приездом князя Василья, что был не в духе, но он был не в духе, и Тихон еще утром отсоветовал архитектору входить с докладом к князю. | Old Bolkonski had always had a poor opinion of Prince Vasili’s character, but more so recently, since in the new reigns of Paul and Alexander Prince Vasili had risen to high position and honors. And now, from the hints contained in his letter and given by the little princess, he saw which way the wind was blowing, and his low opinion changed into a feeling of contemptuous ill will. He snorted whenever he mentioned him. On the day of Prince Vasili’s arrival, Prince Bolkonski was particularly discontented and out of temper. Whether he was in a bad temper because Prince Vasili was coming, or whether his being in a bad temper made him specially annoyed at Prince Vasili’s visit, he was in a bad temper, and in the morning Tikhon had already advised the architect not to go the prince with his report. |
| — Слышите, как изволят ходить, — сказал Тихон, обращая внимание архитектора на звуки шагов князя. — На всю пятку ступают — уж мы знаем… | “Do you hear how he’s walking?” said Tikhon, drawing the architect’s attention to the sound of the prince’s footsteps. “Stepping flat on his heels – we know what that means….” |
| Однако, как обыкновенно, в девятом часу князь вышел гулять в своей бархатной шубке с собольим воротником и такой же шапке. Накануне выпал снег. Дорожка, по которой хаживал князь Николай Андреич в оранжереи, была расчищена, следы метлы виднелись на разметанном снегу, и лопата была воткнута в рыхлую насыпь снега, шедшую с обеих сторон дорожки. Князь прошел по оранжереям, по дворне и постройкам, нахмуренный и молчаливый. | However, at nine o’clock the prince, in his velvet coat with a sable collar and cap, went out for his usual walk. It had snowed the day before and the path to the hothouse, along which the prince was in the habit of walking, had been swept: the marks of the broom were still visible in the snow and a shovel had been left sticking in one of the soft snowbanks that bordered both sides of the path. The prince went through the conservatories, the serfs’ quarters, and the outbuildings, frowning and silent. |
| — А проехать в санях можно? — спросил он провожавшего его до дома почтенного, похожего лицом и манерами на хозяина, управляющего. | “Can a sleigh pass?” he asked his overseer, a venerable man, resembling his master in manners and looks, who was accompanying him back to the house. |
| — Глубок снег, ваше сиятельство. Я уже по прешпекту разметать велел. | “The snow is deep. I am having the avenue swept, your honor.” |
| Князь наклонил голову и подошел к крыльцу. «Слава тебе, Господи, — подумал управляющий, — пронеслась туча!» | The prince bowed his head and went up to the porch. “God be thanked,” thought the overseer, “the storm has blown over!” |
| — Проехать трудно было, ваше сиятельство, — прибавил управляющий. — Как слышно было, ваше сиятельство, что министр пожалуют к вашему сиятельству? | “It would have been hard to drive up, your honor,” he added. “I heard, your honor, that a minister is coming to visit your honor.” |
| Князь повернулся к управляющему и нахмуренными глазами уставился на него. | The prince turned round to the overseer and fixed his eyes on him, frowning. |
| — Что? Министр? Какой министр? Кто велел? — заговорил он своим пронзительно-жестким голосом. — Для княжны, моей дочери, не расчистили, а для министра! У меня нет министров! | “What? A minister? What minister? Who gave orders?” he said in his shrill, harsh voice. “The road is not swept for the princess my daughter, but for a minister! For me, there are no ministers!” |
| — Ваше сиятельство, я полагал… | “Your honor, I thought…” |
| — Ты полагал! — закричал князь, все поспешнее и несвязнее выговаривая слова. | “You thought!” shouted the prince, his words coming more and more rapidly and indistinctly. |
| — Ты полагал… Разбойники! прохвосты!.. Я тебя научу полагать. — И, подняв палку, он замахнулся ею на Алпатыча и ударил бы, ежели бы управляющий невольно не отклонился от удара. — Полагал!.. Прохвосты!.. — торопливо кричал он. Но, несмотря на то, что Алпатыч, сам испугавшийся своей дерзости — отклониться от удара, приблизился к князю, опустив перед ним покорно свою плешивую голову, или, может быть, именно от этого, князь, продолжая кричать: «Прохвосты!.. закидать дорогу!», не поднял другой раз палки и вбежал в комнаты.Перед обедом княжна и m-lle Bourienne, знавшие, что князь не в духе, стояли, ожидая его: m-lle Bourienne с сияющим лицом, которое говорило: «Я ничего не знаю, я такая же, как всегда», и княжна Марья — бледная, испуганная, с опущенными глазами. Тяжелее всего для княжны Марьи было то, что она знала, что в этих случаях надо поступать, как m-lle Bourienne, но не могла этого сделать. Ей казалось: «Сделаю я так, как будто не замечаю, он подумает, что у меня нет к нему сочувствия; сделаю я так, что я сама скучна и не в духе, он скажет (как это и бывало), что я нос повесила», и т. п. | “You thought!… Rascals! Blackgaurds!… I’ll teach you to think!” and lifting his stick he swung it and would have hit Alpatych, the overseer, had not the latter instinctively avoided the blow. “Thought… Blackguards…” shouted the prince rapidly. But although Alpatych, frightened at his own temerity in avoiding the stroke, came up to the prince, bowing his bald head resignedly before him, or perhaps for that very reason, the prince, though he continued to shout: “Blackgaurds!… Throw the snow back on the road!” did not lift his stick again but hurried into the house. Before dinner, Princess Mary and Mademoiselle Bourienne, who knew that the prince was in a bad humor, stood awaiting him; Mademoiselle Bourienne with a radiant face that said: “I know nothing, I am the same as usual,” and Princess Mary pale, frightened, and with downcast eyes. What she found hardest to bear was to know that on such occasions she ought to behave like Mademoiselle Bourienne, but could not. She thought: “If I seem not to notice he will think that I do not sympathize with him; if I seem sad and out of spirits myself, he will say (as he has done before) that I’m in the dumps.” |
| Князь взглянул на испуганное лицо дочери и фыркнул. | The prince looked at his daughter’s frightened face and snorted. |
| — Др… или дура!.. — проговорил он. | “Fool… or dummy!” he muttered. |
| «И той нет! уж и ей насплетничали», — подумал он про маленькую княгиню, которой не было в столовой. | “And the other one is not here. They’ve been telling tales,” he thought – referring to the little princess who was not in the dining room. |
| — А княгиня где? — спросил он. — Прячется?.. | “Where is the princess?” he asked. “Hiding?” |
| — Она не совсем здорова, — веселоe улыбаясь, отвечала m-lle Bourienne, — она не выйдет. Это так понятно в ее положении. | “She is not very well,” answered Mademoiselle Bourienne withe a bright smile, “so she won’t come down. It is natural in her state.” |
| — Гм! гм! кх! кх! — проговорил князь и сел за стол. | “Hm! Hm!” muttered the prince, sitting down. |
| Тарелка ему показалась не чиста; он указал на пятно и бросил ее. Тихон подхватил ее и передал буфетчику. Маленькая княгиня не была нездорова; но она до такой степени непреодолимо боялась князя, что, услыхав о том, как он не в духе, она решила не выходить. | His plate seemed to him not quite clean, and pointing to a spot he flung it away. Tikhon caught it and handed it to a footman. The little princess was not unwell, but had such an overpowering fear of the prince that, hearing he was in a bad humor, she had decided not to appear. |
| — Я боюсь за ребенка, — говорила она m-lle Bourienne, — Бог знает, что может сделаться от испуга. | “I am afraid for the baby,” she said to Mademoiselle Bourienne: “Heaven knows what a fright might do.” |
| Вообще маленькая княгиня жила в Лысых Горах постоянно под чувством страха и антипатии к старому князю, который она не сознавала, потому что страх так преобладал, что она не могла ее чувствовать. Со стороны князя тоже была антипатия, но она заглушалась презрением. Княгиня, обжившись в Лысых Горах, полюбила особенно rn-lle Bourienne, проводила с нею дни, просила ее ночевать с собой и с нею часто говорила о свекоре, судила его. | In general at Bald Hills the little princess lived in constant fear, and with a sense of antipathy to the old prince which she did not realize because the fear was so much the stronger feeling. The prince reciprocated this antipathy, but it was overpowered by his contempt for her. When the little princess had grown accustomed to life at Bald Hills, she took a special fancy to Mademoiselle Bourienne, spent whole days with her, asked her to sleep in her room, and often talked with her about the old prince and criticized him. |
| — Il nous arrive du monde, mon prince 1, — сказала m-lle Bourienne, своими розовенькими руками развертывая белую салфетку. — Son excellence le prince Kouraguine avec son fils, à ce que j’ai entendu dire? 2 — вопросительно сказала она. | “So we are to have visitors, mon prince?” remarked Mademoiselle Bourienne, unfolding her white napkin with her rosy fingers. “His Excellency Prince Vasili Kuragin and his son, I understand?” she said inquiringly. |
| — Гм! эта excellence — мальчишка… я его определил в коллегию, — оскорбленно сказал князь. — А сын зачем, не могу понять. Княгиня Лизавета Карловна и княжна Марья, может, знают; я не знаю, к чему он везет этого сына сюда. Мне не нужно. | “Hm! – his excellency is a puppy…. I got him his appointment in the service,” said the prince disdainfully. “Why his son is coming I don’t understand. Perhaps Princess Elizabeth and Princess Mary know. I don’t want him.” |
| — И он посмотрел на покрасневшую дочь. | (He looked at his blushing daughter.) |
| — Нездорова, что ли? От страха министра? как нынче этот болван Алпатыч сказал. | “Are you unwell today? Eh? Afraid of the ‘minister’ as that idiot Alpatych called him this morning?” |
| — Нет, mon père 3. | “No, mon pere.” |
| Как ни неудачно попала m-lle Bourienne на предмет разговора, она не остановилась и болтала об оранжереях, о красоте нового распустившегося цветка, и князь после супа смягчился. | Though Mademoiselle Bourienne had been so unsuccessful in her choice of a subject, she did not stop talking, but chattered about the conservatories and the beauty of a flower that had just opened, and after the soup the prince became more genial. |
| После обеда он прошел к невестке. Маленькая княгиня сидела за маленьким столиком и болтала с Машей, горничной. Она побледнела, увидав свекора. | After dinner, he went to see his daughter-in-law. The little princess was sitting at a small table, chattering with Masha, her maid. She grew pale on seeing her father-in-law. |
| Маленькая княгиня очень переменилась. Она скорее была дурна, нежели хороша, теперь. Щеки опустились, губа поднялась кверху, глаза были обтянуты книзу. | She was much altered. She was now plain rather than pretty. Her cheeks had sunk, her lip was drawn up, and her eyes drawn down. |
| — Да, тяжесть какая-то, — отвечала она на вопрос князя, что она чувствует. | “Yes, I feel a kind of oppression,” she said in reply to the prince’s question as to how she felt. |
| — Не нужно ли чего? | “Do you want anything?” |
| — Нет, merci, mon père 4. | “No, merci, mon pere.” |
| — Ну, хорошо, хорошо. | “Well, all right, all right.” |
| Он вышел и дошел до официантской. Алпатыч, нагнув голову, стоял в официантской. | He left the room and went to the waiting room where Alpatych stood with bowed head. |
| — Закидана дорога? | “Has the snow been shoveled back?” |
| — Закидана, ваше сиятельство; простите, ради Бога, по одной глупости. | “Yes, your excellency. Forgive me for heaven’s sake… It was only my stupidity.” |
| Князь перебил его и засмеялся своим неестественным смехом. | “All right, all right,” interrupted the prince, and laughing his unnatural way, |
| — Ну, хорошо, хорошо. | |
| Он протянул руку, которую поцеловал Алпатыч, и прошел в кабинет. | he stretched out his hand for Alpatych to kiss, and then proceeded to his study. |
| Вечером приехал князь Василий. Его встретили на прешпекте (так назывался проспект) кучера́ и официанты, с криком провезли его возки и сани к флигелю по нарочно засыпанной снегом дороге. | Prince Vasili arrived that evening. He was met in the avenue by coachmen and footmen, who, with loud shouts, dragged his sleighs up to one of the lodges over the road purposely laden with snow. |
| Князю Василью и Анатолю были отведены отдельные комнаты. | Prince Vasili and Anatole had separate rooms assigned to them. |
| Анатоль сидел, сняв камзол и подпершись руками в бока, перед столом, на угол которого он, улыбаясь, пристально и рассеянно устремил свои прекрасные большие глаза. На всю жизнь свою он смотрел как на непрерывное увеселение, которое кто-то такой почему-то обязался устроить для него. Так же и теперь он смотрел на свою поездку к злому старику и к богатой уродливой наследнице. Все это могло выйти, по его предположению, очень хорошо и забавно. «А отчего же не жениться, коли она очень богата? Это никогда не мешает», — думал Анатоль. | Anatole, having taken off his overcoat, sat with arms akimbo before a table on a corner of which he smilingly and absent-mindedly fixed his large and handsome eyes. He regarded his whole life as a continual round of amusement which someone for some reason had to provide for him. And he looked on this visit to a churlish old man and a rich and ugly heiress in the same way. All this might, he thought, turn out very well and amusingly. “And why not marry her if she really has so much money? That never does any harm,” thought Anatole. |
| Он выбрился, надушился с тщательностью и щегольством, сделавшимися его привычкою, и с прирожденным ему добродушно-победительным выражением, высоко неся красивую голову, вошел в комнату к отцу. Около князя Василья хлопотали его два камердинера, одевая его; он сам оживленно оглядывался вокруг Себя и весело кивнул входившему сыну, как будто он говорил: «Так, таким мне тебя и надо!» | He shaved and scented himself with the care and elegance which had become habitual to him and, his handsome head held high, entered his father’s room with the good-humored and victorious air natural to him. Prince Vasili’s two valets were busy dressing him, and he looked round with much animation and cheerfully nodded to his son as the latter entered, as if to say: “Yes, that’s how I want you to look.” |
| — Нет, без шуток, батюшка, она очень уродлива? А? — по-французски спросил он, как бы продолжая разговор, не раз веденный во время путешествия. | “I say, Father, joking apart, is she very hideous?” Anatole asked, as if continuing a conversation the subject of which had often been mentioned during the journey. |
| — Полно, глупости! Главное дело — старайся быть почтителен и благоразумен с старым князем. | “Enough! What nonsense! Above all, try to be respectful and cautious with the old prince.” |
| — Ежели он будет браниться, я уйду, — сказал Анатоль. — Я этих стариков терпеть не могу. А? | “If he starts a row I’ll go away,” said Prince Anatole. “I can’t bear those old men! Eh?” |
| — Помни, что для тебя от этого зависит все. | “Remember, for you everything depends on this.” |
| В это время в девичьей не только был известен приезд министра с сыном, но внешний вид их обоих был уже подробно описан. Княжна Марья сидела одна в своей комнате и тщетно пыталась преодолеть свое внутреннее волнение. | In the meantime, not only was it known in the maidservants’ rooms that the minister and his son had arrived, but the appearance of both had been minutely described. Princess Mary was sitting alone in her room, vainly trying to master her agitation. |
| «Зачем они писали, зачем Лиза говорила мне про это? Ведь этого не может быть! — говорила она себе, взглядывая в зеркало. — Как я выйду в гостиную? Ежели бы он даже мне понравился, я бы не могла быть теперь с ним сама собою». Одна мысль о взгляде ее отца приводила ее в ужас. | “Why did they write, why did Lise tell me about it? It can never happen!” she said, looking at herself in the glass. “How shall I enter the drawing room? Even if I like him I can’t now be myself with him.” The mere thought of her father’s look filled her with terror. |
| Маленькая княгиня и m-lle Bourienne получили уже все нужные сведения от горничной Маши о том, какой румяный, чернобровый красавец был министерский сын, и о том, как папенька их насилу ноги проволок на лестницу, а он, как орел, шагая по три ступеньки, пробежал за ним. Получив эти сведения, маленькая княгиня с m-lle Bourienne, еще из коридора слышные своими оживленно переговаривавшимися голосами, вошли в комнату княжны. | The little princess and Mademoiselle Bourienne had already received from Masha, the lady’s maid, the necessary report of how handsome the minister’s son was, with his rosy cheeks and dark eyebrows, and with what difficulty the father had dragged his legs upstairs while the son had followed him like an eagle, three steps at a time. Having received this information, the little princess and Mademoiselle Bourienne, whose chattering voices had reached her from the corridor, went into Princess Mary’s room. |
| — Ils sont arrivés, Marie 5, вы знаете? — сказала маленькая княгиня, переваливаясь своим животом и тяжело опускаясь на кресло. | “You know they’ve come, Marie?” said the little princess, waddling in, and sinking heavily into an armchair. |
| Она уже не была в той блузе, в которой сидела поутру, а на ней было одно из лучших ее платьев; голова ее была тщательно убрана, и на лице ее было оживление, не скрывавшее, однако, опустившихся и помертвевших очертаний лица. В том наряде, в котором она бывала обыкновенно в обществах в Петербурге, еще заметнее было, как много она подурнела. На m-lle Bourienne тоже появилось уже незаметно какое-то усовершенствование наряда, которое придавало ее хорошенькому, свеженькому лицу еще более привлекательности. | She was no longer in the loose gown she generally wore in the morning, but had on one of her best dresses. Her hair was carefully done and her face was animated, which, however, did not conceal its sunken and faded outlines. Dressed as she used to be in Petersburg society, it was still more noticeable how much plainer she had become. Some unobtrusive touch had been added to Mademoiselle Bourienne’s toilet which rendered her fresh and prettyface yet more attractive. |
| — Eh bien, et vous restez comme vous êtes, chère princesse? — заговорила она. — On va venir annoncer que ces messieurs sont au salon; il faudra descendre, et vous ne faites pas un petit brin de toilette! 6 | “What! Are you going to remain as you are, dear princess?” she began. “They’ll be announcing that the gentlemen are in the drawing room and we shall have to go down, and you have not smartened yourself up at all!” |
| Маленькая княгиня поднялась с кресла, позвонила горничную и поспешно и весело принялась придумывать наряд для княжны Марьи и приводить его в исполнение. Княжна Марья чувствовала себя оскорбленной в чувстве собственного достоинства тем, что приезд обещанного ей жениха волновал ее, и еще более она была оскорблена тем, что обе ее подруги и не предполагали, чтобы это могло быть иначе. Сказать им, как ей совестно было за себя и за них, это значило выдать свое волнение; кроме того, отказаться от наряжания, которое предлагали ей, повело бы к продолжительным шуткам и настаиваниям. Она вспыхнула, прекрасные глаза ее потухли, лицо ее покрылось пятнами, и с тем некрасивым выражением жертвы, чаще всего останавливавшимся на ее лице, она отдалась во власть m-lle Bourienne и Лизы. Обе женщины заботились совершенно искренно о том, чтобы сделать ее красивою. Она была так дурна, что ни одной из них не могла прийти мысль о соперничестве с нею; поэтому они совершенно искренно, с тем наивным и твердым убеждением женщин, что наряд может сделать лицо красивым, принялись за ее одеванье. | The little princess got up, rang for the maid, and hurriedly and merrily began to devise and carry out a plan of how Princess Mary should be dressed. Princess Mary’s self-esteem was wounded by the fact that the arrival of a suitor agitated her, and still more so by both her companions’ not having the least conception that it could be otherwise. To tell them that she felt ashamed for herself and for them would be to betray her agitation, while to decline their offers to dress her would prolong their banter and insistence. She flushed, her beautiful eyes grew dim, red blotches came on her face, and it took on the unattractive martyrlike expression it so often wore, as she submitted herself to Mademoiselle Bourienne and Lise. Both these women quite sincerely tried to make her look pretty. She was so plain that neither of them could think of her as a rival, so they began dressing her with perfect sincerity, and with the naive and firm conviction women have that dress can make a face pretty. |
| — Нет, право, ma bonne amie 7, это платье нехорошо, — говорила Лиза, издалека боком взглядывая на княжну, — вели подать, у тебя там есть масака́! Право! Что ж, ведь это, может быть, судьба жизни решается. А это слишком светло, нехорошо, нет, нехорошо! | “No really, my dear, this dress is not pretty,” said Lise, looking sideways at Princess Mary from a little distance. “You have a maroon dress, have it fetched. Really! You know the fate of your whole life may be at stake. But this one is too light, it’s not becoming!” |
| Нехорошо было не платье, но лицо и вся фигура княжны, но этого не чувствовали m-lle Bourienne и маленькая княгиня; им все казалось, что ежели приложить голубую ленту к волосам, зачесанным кверху, и спустить голубой шарф с коричневого платья и т. п., то все будет хорошо. Они забывали, что испуганное лицо и фигуру нельзя было изменить, и потому, как они ни видоизменяли раму и украшение этого лица, само лицо оставалось жалко и некрасиво. После двух или трех перемен, которым покорно подчинялась княжна Марья, в ту минуту, как она была зачесана кверху (прическа, совершенно изменявшая и портившая ее лицо), в голубом шарфе и масака́ нарядном платье, маленькая княгиня раза два обошла кругом нее, маленькой ручкой оправила тут складку платья, там подернула шарф и посмотрела, склонив голову, то с той, то с другой стороны. | It was not the dress, but the face and whole figure of Princess Mary that was not pretty, but neither Mademoiselle Bourienne nor the little princess felt this; they still thought that if a blue ribbon were placed in the hair, the hair combed up, and the blue scarf arranged lower on the best maroon dress, and so on, all would be well. They forgot that the frightened face and the figure could not be altered, and that however they might change the setting and adornment of that face, it would still remain piteous and plain. After two or three changes to which Princess Mary meekly submitted, just as her hair had been arranged on the top of her head (a style that quite altered and spoiled her looks) and she had put on a maroon dress with a pale-blue scarf, the little princess walked twice round her, now adjusting a fold of the dress with her little hand, now arranging the scarf and looking at her with her head bent first on one side and then on the other. |
| — Нет, это нельзя, — сказала она решительно, всплеснув руками. — Non, Marie, décidément ça ne vous va pas. Je vous aime mieux dans votre petite robe grise de tous les jours. Non, de grâce, faites cela pour moi 8. Катя, — сказала она горничной, — принеси княжне серенькое платье, и посмотрите, m-lle Bourienne, как я это устрою, — сказала она с улыбкой предвкушения артистической радости. | “No, it will not do,” she said decidedly, clasping her hands. “No, Mary, really this dress does not suit you. I prefer you in your little gray everyday dress. Now please, do it for my sake. Katie,” she said to the maid, “bring the princess her gray dress, and you’ll see, Mademoiselle Bourienne, how I shall arrange it,” she added, smiling with a foretaste of artistic pleasure. |
| Но когда Катя принесла требуемое платье, княжна Марья неподвижно все сидела перед зеркалом, глядя на свое лицо, и в зеркале увидела, что в глазах ее стоят слезы и что рот ее дрожит, приготовляясь к рыданиям. | But when Katie brought the required dress, Princess Mary remained sitting motionless before the glass, looking at her face, and saw in the mirror her eyes full of tears and her mouth quivering, ready to burst into sobs. |
| — Voyons, chère princesse, — сказала m-lle Bourienne, — encore un petit effort 9.Маленькая княгиня, взяв платье из рук горничной, подходила к княжне Марье.— Нет, теперь мы это сделаем просто, мило, — говорила она. | “Come, dear princess,” said Mademoiselle Bourienne, “just one more little effort.” The little princess, taking the dress from the maid, came up to Princess Mary. “Well, now we’ll arrange something quite simple and becoming,” she said. |
| Голоса ее, m-lle Bourienne и Кати, которая о чем-то засмеялась, сливались в веселое лепетанье, похожее на пение птиц. | The three voices, hers, Mademoiselle Bourienne’s, and Katie’s, who was laughing at something, mingled in a merry sound, like the chirping of birds. |
| — Non, laissez-moi 10, — сказала княжна. | “No, leave me alone,” said Princess Mary. |
| И голос ее звучал такой серьезностью и страданием, что лепетанье птиц тотчас же замолкло. Они посмотрели на большие, прекрасные глаза, полные слез и мысли, ясно и умоляюще смотревшие на них, и поняли, что настаивать бесполезно и даже жестоко. | Her voice sounded so serious and so sad that the chirping of the birds was silenced at once. They looked at the beautiful, large, thoughtful eyes full of tears and of thoughts, gazing shiningly and imploringly at them, and understood that it was useless and even cruel to insist. |
| — Au moins, changez de coiffure, — сказала маленькая княгиня. — Je vous disais, — с упреком сказала она, обращаясь к m-lle Bourienne, — Marie a une de ces figures auxquelles ce genre de coiffure ne va pas du tout. Mais du tout, du tout. Changez, de grâce 11. | “At least, change your coiffure,” said the little princess. “Didn’t I tell you,” she went on, turning reproachfully to Mademoiselle Bourienne, “Mary’s is a face which such a coiffure does not suit in the least. Not in the least! Please change it.” |
| — Laissez-moi, laissez-moi, tout ça m’est parfaitement égal 12, — отвечал голос, едва удерживающий слезы. | “Leave me alone, please leave me alone! It is all quite the same to me,” answered a voice struggling with tears. |
| M-lle Bourienne и маленькая княгиня должны были признаться самим себе, что княжна Марья в этом виде была очень дурна, хуже, чем всегда; но было уже поздно. Она смотрела на них с тем выражением, которое они знали, выражением мысли и грусти. Выражение это не внушало им страха к княжне Марье. (Этого чувства она никому не внушала.) Но они знали, что когда на ее лице появлялось это выражение, она была молчалива и непоколебима в своих решениях. | Mademoiselle Bourienne and the little princess had to own to themselves that Princess Mary in this guise looked very plain, worse than usual, but it was too late. She was looking at them with an expression they both knew, an expression thoughtful and sad. This expression in Princess Mary did not frighten them (she never inspired fear in anyone), but they knew that when it appeared on her face, she became mute and was not to be shaken in her determination. |
| — Vous changerez, n’est-ce pas? 13 — сказала Лиза, и когда княжна Марья ничего не ответила, Лиза вышла из комнаты. | “You will change it, won’t you?” said Lise. And as Princess Mary gave no answer, she left the room. |
| Княжна Марья осталась одна. Она не исполнила желания Лизы и не только не переменила прически, но и не взглянула на себя в зеркало. Она, бессильно опустив глаза и руки, молча сидела и думала. Ей представлялся муж, мужчина, сильное, преобладающее и непонятно-привлекательное существо, переносящее ее вдруг в свой, в совершенно другой, счастливый мир. Ребенок свой, такой, какого она видела вчера у дочери кормилицы, — представлялся ей у своей собственной груди. Муж стоит и нежно смотрит на нее и ребенка. «Но нет, это невозможно, я слишком дурна», — думала она. | Princess Mary was left alone. She did not comply with Lise’s request, she not only left her hair as it was, but did not even look in her glass. Letting her arms fall helplessly, she sat with downcast eyes and pondered. A husband, a man, a strong dominant and strangely attractive being rose in her imagination, and carried her into a totally different happy world of his own. She fancied a child, her own – such as she had seen the day before in the arms of her nurse’s daughter – at her own breast, the husband standing by and gazing tenderly at her and the child. “But no, it is impossible, I am too ugly,” she thought. |
| — Пожалуйте к чаю. Князь сейчас выйдут, — сказал из-за двери голос горничной.Она очнулась и ужаснулась тому, о чем она думала. И прежде чем идти вниз, она встала, вошла в образную и, устремив на освещенный лампадкой черный лик большого образа Спасителя, простояла перед ним несколько минут с сложенными руками. В душе княжны Марьи было мучительное сомнение. Возможна ли для нее радость любви, земной любви к мужчине? В помышлениях о браке княжне Марье мечталось и семейное счастие, и дети, но главною, сильнейшею и затаенною ее мечтой была любовь земная. Чувство было тем сильнее, чем более она старалась скрывать его от других и даже от самой себя. «Боже мой, — говорила она, — как мне подавить в сердце своем эти мысли дьявола? Как мне отказаться так, навсегда, от злых помыслов, чтобы спокойно исполнять твою волю?» И едва она сделала этот вопрос, как Бог уже отвечал ей в ее собственном сердце: «Не желай ничего для себя; не ищи, не волнуйся, не завидуй. Будущее людей и твоя судьба должна быть неизвестна тебе; но живи так, чтобы быть готовой ко всему. Если Богу угодно будет испытать тебя в обязанностях брака, будь готова исполнить его волю». С этой успокоительною мыслью (но все-таки с надеждой на исполнение своей запрещенной земной мечты) княжна Марья, вздохнув, перекрестилась и сошла вниз, не думая ни о своем платье, ни о прическе, ни о том, как она войдет и что скажет. Что могло все это значить в сравнении с предопределением Бога, без воли которого не падет ни один волос с головы человеческой. | “Please come to tea. The prince will be out in a moment,” came the maid’s voice at the door. She roused herself, and felt appalled at what she had been thinking, and before going down she went into the room where the icons hung and, her eyes fixed on the dark face of a large icon of the Saviour lit by a lamp, she stood before it with folded hands for a few moments. A painful doubt filled her soul. Could the joy of love, of earthly love for a man, be for her? In her thoughts of marriage Princess Mary dreamed of happiness and of children, but her strongest, most deeply hidden longing was for earthly love. The more she tried to hide this feeling from others and even from herself, the stronger it grew. “O God,” she said, “how am I to stifle in my heart these temptations of the devil? How am I to renounce forever these vile fancies, so as peacefully to fulfill Thy will?” And scarcely had she put that question than God gave her the answer in her own heart. “Desire nothing for thyself, seek nothing, be not anxious or envious. Man’s future and thy own fate must remain hidden from thee, but live so that thou mayest be ready for anything. If it be God’s will to prove thee in the duties of marriage, be ready to fulfill His will.” With this consoling thought (but yet with a hope for the fulfillment of her forbidden earthly longing) Princess Mary sighed, and having crossed herself went down, thinking neither of her gown and coiffure nor of how she would go in nor of what she would say. What could all that matter in comparison with the will of God, without Whose care not a hair of man’s head can fall? |
| IV | CHAPTER IV |
| Когда княжна Марья взошла в комнату, князь Василий с сыном уже были в гостиной, разговаривая с маленькой княгиней и m-lle Bourienne. Когда она вошла своей тяжелой походкой, ступая на пятки, мужчины и m-lle Bourienne приподнялись, и маленькая княжна, указывая на нее мужчинам, сказала: «Voilà Marie!» 1 Княжна Марья видела всех, и подробно видела. Она видела лицо князя Василья, на мгновенье серьезно остановившееся при виде княжны и тотчас же улыбнувшееся, и лицо маленькой княгини, читавшей с любопытством на лицах гостей впечатление, которое произведет на них Marie. Она видела и m-lle Bourienne с ее лентой и красивым лицом и оживленным, как никогда, взглядом, устремленным на него; но она не могла видеть его, она видела только что-то большое, яркое и прекрасное, подвинувшееся к ней, когда она вошла в комнату. Сначала к ней подошел князь Василий, и она поцеловала плешивую голову, наклонившуюся над ее рукой, и отвечала на его слова, что она, напротив, очень хорошо помнит его. Потом к ней подошел Анатоль. Она все еще не видала его. Она только почувствовала нежную руку, твердо взявшую ее руку, и чуть дотронулась до белого лба, над которым были припомажены прекрасные русые волосы. Когда она взглянула на него, красота его поразила ее. Анатоль, заложив большой палец правой руки за застегнутую пуговицу мундира, с выгнутой вперед грудью, а назад — спиною, покачивая одной отставленной ногой и слегка склонив голову, молча, весело глядел на княжну, видимо, совершенно о ней не думая. Анатоль был не находчив, не быстр и не красноречив в разговорах, но у него зато была драгоценная для света способность спокойствия и ничем не изменяемая уверенность. Замолчи при первом знакомстве несамоуверенный человек и выкажи сознание неприличности этого молчания и желание найти что-нибудь, и будет нехорошо; но Анатоль молчал, покачивал ногой, весело наблюдая прическу княжны. Видно было, что он так спокойно мог молчать очень долго. «Ежели кому неловко от молчания, так разговаривайте, а мне не хочется», как будто говорил его вид. Кроме того, в обращении с женщинами у Анатоля была та манера, которая более всего внушает в женщинах любопытство, страх и даже любовь, — манера презрительного сознания своего превосходства. Как будто он говорил им своим видом: «Знаю вас, знаю, да что с вами возиться? А уж вы бы рады!» Может быть, что он этого не думал, встречаясь с женщинами (и даже вероятно, что нет, потому что он вообще мало думал), но такой у него был вид и такая манера. Княжна почувствовала это и, как будто желая ему показать, что она и не смеет думать о том, чтобы занять его, обратилась к старому князю. Разговор шел общий и оживленный благодаря голоску и губке с усиками, поднимавшейся над белыми зубами маленькой княгини. Она встретила князя Василья с тем приемом шуточки, который часто употребляется болтливо-веселыми людьми и который состоит в том, что между человеком, с которым так обращаются, и собой предполагают какие-то давно установившиеся шуточки и веселые, отчасти не всем известные, забавные воспоминания, тогда как никаких таких воспоминаний нет, как их и не было между маленькой княгиней и князем Васильем. Князь Василий охотно поддался этому тону; маленькая княгиня вовлекла в это воспоминание никогда не бывших смешных происшествий и Анатоля, которого она почти не знала.
Akirill.com | When Princess Mary came down, Prince Vasili and his son were already in the drawing room, talking to the little princess and Mademoiselle Bourienne. When she entered with her heavy step, treading on her heels, the gentlemen and Mademoiselle Bourienne rose and the little princess, indicating her to the gentlemen, said: “Voila Marie!” Princess Mary saw them all and saw them in detail. She saw Prince Vasili’s face, serious for an instant at the sight of her, but immediately smiling again, and the little princess curiously noting the impression “Marie” produced on the visitors. And she saw Mademoiselle Bourienne, with her ribbon and pretty face, and her unusually animated look which was fixed on him, but him she could not see, she only saw something large, brilliant, and handsome moving toward her as she entered the room. Prince Vasili approached first, and she kissed the bold forehead that bent over her hand and answered his question by saying that, on the contrary, she remembered him quite well. Then Anatole came up to her. She still could not see him. She onlye felt a soft hand taking hers firmly, and she touched with her lips a white forehead, over which was beautiful light-brown hair smelling of pomade. When she looked up at him she was struck by his beauty. Anatole stood with his right thumb under a button of his uniform, his chest expanded and his back drawn in, slightly swinging one foot, and, with his head a little bent, looked with beaming face at the princess without speaking and evidently not thinking about her at all. Anatole was not quick-witted, nor ready or eloquent in conversation, but he had the faculty, so invaluable in society, of composure and imperturbable self-possession. If a man lacking in self-confidence remains dumb on a first introduction and betrays a consciousness of the impropriety of such silence and an anxiety to find something to say, the effect is bad. But Anatole was dumb, swung his foot, and smilingly examined the princess’ hair. It was evident that he could be silent in this way for a very long time. “If anyone finds this silence inconvenient, let him talk, but I don’t want to”‘ he seemed to say. Besides this, in his behavior to women Anatole had a manner which particularly inspires in them curiosity, awe, and even love – a supercilious consciousness of his own superiority. It was was as if he said to them: “I know you, I know you, but why should I bother about you? You’d be only too glad, of course.” Perhaps he did not really think this when he met women – even probably he did not, for in general he thought very little – but his looks and manner gave that impression. The princess felt this, and as if wishing to show him that she did not even dare expect to interest him, she turned to his father. The conversation was general and animated, thanks to Princess Lise’s voice and little downy lip that lifted over her white teeth. She met Prince Vasili with that playful manner often employed by lively chatty people, and consisting in the assumption that between the person they so address and themselves there are some semi-private, long-established jokes and amusing reminiscences, though no such reminiscences really exist – just as none existed in this case. Prince Vasili readily adopted her tone and the little princess also drew Anatole, whom she hardly knew, into these amusing recollections of things that had never occurred. |
| M-lle Bourienne тоже разделила эти общие воспоминания, и даже княжна Марья с удовольствием почувствовала и себя втянутою в это веселое воспоминание. | Mademoiselle Bourienne also shared them and even Princess Mary felt herself pleasantly made to share in these merry reminiscences. |
| — Вот, по крайней мере, мы вами теперь вполне воспользуемся, милый князь, — говорила маленькая княгиня, разумеется, по-французски, князю Василью, — это не так, как на наших вечерах у Annette, где вы всегда убежите. Помните cette chère Annette! 2 | “Here at least we shall have the benefit of your company all to ourselves, dear prince,” said the little princess (of course, in French) to Prince Vasili. “It’s not as at Annette’s* receptions where you always ran away; you remember cette chere Annette!” |
| *Anna Pavlovna. | |
| — А, да вы мне не подите говорить про политику, как Annette! | “Ah, but you won’t talk politics to me like Annette!” |
| — А наш чайный столик? | “And our little tea table?” |
| — О да! | “Oh, yes!” |
| — Отчего вы никогда не бывали у Annette? — спросила маленькая княгиня у Анатоля. — А! я знаю, знаю, — сказала она, подмигнув, — ваш брат Ипполит мне рассказывал про ваши дела. О! — Она погрозила ему пальчиком. — Еще в Париже ваши проказы знаю! | “Why is it you were never at Annette’s?” the little princess asked Anatole. “Ah, I know, I know,” she said with a sly glance, “your brother Hippolyte told me about your goings on. Oh!” and she shook her finger at him, “I have even heard of your doings in Paris!” |
| — А он, Ипполит, тебе не говорил? — сказал князь Василий, обращаясь к сыну и хватая за руку княгиню, как будто она хотела убежать, а он едва успел удержать ее, — а он тебе не говорил, как он сам, Ипполит, иссыхал по милой княгине и как она le mettait à la porte? 3 | “And didn’t Hippolyte tell you?” asked Prince Vasili, turning to his son and seizing the little princess’ arm as if she would have run away and he had just managed to catch her, “didn’t he tell you how he himself was pining for the dear princess, and how she showed him the door? |
| — Oh! C’est la perle de femmes, princesse! 4 — обратился он к княжне. | Oh, she is a pearl among women, Princess,” he added, turning to Princess Mary. |
| С своей стороны m-lle Bourienne не упустила случая при слове Париж вступить тоже в общий разговор воспоминаний. | When Paris was mentioned, Mademoiselle Bourienne for her part seized the opportunity of joining in the general current of recollections. |
| Она позволила себе спросить, давно ли Анатоль оставил Париж и как понравился ему этот город. Анатоль весьма охотно отвечал француженке и, улыбаясь, глядя на нее, разговаривал с ней про ее отечество. Увидав хорошенькую Bourienne, Анатоль решил, что и здесь, в Лысых Горах, будет нескучно. «Очень недурна! — думал он, оглядывая ее. — Очень недурна эта demoiselle de compagnie 5. Надеюсь, что она возьмет ее с собой, когда выйдет за меня, — подумал он, — la petite est gentille» 6.Старый князь неторопливо одевался в кабинете, хмурясь и обдумывая то, что ему делать. Приезд этих гостей сердил его. «Что мне князь Василий и его сынок? Князь Василий болтунишка, пустой, ну и сын хорош должен быть», — ворчал он про себя. Его сердило то, что приезд этих гостей поднимал в его душе нерешенный, постоянно заглушаемый вопрос, — вопрос, насчет которого старый князь всегда сам себя обманывал. Вопрос состоял в том, решится ли он когда-либо расстаться с княжной Марьей и отдать ее мужу. Князь никогда прямо не решался задавать себе этот вопрос, зная вперед, что он ответил бы по справедливости, а справедливость противоречила больше чем чувству, а всей возможности его жизни. Жизнь без княжны Марьи князю Николаю Андреевичу, несмотря на то, что он, казалось, мало дорожил ею, была немыслима. «И к чему ей выходить замуж? — думал он. — Наверно, быть несчастною. Вон Лиза за Андреем (лучше мужа теперь, кажется, трудно найти), а разве она довольна своей судьбой? И кто ее возьмет из любви? Дурна, неловка. Возьмут за связи, за богатство. И разве не живут в девках? Еще счастливее!» Так думал, одеваясь, князь Николай Андреевич, а вместе с тем все откладываемый вопрос требовал немедленного решения. Князь Василий привез своего сына, очевидно, с намерением сделать предложение и, вероятно, нынче или завтра потребует прямого ответа. Имя, положение в свете приличное. «Что ж, я не прочь, — говорил сам себе князь, — но пусть он будет стоить ее. Вот это-то мы и посмотрим». | She took the liberty of inquiring whether it was long since Anatole had left Paris and how he had liked that city. Anatole answered the Frenchwoman very readily and, looking at her with a smile, talked to her about her native land. When he saw the pretty little Bourienne, Anatole came to the conclusion that he would not find Bald Hills dull either. “Not at all bad!” he thought, examining her, “not at all bad, that little companion! I hope she will bring her along with her when we’re married, la petite est gentille.”* *The little one is charming. The old prince dressed leisurely in his study, frowning and considering what he was to do. The coming of these visitors annoyed him. “What are Prince Vasili and that son of his to me? Prince Vasili is a shallow braggart and his son, no doubt, is a fine specimen,” he grumbled to himself. What angered him was that the coming of these visitors revived in his mind an unsettled question he always tried to stifle, one about which he always deceived himself. The question was whether he could ever bring himself to part from his daughter and give her to a husband. The prince never directly asked himself that question, knowing beforehand that he would have to answer it justly, and justice clashed not only with his feelings but with the very possibility of life. Life without Princess Mary, little as he seemed to value her, was unthinkable to him. “And why should she marry?” he thought. “To be unhappy for certain. There’s Lise, married to Andrew – a better husband one would think could hardly be found nowadays – but is she contented with her lot? And who would marry Marie for love? Plain and awkward! They’ll take her for her connections and wealth. Are there no women living unmarried, and even the happier for it?” So thought Prince Bolkonski while dressing, and yet the question he was always putting off demanded an immediate answer. Prince Vasili had brought his son with the evident intention of proposing, and today or tomorrow he would probably ask for an answer. His birth and position in society were not bad. “Well, I’ve nothing against it,” the prince said to himself, “but he must be worthy of her. And that is what we shall see.” |
| — Это-то мы и посмотрим, — проговорил он вслух. — Это-то мы и посмотрим.И он, как всегда, бодрыми шагами вошел в гостиную, быстро окинул глазами всех, заметил и перемену платья маленькой княгини, и ленточку Bourienne и уродливую прическу княжны Марьи, и улыбки Bourienne и Анатоля, и одиночество своей княжны в общем разговоре. «Убралась, как дура! — подумал он, злобно взглянув на дочь. — Стыда нет! А он ее и знать не хочет!» | “That is what we shall see! That is what we shall see!” he added aloud. He entered the drawing room with his usual alert step, glancing rapidly round the company. He noticed the change in the little princess’ dress, Mademoiselle Bourienne’s ribbon, Princess Mary’s unbecoming coiffure, Mademoiselle Bourienne’s and Anatole’s smiles, and the loneliness of his daughter amid the general conversation. “Got herself up like a fool!” he thought, looking irritably at her. “She is shameless, and he ignores her!” |
| Он подошел к князю Василью. | He went straight up to Prince Vasili. |
| — Ну, здравствуй, здравствуй, рад видеть. | “Well! How d’ye do? How d’ye do? Glad to see you!” |
| — Для мила дружка семь верст не околица, — заговорил князь Василий, как всегда, быстро, самоуверенно и фамильярно. — Вот мой второй, прошу любить и жаловать. | “Friendship laughs at distance,” began Prince Vasili in his usual rapid, self-confident, familiar tone. “Here is my second son; please love and befriend him.” |
| Князь Николай Андреевич оглядел Анатоля. | Prince Bolkonski surveyed Anatole. |
| — Молодец, молодец! — сказал он. — Ну, поди поцелуй. — И он подставил ему щеку. | “Fine young fellow! Fine young fellow!” he said. “Well, come and kiss me,” and he offered his cheek. |
| Анатоль поцеловал старика и любопытно и совершенно спокойно смотрел на него, ожидая, скоро ли произойдет от него обещанное отцом чудацкое. | Anatole kissed the old man, and looked at him with curiosity and perfect composure, waiting for a display of the eccentricities his father had told him to expect. |
| Князь Николай Андреевич сел на свое обычное место, в угол дивана, подвинул к себе кресло для князя Василья, указал на него и стал расспрашивать о политических делах и новостях. Он слушал как будто со вниманием рассказ князя Василья, но беспрестанно взглядывал на княжну Марью. | Prince Bolkonski sat down in his usual place in the corner of the sofa and, drawing up an armchair for Prince Vasili, pointed to it and began questioning him about political affairs and news. He seemed to listen attentively to what Prince Vasili said, but kept glancing at Princess Mary. |
| — Так уж из Потсдама пишут? — повторил он последние слова князя Василья и вдруг, встав, подошел к дочери. | “And so they are writing from Potsdam already?” he said, repeating Prince Vasili’s last words. Then rising, he suddenly went up to his daughter. |
| — Это ты для гостей так убралась, а? — сказал он. — Хороша, очень хороша. Ты при гостях причесана по-новому, а я при гостях тебе говорю, что вперед не смей ты переодеваться без моего спроса. | “Is it for visitors you’ve got yourself up like that, eh?” said he. “Fine, very fine! You have done up your hair in this new way for the visitors, and before the visitors I tell you that in future you are never to dare to change your way of dress without my consent.” |
| — Это я, mon père 7, виновата, — краснея, заступилась маленькая княгиня. | “It was my fault, mon pere,” interceded the little princess, with a blush. |
| — Вам полная воля-с, — сказал князь Николай Андреевич, расшаркиваясь перед невесткой, — а ей уродовать себя нечего — и так дурна. | “You must do as you please,” said Prince Bolkonski, bowing to his daughter-in-law, “but she need not make a fool of herself, she’s plain enough as it is.” |
| И он опять сел на место, не обращая более внимания на до слез доведенную дочь. | And he sat down again, paying no more attention to his daughter, who was reduced to tears. |
| — Напротив, эта прическа очень идет княжне, — сказал князь Василий. | “On the contrary, that coiffure suits the princess very well,” said Prince Vasili. |
— Ну, батюшка, молодой князь, как его зовут? — сказал князь Николай Андреевич, обращаясь к Анатолю, — поди сюда, поговорим, познакомимся. | “Now you, young prince, what’s your name?” said Prince Bolkonski, turning to Anatole, “come here, let us talk and get acquainted.” |
| «Вот когда начинается потеха», — подумал Анатоль и с улыбкой подсел к старому князю. | “Now the fun begins,” thought Anatole, sitting down with a smile beside the old prince. |
| — Ну, вот что: вы, мой милый, говорят, за границей воспитывались. Не так, как нас с твоим отцом дьячок грамоте учил. Скажите мне, мой милый, вы теперь служите в конной гвардии? — спросил старик, близко и пристально глядя на Анатоля. | “Well, my dear boy, I hear you’ve been educated abroad, not taught to read and write by the deacon, like your father and me. Now tell me, my dear boy, are you serving in the Horse Guards?” asked the old man, scrutinizing Anatole closely and intently. |
| — Нет, я перешел в армию, — отвечал Анатоль, едва удерживаясь от смеха. | “No, I have been transferred to the line,” said Anatole, hardly able to restrain his laughter. |
| — А! хорошее дело. Что ж, хотите, мой милый, послужить царю и отечеству? Время военное. Такому молодцу служить надо, служить надо. Что ж, во фронте? | “Ah! That’s a good thing. So, my dear boy, you wish to serve the Tsar and the country? It is wartime. Such a fine fellow must serve. Well, are you off to the front?” |
| — Нет, князь. Полк наш выступил. А я числюсь. При чем я числюсь, папа? — обратился Анатоль со смехом к отцу. | “No, Prince, our regiment has gone to the front, but I am attached… what is it I am attached to, Papa?” said Anatole, turning to his father with a laugh. |
| — Славно служит, славно. При чем я числюсь! Ха-ха-ха! — засмеялся князь Николай Андреевич. | “A splendid soldier, splendid! ‘What am I attached to!’ Ha, ha, ha!” laughed Prince Bolkonski, |
| И Анатоль засмеялся еще громче. Вдруг князь Николай Андреевич нахмурился. | and Anatole laughed still louder. Suddenly Prince Bolkonski frowned. |
| — Ну, ступай, — сказал он Анатолю. | “You may go,” he said to Anatole. |
| Анатоль с улыбкой подошел опять к дамам. | Anatole returned smiling to the ladies. |
| — Ведь ты их там за границей воспитывал, князь Василий? А? — обратился старый князь к князю Василью. | “And so you’ve had him educated abroad, Prince Vasili, haven’t you?” said the old prince to Prince Vasili. |
| — Я делал, что мог; и я вам скажу, что тамошнее воспитание гораздо лучше нашего. | “I have done my best for him, and I can assure you the education there is much better than ours.” |
| — Да, нынче все другое, все по-новому. Молодец малый! молодец! Ну, пойдем ко мне. | “Yes, everything is different nowadays, everything is changed. The lad’s a fine fellow, a fine fellow! Well, come with me now.” |
| Он взял князя Василья под руку и повел в кабинет. | He took Prince Vasili’s arm and led him to his study. |
| Князь Василий, оставшись один на один с князем, тотчас же объявил ему о своем желании и надеждах. | As soon as they were alone together, Prince Vasili announced his hopes and wishes to the old prince. |
| — Что ж ты думаешь, — сердито сказал старый князь, — что я ее держу, не могу расстаться? Вообразят себе! — проговорил он сердито. — Мне хоть завтра! Только скажу тебе, что я своего зятя знать хочу лучше. Ты знаешь мои правила: все открыто! Я завтра при тебе спрошу: хочет она, тогда пусть он поживет. Пускай поживет, я посмотрю. — Князь фыркнул. — Пускай выходит, мне все равно, — закричал он тем пронзительным голосом, которым он кричал при прощанье с сыном. | “Well, do you think I shall prevent her, that I can’t part from her?” said the old prince angrily. “What an idea! I’m ready for it tomorrow! Only let me tell you, I want to know my son-in-law better. You know my principles – everything aboveboard? I will ask her tomorrow in your presence; if she is willing, then he can stay on. He can stay and I’ll see.” The old prince snorted. “Let her marry, it’s all the same to me!” he screamed in the same piercing tone as when parting from his son. |
| — Я вам прямо скажу, — сказал князь Василий тоном хитрого человека, убедившегося в ненужности хитрить перед проницательностью собеседника. — Вы ведь насквозь людей видите. Анатоль не гений, но честный, добрый малый, прекрасный сын и родной. | “I will tell you frankly,” said Prince Vasili in the tone of a crafty man convinced of the futility of being cunning with so keen-sighted companion. “You know, you see right through people. Anatole is no genius, but he is an honest, goodhearted lad; an excellent son or kinsman.” |
| — Ну, ну, хорошо, увидим. | “All right, all right, we’ll see!” |
| Как это всегда бывает для одиноких женщин, долго проживших без мужского общества, при появлении Анатоля все три женщины в доме князя Николая Андреевича одинаково почувствовали, что жизнь их была не жизнью до этого времени. Сила мыслить, чувствовать, наблюдать мгновенно удесятерилась во всех их, и как будто их жизнь, до сих пор происходившая во мраке, вдруг осветилась новым, полным значения светом. | As always happens when women lead lonely lives for any length of time without male society, on Anatole’s appearance all the three women of Prince Bolkonski’s household felt that their life had not been real till then. Their powers of reasoning, feeling, and observing immediately increased tenfold, and their life, which seemed to have been passed in darkness, was suddenly lit up by a new brightness, full of significance. |
| Княжна Марья вовсе не думала и не помнила о своем лице и прическе. Красивое, открытое лицо человека, который, может быть, будет ее мужем, поглощало все ее внимание. Он ей казался добр, храбр, решителен, мужествен и великодушен. Она была убеждена в этом. Тысячи мечтаний о будущей семейной жизни беспрестанно возникали в ее воображении. Она отгоняла и старалась скрыть их. | Princess Mary grew quite unconscious of her face and coiffure. The handsome open face of the man who might perhaps be her husband absorbed all her attention. He seemed to her kind, brave, determined, manly, and magnanimous. She felt convinced of that. Thousands of dreams of a future family life continually rose in her imagination. She drove them away and tried to conceal them. |
| «Но не слишком ли я холодна с ним? — думала княжна Марья. — Я стараюсь сдерживать себя, потому что в глубине души чувствую себя к нему уже слишком близкою; но ведь он не знает всего того, что я о нем думаю, и может вообразить себе, что он мне неприятен». | “But am I not too cold with him?” thought the princess. “I try to be reserved because in the depth of my soul I feel too near to him already, but then he cannot know what I think of him and may imagine that I do not like him.” |
| И княжна Марья старалась и не умела быть любезной с новым гостем. | And Princess Mary tried, but could not manage, to be cordial to her new guest. |
| «La pauvre fille! Elle est diablement laide» 8, — думал про нее Анатоль. | “Poor girl, she’s devilish ugly!” thought Anatole. |
| M-lle Bourienne, взведенная тоже приездом Анатоля на высокую степень возбуждения, думала в другом роде. Конечно, красивая молодая девушка без определенного положения в свете, без родных и друзей и даже родины не думала посвятить свою жизнь услугам князю Николаю Андреевичу, чтению ему книг и дружбе к княжне Марье. M-lle Bourienne давно ждала того русского князя, который сразу сумеет оценить ее превосходство над русскими, дурными, дурно одетыми, неловкими княжнами, влюбится в нее и увезет ее; и вот этот русский князь, наконец, приехал. У m-lle Bourienne была история, слышанная ею от тетки, доконченная ею самою, которую она любила повторять в своем воображении. Это была история о том, как соблазненной девушке представлялась ее бедная мать, «sa pauvre mère», и упрекала ее за то, что она без брака отдалась мужчине. M-lle Bourienne часто трогалась до слез, в воображении своем рассказывая ему, соблазнителю, эту историю. Теперь этот он, настоящий русский князь, явился. Он увезет ее, потом явится та pauvre mère 9, и он женится на ней. Так складывалась в голове m-lle Bourienne вся ее будущая история в самое то время, как она разговаривала с ним о Париже. Не расчеты руководили m-lle Bourienne (она даже ни минуты не обдумывала того, что ей делать), но все это уже давно было готово в ней и теперь только сгруппировалось около появившегося Анатоля, которому она желала и старалась как можно больше нравиться. | Mademoiselle Bourienne, also roused to great excitement by Anatole’s arrival, thought in another way. Of course, she, a handsome young woman without any definite position, without relations or even a country, did not intend to devote her life to serving Prince Bolkonski, to reading aloud to him and being friends with Princess Mary. Mademoiselle Bourienne had long been waiting for a Russian prince who, able to appreciate at a glance her superiority to the plain, badly dressed, ungainly Russian princesses, would fall in love with her and carry her off; and here at last was a Russian prince. Mademoiselle Bourienne knew a story, heard from her aunt but finished in her own way, which she liked to repeat to herself. It was the story of a girl who had been seduced, and to whom her poor mother (sa pauvre mere) appeared, and reproached her for yielding to a man without being married. Mademoiselle Bourienne was often touched to tears as in imagination she told this story to him, her seducer. And now he, a real Russian prince, had appeared. He would carry her away and then sa pauvre mere would appear and he would marry her. So her future shaped itself in Mademoiselle Bourienne’s head at the very time she was talking to Anatole about Paris. It was not calculation that guided her (she did not even for a moment consider what she should do), but all this had long been familiar to her, and now that Anatole had appeared it just grouped itself around him and she wished and tried to please him as much as possible. |
| Маленькая княгиня, как старая полковая лошадь, услыхав звук трубы, бессознательно и забывая свое положение, готовилась к привычному галопу кокетства, без всякой задней мысли или борьбы, а с наивным, легкомысленным весельем. | The little princess, like an old war horse that hears the trumpet, unconsciously and quite forgetting her condition, prepared for the familiar gallop of coquetry, without any ulterior motive or any struggle, but with naive and lighthearted gaiety. |
| Несмотря на то, что Анатоль в женском обществе ставил себя обыкновенно в положение человека, которому надоела беготня за ним женщин, он чувствовал тщеславное удовольствие, видя свое влияние на этих трех женщин. Кроме того, он начинал испытывать к хорошенькой и вызывающей Bourienne то страстное, зверское чувство, которое на него находило с чрезвычайною быстротой и побуждало его к самым грубым и смелым поступкам. | Although in female society Anatole usually assumed the role of a man tired of being run after by women, his vanity was flattered by the spectacle of his power over these three women. Besides that, he was beginning to feel for the pretty and provocative Mademoiselle Bourienne that passionate animal feeling which was apt to master him with great suddenness and prompt him to the coarsest and most reckless actions. |
| Общество после чая перешло в диванную, и княжну попросили поиграть на клавикордах. Анатоль облокотился перед ней подле m-lle Bourienne, и глаза его, смеясь и радуясь, смотрели на княжну Марью. Княжна Марья с мучительным и радостным волнением чувствовала на себе его взгляд. Любимая соната переносила ее в самый задушевно-поэтический мир, а чувствуемый на себе взгляд придавал этому миру еще большую поэтичность. Взгляд же Анатоля, хотя и был устремлен на нее, относился не к ней, а к движениям ножки m-lle Bourienne, которую он в это время трогал своею ногой под фортепиано. M-lle Bourienne смотрела тоже на княжну, и в ее прекрасных глазах было тоже новое для княжны Марьи выражение испуганной радости и надежды. | After tea, the company went into the sitting room and Princess Mary was asked to play on the clavichord. Anatole, laughing and in high spirits, came and leaned on his elbows, facing her and beside Mademoiselle Bourienne. Princess Mary felt his look with a painfully joyous emotion. Her favorite sonata bore her into a most intimately poetic world and the look she felt upon her made that world still more poetic. But Anatole’s expression, though his eyes were fixed on her, referred not to her but to the movements of Mademoiselle Bourienne’s little foot, which he was then touching with his own under the clavichord. Mademoiselle Bourienne was also looking at Princess Mary, and in her lovely eyes there was a look of fearful joy and hope that was also new to the princess. |
| «Как она меня любит! — думала княжна Марья. — Как я счастлива теперь и как могу быть счастлива с таким другом и таким мужем! Неужели мужем?» — думала она, не смея взглянуть на его лицо, чувствуя все тот же взгляд, устремленный на себя. | “How she loves me!” thought Princess Mary. “How happy I am now, and how happy I may be with such a friend and such a husband! Husband? Can it be possible?” she thought, not daring to look at his face, but still feeling his eyes gazing at her. |
| Ввечеру, когда после ужина стали расходиться, Анатоль поцеловал руку княжны. Она сама не знала, как у ней достало смелости, но она прямо взглянула на приблизившееся к ее близоруким глазам прекрасное лицо. После княжны он подошел к руке m-lle Bourienne (это было неприлично, но он делал все так уверенно и просто), и m-lle Bourienne вспыхнула и взглянула испуганно на княжну. | In the evening, after supper, when all were about to retire, Anatole kissed Princess Mary’s hand. She did not know how she found the courage, but she looked straight into his handsome face as it came near to her shortsighted eyes. Turning from Princess Mary he went up and kissed Mademoiselle Bourienne’s hand. (This was not etiquette, but then he did everything so simply and with such assurance!) Mademoiselle Bourienne flushed, and gave the princess a frightened look. |
| «Quelle délicatesse 10, — подумала княжна. — Неужели Amélie (так звали m-lle Bourienne) думает, что я могу ревновать ее и не ценить ее чистую нежность и преданность ко мне»? Она подошла к m-lle Bourienne и крепко ее поцеловала. Анатоль подошел к руке маленькой княгини. | “What delicacy! ” thought the princess. “Is it possible that Amelie” (Mademoiselle Bourienne) “thinks I could be jealous of her, and not value her pure affection and devotion to me?” She went up to her and kissed her warmly. Anatole went up to kiss the little princess’ hand. |
| — Non, non, non! Quand votre père m’écrira que vous vous conduisez bien, je vous donnerai ma main à baiser. Pas avant 11. | “No! No! No! When your father writes to tell me that you are behaving well I will give you my hand to kiss. Not till then!” she said. |
| И, подняв пальчик и улыбаясь, она вышла из комнаты. | And smilingly raising a finger at him, she left the room. |
| V | CHAPTER V |
| Все разошлись, и, кроме Анатоля, который заснул тотчас же, как лег на постель, никто долго не спал эту ночь. | They all separated, but, except Anatole who fell asleep as soon as he got into bed, all kept awake a long time that night. |
| «Неужели он мой муж, именно этот чужой, красивый, добрый мужчина; главное — добрый», — думала княжна Марья, и страх, который почти никогда не приходил к ней, нашел на нее. Она боялась оглянуться; ей чудилось, что кто-то стоит тут за ширмами, в темном углу. И этот кто-то был он — дьявол, он — этот мужчина с белым лбом, черными бровями и румяным ртом. | “Is he really to be my husband, this stranger who is so kind – yes, kind, that is the chief thing,” thought Princess Mary; and fear, which she had seldom experienced, came upon her. She feared to look round, it seemed to her that someone was there standing behind the screen in the dark corner. And this someone was he – the devil – and he was also this man with the white forehead, black eyebrows, and red lips. |
| Она позвонила горничную и попросила ее лечь в ее комнате. | She rang for her maid and asked her to sleep in her room. |
| M-lle Bourienne в этот вечер долго ходила по зимнему саду, тщетно ожидая кого-то и то улыбаясь кому-то, то до слез трогаясь воображаемыми словами pauvre mère, упрекающей ее за ее падение. | Mademoiselle Bourienne walked up and down the conservatory for a long time that evening, vainly expecting someone, now smiling at someone, now working herself up to tears with the imaginary words of her pauvre mere rebuking her for her fall. |
| Маленькая княгиня ворчала на горничную за то, что постель была нехороша. Нельзя было ей лечь ни на бок, ни на грудь. Все было тяжело и неловко. Живот ее мешал ей. Он мешал ей больше, чем когда-нибудь, именно нынче, потому что присутствие Анатоля перенесло ее живее в другое время, когда этого не было и ей было все легко и весело. Она сидела в кофточке и чепце на кресле. Катя, сонная и с спутанною косой, в третий раз перебивала и переворачивала тяжелую перину, что-то приговаривая. | The little princess grumbled to her maid that her bed was badly made. She could not lie either on her face or on her side. Every position was awkward and uncomfortable, and her burden oppressed her now more than ever because Anatole’s presence had vividly recalled to her the time when she was not like that and when everything was light and gay. She sat in an armchair in her dressing jacket and nightcap and Katie, sleepy and disheveled, beat and turned the heavy feather bed for the third time, muttering to herself. |
| — Я тебе говорила, что все буграми и ямами, — твердила маленькая княгиня, — я бы сама рада была заснуть; стало быть, я не виновата. — И голос ее задрожал, как у собирающегося плакать ребенка. | “I told you it was all lumps and holes!” the little princess repeated. “I should be glad enough to fall asleep, so it’s not my fault!” and her voice quivered like that of a child about to cry. |
| Старый князь тоже не спал. Тихон сквозь сон слышал, как он сердито шагал и фыркал носом. Старому князю казалось, что он был оскорблен за свою дочь. Оскорбление самое больное, потому что оно относилось не к нему, а к другому, к дочери, которую он любит больше себя. Он сказал себе, что он передумает все это дело и найдет то, что справедливо и должно сделать, но вместо того он только больше раздражал себя. | The old prince did not sleep either. Tikhon, half asleep, heard him pacing angrily about and snorting. The old prince felt as though he had been insulted through his daughter. The insult was the more pointed because it concerned not himself but another, his daughter, whom he loved more than himself. He kept telling himself that he would consider the whole matter and decide what was right and how he should act, but instead of that he only excited himself more and more. |
| «Первый встречный показался — и отец и все забыто, и бежит, кверху чешется и хвостом винтит, и сама на себя не похожа! Рада бросить отца! И знала, что я замечу… Фр… фр… фр… И разве я не вижу, что этот дурень смотрит только на Бурьенку (надо ее прогнать)! И как гордости настолько нет, чтоб понять это! Хотя не для себя, коли нет гордости, так для меня, по крайней мере. Надо ей показать, что этот болван о ней и не думает, а только смотрит на Bourienne. Нет у ней гордости, но я покажу ей это…» | “The first man that turns up – she forgets her father and everything else, runs upstairs and does up her hair and wags her tail and is unlike herself! Glad to throw her father over! And she knew I should notice it. Fr… fr… fr! And don’t I see that that idiot had eyes only for Bourienne – I shall have to get rid of her. And how is it she has not pride enough to see it? If she has no pride for herself she might at least have some for my sake! She must be shown that the blockhead thinks nothing of her and looks only at Bourienne. No, she has no pride… but I’ll let her see….” |
| Сказав дочери, что она заблуждается, что Анатоль намерен ухаживать за Bourienne, старый князь знал, что он раздражит самолюбие княжны Марьи, и его дело (желание не разлучаться с дочерью) будет выиграно, и потому успокоился на этом. Он кликнул Тихона и стал раздеваться. | The old prince knew that if he told his daughter she was making a mistake and that Anatole meant to flirt with Mademoiselle Bourienne, Princess Mary’s self-esteem would be wounded and his point (not to be parted from her) would be gained, so pacifying himself with this thought, he called Tikhon and began to undress. |
| «И черт их принес! — думал он в то время, как Тихон накрывал ночной рубашкой его сухое, старческое тело, обросшее на груди седыми волосами. — Я их не звал. Приехали расстраивать мою жизнь. И немного ее осталось». | “What devil brought them here?” thought he, while Tikhon was putting the nightshirt over his dried-up old body and gray-haired chest. “I never invited them. They came to disturb my life – and there is not much of it left.” |
| — К черту! — проговорил он в то время, как голова его еще была покрыта рубашкой. | “Devil take ’em!” he muttered, while his head was still covered by the shirt. |
| Тихон знал привычку князя иногда вслух выражать свои мысли, а потому с неизменным лицом встретил вопросительно-сердитый взгляд лица, появившегося из-под рубашки. | Tikhon knew his master’s habit of sometimes thinking aloud, and therefore met with unaltered looks the angrily inquisitive expression of the face that emerged from the shirt. |
| — Легли? — спросил князь. | “Gone to bed?” asked the prince. |
| Тихон, как и все хорошие лакеи, знал чутьем направление мыслей барина. Он угадал, что спрашивали о князе Василье с сыном. | Tikhon, like all good valets, instinctively knew the direction of his master’s thoughts. He guessed that the question referred to Prince Vasili and his son. |
| — Изволили лечь и огонь потушили, ваше сиятельство. | “They have gone to bed and put out their lights, your excellency.” |
| — Не за чем, не за чем… — быстро проговорил князь и, всунув ноги в туфли и руки в халат, пошел к дивану, на котором он спал. | “No good… no good…” said the prince rapidly, and thrusting his feet into his slippers and his arms into the sleeves of his dressing gown, he went to the couch on which he slept. |
| Несмотря на то, что между Анатолем и m-lle Bourienne ничего не было сказано, они совершенно поняли друг друга в отношении первой части романа, до появления pauvre mère, поняли, что им нужно много сказать друг другу тайно, и потому с утра оба искали случая увидаться наедине. В то время как княжна прошла в обычный час к отцу, m-lle Bourienne сошлась с Анатолем в зимнем саду. | Though no words had passed between Anatole and Mademoiselle Bourienne, they quite understood one another as to the first part of their romance, up to the appearance of the pauvre mere; they understood that they had much to say to one another in private and so they had been seeking an opportunity since morning to meet one another alone. When Princess Mary went to her father’s room at the usual hour, Mademoiselle Bourienne and Anatole met in the conservatory. |
| Княжна Марья подходила в тот день с особенным трепетом к двери кабинета. Ей казалось, что не только все знают, что нынче совершится решение ее судьбы, но что и знают то, что она об этом думает. Она читала это выражение и в лице Тихона, и в лице камердинера князя Василья, который с горячей водой встретился в коридоре и низко поклонился ей. | Princess Mary went to the door of the study with special trepidation. It seemed to her that not only did everybody know that her fate would be decided that day, but that they also knew what she thought about it. She read this in Tikhon’s face and in that of Prince Vasili’s valet, who made her a low bow when she met him in the corridor carrying hot water. |
| Старый князь в это утро был чрезвычайно ласков и старателен в своем обращении с дочерью. Это выражение старательности хорошо знала у отца княжна Марья. Это было то выражение, которое бывало на его лице в те минуты, когда сухие руки его сжимались в кулак от досады за то, что княжна Марья не понимала арифметической задачи, и он, вставая, отходил от нее и тихим голосом повторял несколько раз одни и те же слова. | The old prince was very affectionate and careful in his treatment of his daughter that morning. Princess Mary well knew this painstaking expression of her father’s. His face wore that expression when his dry hands clenched with vexation at her not understanding a sum in arithmetic, when rising from his chair he would walk away from her, repeating in a low voice the same words several times over. |
| Он тотчас же приступил к делу и начал разговор, говоря «вы». | He came to the point at once, treating her ceremoniously. |
| — Мне сделали пропозицию насчет вас, — сказал он, неестественно улыбаясь. — Вы, я думаю, догадались, — продолжал он, — что князь Василий приехал сюда и привез с собой своего воспитанника (почему-то князь Николай Андреич называл Анатоля воспитанником) не для моих прекрасных глаз. Мне вчера сделали пропозицию насчет вас. А так как вы знаете мои правила, я отнесся к вам. | “I have had a proposition made me concerning you,” he said with an unnatural smile. “I expect you have guessed that Prince Vasili has not come and brought his pupil with him” (for some reason Prince Bolkonski referred to Anatole as a “pupil”) “for the sake of my beautiful eyes. Last night a proposition was made me on your account and, as you know my principles, I refer it to you.” |
| — Как мне вас понимать, mon père? — проговорила княжна, бледнея и краснея. | “How am I to understand you, mon pere?” said the princess, growing pale and then blushing. |
| — Как понимать! — сердито крикнул отец. — Князь Василий находит тебя по своему вкусу для невестки и делает тебе пропозицию за своего воспитанника. Вот как понимать. Как понимать?! А я у тебя спрашиваю. | “How understand me!” cried her father angrily. “Prince Vasili finds you to his taste as a daughter-in-law and makes a proposal to you on his pupil’s behalf. That’s how it’s to be understood! ‘How understand it’!… And I ask you!” |
| — Я не знаю, как вы, mon père, — шепотом проговорила княжна. | “I do not know what you think, Father,” whispered the princess. |
| — Я? я? что́ ж я-то? меня-то оставьте в стороне. Не я пойду замуж. Что вы? вот это желательно знать. | “I? I? What of me? Leave me out of the question. I’m not going to get married. What about you? That’s what I want to know.” |
| Княжна видела, что отец недоброжелательно смотрел на это дело, но ей в ту же минуту пришла мысль, что теперь или никогда решится судьба ее жизни. Она опустила глаза, чтобы не видеть взгляда, под влиянием которого она чувствовала, что не могла думать, а могла по привычке только повиноваться, и сказала: | The princess saw that her father regarded the matter with disapproval, but at that moment the thought occurred to her that her fate would be decided now or never. She lowered her eyes so as not to see the gaze under which she felt that she could not think, but would only be able to submit from habit, and she said: |
| — Я желаю только одного — исполнить вашу волю, — сказала она, — но ежели бы мое желание нужно было выразить… | “I wish only to do your will, but if I had to express my own desire…” |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 26 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 26, 2022. Each of the books (English or Russian) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
War and Peace, by Leo Tolstoy
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 