Ce n’est pas une traduction mots a mots mais les livres dans les deux languages mis côte a côte. Vous pouvez le lire en Français, en russe ou parallèlement.
Это не дословный перевод, а книга Невский проспект на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на французском, русском или на обоих языках.
Идиот. Роман Федора Достоевского
| Идиот. Роман Федора Достоевского | L’Idiot, de Fédor Dostoïevski |
| < < < | > > > |
| ЧАСТЬ ПЕРВАЯ | Première Partie |
| Глава V | Chapter V |
| – Это ровно за минуту до смерти, – с полною готовностию начал князь, увлекаясь воспоминанием и, повидимому, тотчас же забыв о всем остальном, – тот самый момент, когда он поднялся на лесенку и только что ступил на эшафот. Тут он взглянул в мою сторону; я поглядел на его лицо и все понял… Впрочем, ведь как это рассказать! Мне ужасно бы ужасно бы хотелось, чтобы вы или кто-нибудь это нарисовал! Лучше бы, если бы вы! Я тогда же подумал, что картина будет полезная. Зияете, тут нужно все представить, что было заранее, все, все. | – Alors il regarda de mon côté ; j’examinai son visage et je compris tout… Au reste, comment décrire une chose pareille ? Ah ! comme je voudrais que vous ou quelqu’un d’autre reproduisiez cette scène ! Mieux vaudrait que ce soit vous ! Déjà alors j’avais l’idée qu’un pareil tableau serait utile. Savez-vous ! pour que ce tableau soit réussi, il faut se représenter tout ce qui s’est passé avant ce moment, tout, tout. |
| Он жил в тюрьме и ждал казни, по крайней мере еще чрез неделю; он как-то рассчитывал на обыкновенную формалистику, что бумага еще должна куда-то пойти и только чрез неделю выйдет. А тут вдруг по какому-то случаю дело было сокращено. В пять часов утра он спал. Это было в конце Октября; в пять часов еще холодно и темно. Вошел тюремный пристав тихонько, со стражей, и осторожно тронул его за плечо; тот приподнялся, облокотился, – видит свет: “что такое?” – “В десятом часу смертная казнь”. | Le condamné était en prison et s’attendait à ce que l’exécution eût lieu au moins une semaine plus tard ; il se reposait sur les formalités d’usage et avait calculé que les pièces devaient encore aller et venir pendant une semaine. Mais une circonstance imprévue avait abrégé ce délai. À cinq heures du matin il dormait. C’était à la fin d’octobre ; à cinq heures il fait encore froid et sombre. Le directeur de la prison entra sans bruit accompagné d’un gardien et lui toucha l’épaule avec ménagement. Le condamné se dressa, s’accouda et, voyant de la lumière, dit : « Qu’y a-t-il ? » – « L’exécution aura lieu à dix heures », lui répondit-on. |
| Он со сна не поверил, начал-было спорить, что бумага выйдет чрез неделю, но когда совсем очнулся, перестал спорить и замолчал, – так рассказывали, – потом сказал: “Все-таки тяжело так вдруг”… и опять замолк, и уже ничего не хотел говорить. Тут часа три-четыре проходят на известные вещи: на священника, на завтрак, к которому ему вино, кофей и говядину дают (ну, не насмешка ли это? Ведь, подумаешь, как это жестоко, а с другой стороны, ей богу, эти невинные люди от чистого сердца делают и уверены, что это человеколюбие), потом туалет (вы знаете, что такое туалет преступника?), наконец везут по городу до эшафота… | Encore mal éveillé, il ne pouvait en croire ses oreilles et objectait que les pièces ne reviendraient pas avant une semaine. Mais quand il eut repris conscience, il cessa de discuter et se tut. On dit qu’il ajouta peu après : « Tout de même, c’est pénible ; si brusquement… », puis retomba dans le mutisme et ne voulut plus proférer une parole. Trois ou quatre heures se passèrent dans les préparatifs que l’on sait : visite de l’aumônier, déjeuner composé de vin, de café et d’un morceau de bœuf (n’est-ce pas là une dérision ? cela vous paraît un acte de cruauté, mais je gage que ces bonnes gens ont agi en toute pureté d’intention et dans la conviction que ce déjeuner est un acte de philanthropie). Puis vint la toilette (vous savez ce que c’est que la toilette d’un condamné ?) Enfin on le conduisit par la ville vers l’échafaud… |
| Я думаю, что вот тут тоже кажется, что еще бесконечно жить остается, пока везут. Мне кажется, он наверно думал дорогой: “Еще долго, еще жить три улицы остается; вот эту проеду, потом еще та останется, потом еще та, где булочник направо… еще когда-то доедем до булочника!” Кругом народ, крик, шум, десять тысяч лиц, десять тысяч глаз, – все это надо перенести, а главное, мысль: “вот их десять тысяч, а их никого не казнят, а меня-то казнят!” Ну, вот это все предварительно. На эшафот ведет лесенка; тут он пред лесенкой вдруг заплакал, а это был сильный и мужественный человек, большой злодей, говорят, был. С ним все время неотлучно был священник, и в тележке с ним ехал, и все говорил, – вряд ли тот слышал: и начнет слушать, а с третьего слова уж не понимает. | Ce trajet, je pense, lui a donné l’impression qu’il lui restait un temps infini à vivre. Il devait se dire chemin faisant : « Il me reste encore trois rues à vivre ; c’est quand même long. Je prends celle-ci ; après il y en aura une autre, puis encore une autre, celle où il y a un boulanger à droite…, il y a loin avant d’arriver à la boutique du boulanger ! « Autour de lui une foule bruyante poussait des cris ; dix mille visages, dix mille paires d’yeux ; il lui fallait subir tout cela, et le plus dur c’était de penser : « Ils sont là dix mille, et on ne s’en prend à aucun d’eux ; c’est moi que l’on va mettre à mort ! » Et ce n’étaient là que les préliminaires. Un petit escalier menait à l’échafaud ; au bas de cet escalier il se mit soudain à fondre en larmes ; c’était pourtant un solide gaillard doublé, dit-on, d’un grand scélérat. L’aumônier ne le quitta pas un instant : il avait fait le chemin avec lui dans la charrette en lui parlant tout le temps ; je doute que le condamné l’ait entendu ; il s’efforçait par moments d’écouler mais perdait le fil dès le troisième mot. |
| Так должно быть. Наконец стал всходить на лесенку; тут ноги перевязаны и потому движутся шагами мелкими. Священник, должно быть, человек умный, перестал говорить, а все ему крест давал целовать. Внизу лесенки он был очень бледен, а как поднялся и стал на эшафот, стал вдруг белый как бумага, совершенно как белая писчая бумага. Наверно у него ноги слабели и деревенели, и тошнота была, – как будто что его давит в горле, и от этого точно щекотно, – чувствовали вы это когда-нибудь в испуге или в очень страшные минуты, когда и весь рассудок остается, но никакой уже власти не имеет? | C’est ainsi que cela a dû être. Enfin le moment vint de gravir l’échafaud ; ses pieds étant entravés, il ne pouvait faire que de petits pas. L’aumônier, qui était sans doute un homme intelligent, cessa de parler et se borna à lui présenter ; continuellement le crucifix à baiser. Au pied de l’escalier, l’homme était très pâle ; quand il eut monté sur la plate-forme son visage devint soudain aussi blanc qu’une feuille de papier. Certainement ses jambes fléchissaient et se paralysaient ; il avait des nausées avec une sensation d’étouffement et de chatouillement dans la gorge. C’est la sensation que l’on éprouve dans les moments d’épouvante ou de grande frayeur, qui vous laissent votre pleine lucidité mais vous enlèvent tout empire sur vous-même. |
| Мне кажется, если, например, неминуемая гибель, дом на вас валится, то тут вдруг ужасно захочется сесть и закрыть глаза и ждать – будь что будет!.. Вот тут-то, когда начиналась эта слабость, священник поскорей, скорым таким жестом и молча, ему крест к самым губам вдруг подставлял, маленький такой крест, серебряный, четырехконечный, – часто подставлял, поминутно. И как только крест касался губ, он глаза открывал, и опять на несколько секунд как бы оживлялся, и ноги шли. Крест он с жадностию целовал, спешил целовать, точно спешил не забыть захватить что-то про запас, на всякий случай, но вряд ли в эту минуту что-нибудь религиозное сознавал. | Tel doit être, ce me semble, l’impression ressentie par un homme qui va périr, par exemple, sous l’écroulement d’une maison ; il est saisi d’une envie éperdue de s’asseoir, de fermer les yeux et d’attendre – advienne que pourra !… À cet instant, lorsque la défaillance semblait gagner le condamné, le prêtre, d’un geste rapide et muet, lui appliqua aux lèvres une petite croix d’argent à quatre branches. Il répéta ensuite ce geste sans arrêt. Chaque fois que le crucifix touchait ses lèvres, le condamné ouvrait les yeux, paraissait se ranimer pour quelques secondes et trouvait la force de mouvoir ses pieds. Il baisait le crucifix avec avidité et précipitation, tel un homme mû par la crainte d’oublier les provisions de voyage dont il pourrait éventuellement avoir besoin. Mais il n’était guère à supposer qu’il eût à cette minute un sentiment religieux conscient. |
| И так было до самой доски… Странно, что редко в эти самые последние секунды в обморок падают! Напротив, голова ужасно живет и работает, должно быть,, сильно, сильно, сильно, как машина в ходу; я воображаю, так и стучат разные мысли, все неконченные и, может быть, и смешные, посторонние такие мысли: “вот этот глядит – у него бородавка на лбу, вот у палача одна нижняя пуговица заржавела…”, а между тем, все знаешь и все помнишь; одна такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и в обморок упасть нельзя, и все около нее, около этой точки ходит и вертится. | Cette scène se prolongea jusqu’à ce qu’il fût couché sur la bascule… Il est étrange de constater, qu’un homme perd rarement connaissance en cet instant suprême. Au contraire, une vie et un travail intenses s’animent dans son cerveau, qui développe alors toute la force d’une machine en pleine marche. Je me figure la multitude de pensées qui l’assaillent, toutes inachevées, peut-être baroques et intempestives, dans le genre de celles-ci : « Voilà là-bas, parmi les spectateurs, un individu qui a une verrue sur le front ; tiens ! il y a un bouton rouillé dans le bas de la redingote du bourreau. » Et cependant l’intelligence et la mémoire sont indemnes ; il y a un point unique qu’il est impossible d’oublier, auquel on ne peut échapper par une syncope et autour duquel tout gravite. |
| И подумать, что это так до самой последней четверти секунды, когда уже голова на плахе лежит, и ждет, и… знает, и вдруг услышит над собой, как железо склизнуло! Это непременно услышишь! Я бы, если бы лежал, я бы нарочно слушал и услышал! Тут, может быть, только одна десятая доля мгновения, но непременно услышишь! И представьте же, до сих пор еще спорят, что, может быть, голова когда и отлетит, то еще с секунду, может быть, знает, что она отлетела, – каково понятие! А что если пять секунд!.. | Songez qu’il en va jusqu’au dernier quart de seconde, lorsque la tête est déjà sous le couperet et que l’homme attend et… sait. Soudain il entend au-dessus de lui glisser le fer. Car il est certain qu’on l’entend. Moi, si j’étais couché sur la bascule, j’écouterais exprès ce glissement et je le percevrais ! Peut-être ne dure-t-il qu’un dixième de seconde, mais il n’en est pas moins perceptible. Et imaginez qu’on discute encore jusqu’à présent la question de savoir si la tête, séparée du tronc, a ou n’a pas conscience qu’elle est décapitée pendant une seconde encore. Quelle idée ! Et qui sait si cela ne dure pas cinq secondes ?… |
| Нарисуйте эшафот так, чтобы видна была ясно и близко одна только последняя ступень; преступник ступил на нее: голова, лицо бледное как бумага, священник протягивает крест, тот с жадностию протягивает свои синие губы и глядит, и – все знает. Крест и голова, вот картина, лицо священника, палача, его двух служителей и несколько голов и глаз снизу, – все это можно нарисовать как бы на третьем плане, в тумане, для аксессуара… Вот какая картина. Князь замолк и поглядел на всех. | Maintenant essayez de peindre l’échafaud de manière que l’on ne distingue nettement que la dernière marche ; le condamné vient de la gravir, son visage est pâle comme une feuille de papier ; il tend avidement ses lèvres bleuies au crucifix que lui présente l’aumônier ; il regarde et il sait tout. Le crucifix et la tête : voilà le tableau. Quant à l’aumônier, au bourreau, à ses deux aides et à quelques têtes qui apparaissent plus bas, on peut ne les peindre que comme accessoires, au troisième plan, dans une pénombre… Voilà le tableau tel que je le vois. Le prince se tut et regarda ses auditrices. |
| – Это, конечно, не похоже на квиетизм, – проговорила про себя Александра. | – Voilà qui ne ressemble guère à du quiétisme, murmura Alexandra en se parlant à elle-même. |
| – Ну, теперь расскажите, как вы были влюблены, – сказала Аделаида. | – Eh bien ! maintenant, racontez-nous comment vous êtes tombé amoureux, dit Adélaïde. |
| Князь с удивлением посмотрел на нее. | Le prince la considéra avec surprise. |
| – Слушайте, – как бы торопилась Аделаида, – за вами рассказ о базельской картине, но теперь я хочу слышать о том, как вы были влюблены; не отпирайтесь, вы были. К тому же, вы сейчас как начнете рассказывать, перестаете быть философом. | – Écoutez, fit Adélaïde sur un ton précipité, gardez en réserve la description du tableau de Bâle. Pour le moment, je veux vous entendre raconter comment vous êtes tombé amoureux. Ne niez pas : vous avez été amoureux. D’autant qu’il vous suffit de vous mettre à raconter quelque chose pour vous départir de votre philosophie. |
| – Вы как кончите рассказывать, тотчас же и застыдитесь того, что рассказали, – заметила вдруг Аглая. – Отчего это? | – Et, dès que votre récit sera terminé, vous serez confus de nous l’avoir fait, observa soudain Aglaé. Pour quelle raison ? |
| – Как это, наконец, глупо – отрезала генеральша, с негодованием смотря на Аглаю. | – C’est trop bête à la fin ! intervint la générale en fixant sur Aglaé un regard indigné. |
| – Неумно, – подтвердила Александра. | – C’est déraisonnable, appuya Alexandra. |
| – Не верьте ей, князь – обратилась к нему генеральша, – она это нарочно с какой-то злости делает; она вовсе не так глупо воспитана; не подумайте чего-нибудь, что они вас так тормошат. Они, верно, что-нибудь, затеяли, но они уже вас любят. Я их лица знаю. | – Ne la croyez pas, prince ! reprit la générale. Elle fait exprès de prendre ce mauvais genre, mais elle n’a pas été élevée si sottement ; n’allez pas imaginer quoi que ce soit en les voyant vous taquiner ainsi. Sans doute elles ont quelque fantaisie en tête, mais elles éprouvent déjà de l’affection pour vous. Je connais leurs visages. |
| – И я их лица знаю, – сказал князь, особенно ударяя на свои слова. | – Moi aussi je les connais, dit le prince en appuyant sur les mots avec une insistance particulière. |
| – Это как? – спросила Аделаида с любопытством. | – Comment cela ? demanda Adélaïde avec curiosité. |
| – Что вы знаете про наши лица? – залюбопытствовали и две другие. | – Que savez-vous de nos visages ? ajoutèrent les deux autres également intriguées. |
| Но князь молчал и был серьезен; все ждали его ответа. | Mais le prince se tut et prit un air sérieux. Tout le monde attendait sa réponse. |
| – Я вам после скажу, – сказал он тихо и серьезно. | – Je vous le dirai plus tard, fit-il avec douceur et gravité. |
| – Вы решительно хотите заинтересовать нас, – вскричала Аглая: – и какая торжественность! | – Décidément vous voulez piquer notre curiosité, s’exclama Aglaé. Quel ton solennel ! |
| – Ну, хорошо, – заторопилась опять Аделаида, – но если уж вы такой знаток лиц, то наверно были и влюблены; я, стало быть, угадала. Рассказывайте же. | – Eh bien, soit ! reprit vivement Adélaïde. Cependant, si vous êtes si bon physionomiste, c’est que vous avez été amoureux. Donc j’ai deviné juste. Racontez-nous cela. |
| – Я не был влюблен, – отвечал князь так же тихо и серьезно, – я… был счастлив иначе. | – Je n’ai pas été amoureux, répondit le prince du même ton doux et grave. J’ai été heureux… d’une autre manière. |
| – Как же, чем же? | – De quelle manière ? Par quoi ? |
| – Хорошо, я вам расскажу, – проговорил князь как бы в глубоком раздумьи. | – C’est bien, je vais vous le dire, articula-t-il avec l’air d’un homme plongé dans une profonde rêverie. |
| VI | VI |
| — Вот вы все теперь, — начал князь, — смотрите на меня с таким любопытством, что, не удовлетвори я его, вы на меня, пожалуй, и рассердитесь. Нет, я шучу, — прибавил он поскорее с улыбкой. — Там… там были всё дети, и я всё время был там с детьми, с одними детьми. | – Oui, commença le prince, en ce moment vous me regardez toutes avec une si vive curiosité que, si je ne la satisfaisais pas, vous vous fâcheriez contre moi. Non, je plaisante, reprit-il aussitôt en souriant. Là-bas… dans ce village suisse, il y avait toujours des enfants ; je passais tout mon temps avec eux et rien qu’avec eux. |
| Это были дети той деревни, вся ватага, которая в школе училась. Я не то чтоб учил их; о нет, там для этого был школьный учитель, Жюль Тибо; я, пожалуй, и учил их, но я больше так был с ними, и все мои четыре года так и прошли. Мне ничего другого не надобно было. Я им всё говорил, ничего от них не утаивал. | C’était toute la bande des écoliers du village. On ne peut pas dire que je les instruisais ; oh non ! c’était l’affaire du maître d’école, qui s’appelait Jules Thibaut ; mettons que j’aie contribué à leur instruction, mais il est plus exact de dire que j’ai vécu parmi eux et que c’est ainsi que se sont écoulées mes quatre années. Je n’avais pas besoin d’une autre société. Je leur disais tout, je ne leur cachais rien. |
| Их отцы и родственники на меня рассердились все, потому что дети наконец без меня обойтись не могли и всё вокруг меня толпились, а школьный учитель даже стал мне наконец первым врагом. У меня много стало там врагов, и всё из-за детей. Даже Шнейдер стыдил меня. И чего они так боялись? Ребенку можно всё говорить, — всё; меня всегда поражала мысль, как плохо знают большие детей, отцы и матери даже своих детей. | Leurs pères et parents se fâchèrent tous contre moi parce que ces enfants finissaient par ne plus pouvoir se passer de moi ; ils se groupaient toujours à mes côtés, si bien que le maître d’école lui-même devint mon plus grand ennemi. Je m’aliénai là-bas beaucoup d’autres gens, toujours à cause des enfants. Schneider même me gourmanda à ce sujet. Qu’appréhendaient-ils donc ? On peut tout dire à un enfant, tout ; j’ai toujours été surpris de voir combien les grandes personnes, à commencer par les pères et mères, connaissaient mal les enfants. |
| От детей ничего не надо утаивать под предлогом, что они маленькие и что им рано знать. Какая грустная и несчастная мысль! И как хорошо сами дети подмечают, что отцы считают их слишком маленькими и ничего не понимающими, тогда как они всё понимают. Большие не знают, что ребенок даже в самом трудном деле может дать чрезвычайно важный совет. | On ne doit rien cacher aux enfants sous le prétexte qu’ils sont petits et qu’il est trop tôt pour leur apprendre quelque chose. Quelle triste et malencontreuse idée ! Les enfants eux-mêmes s’aperçoivent que leurs parents les croient trop petits et incapables de comprendre, alors qu’en réalité ils comprennent tout. Les grandes personnes ne savent pas qu’un enfant peut donner un conseil de la plus haute importance, même dans une affaire extrêmement compliquée. |
| О боже! когда на вас глядит эта хорошенькая птичка, доверчиво и счастливо, вам ведь стыдно ее обмануть! Я потому их птичками зову, что лучше птички нет ничего на свете. Впрочем, на меня все в деревне рассердились больше по одному случаю… а Тибо просто мне завидовал; он сначала всё качал головой и дивился, как это дети у меня всё понимают, а у него почти ничего, а потом стал надо мной смеяться, когда я ему сказал, что мы оба их ничему не научим, а они еще нас научат. | Oh mon Dieu ! quand un de ces jolis oisillons vous regarde avec son air confiant et heureux, vous avez honte de le tromper ! Si je les appelle oisillons, c’est parce qu’il n’y a rien au monde de meilleur qu’un petit oiseau. D’ailleurs, si tout le monde m’en a voulu au village, cela a été surtout la conséquence d’un incident… Quant à Thibaut c’était simplement la jalousie qui l’indisposait à mon égard ; il commença par hocher la tête et s’étonner de voir les enfants saisir tout ce que je leur disais, tandis qu’il se faisait à peine comprendre d’eux. Puis il se mit à se moquer de moi lorsque je lui déclarai que ni lui ni moi ne leur apprendrions rien, et que c’était plutôt d’eux que nous avions à apprendre. |
| И как он мог мне завидовать и клеветать на меня, когда сам жил с детьми! Через детей душа лечится… Там был один больной в заведении Шнейдера, один очень несчастный человек. Это было такое ужасное несчастие, что подобное вряд ли и может быть. Он был отдан на излечение от помешательства; по-моему, он был не помешанный, он только ужасно страдал, — вот и вся его болезнь была. | Comment a-t-il pu m’envier et me calomnier, alors que lui-même vivait au milieu des enfants ? au contact des enfants l’âme s’assainit… Ainsi, il y avait là-bas un malade dans la maison de santé que dirigeait Schneider ; c’était un homme très malheureux. Son malheur était si affreux qu’on n’en saurait guère concevoir de semblable. Il était en traitement pour aliénation mentale ; à mon avis il n’était pas fou ; mais il souffrait horriblement et c’était là toute sa maladie. |
| И если бы вы знали, чем стали под конец для него наши дети… Но я вам про этого больного потом лучше расскажу; я расскажу теперь, как это всё началось. Дети сначала меня не полюбили. Я был такой большой, я всегда такой мешковатый; я знаю, что я и собой дурен… наконец, и то, что я был иностранец. | Et si vous saviez ce que finirent par être pour lui nos enfants ! Mais je reviendrai plus tard sur le cas de ce malade ; pour le moment je vais vous raconter comment tout cela a commencé. Au début les enfants ne m’aimèrent point. J’étais trop grand pour eux et j’ai toujours été d’allures gauches ; je sais que je suis laid de ma personne… enfin il y avait le fait que j’étais un étranger. |
| Дети надо мной сначала смеялись, а потом даже камнями в меня стали кидать, когда подглядели, что я поцеловал Мари. А я всего один раз поцеловал ее… Нет, не смейтесь, — поспешил остановить князь усмешку своих слушательниц, — тут вовсе не было любви. Если бы вы знали, какое это было несчастное создание, то вам бы самим стало ее очень жаль, как и мне. | Les enfants se moquèrent d’abord de moi, puis ils me jetèrent des pierres le jour où ils me virent embrasser Marie. Je ne l’ai embrassée qu’une seule fois… Non, ne riez pas, se hâta d’ajouter le prince pour arrêter un sourire de ses auditrices ; – ce n’était pas un baiser d’amour. Si vous saviez quelle infortunée créature c’était, vous en auriez autant pitié que moi-même. |
| Она была из нашей деревни. Мать ее была старая старуха, и у ней, в их маленьком, совсем ветхом домишке, в два окна, было отгорожено одно окно, по дозволению деревенского начальства; из этого окна ей позволяли торговать снурками, нитками, табаком, мылом, всё на самые мелкие гроши, тем она и пропитывалась. Она была больная, и у ней всё ноги пухли, так что всё сидела на месте. | Elle était de notre village. Sa mère était une très vieille femme qui partageait avec elle une masure délabrée, éclairée par deux fenêtres ; une de ces fenêtres était barrée par une planche sur laquelle, avec la permission des autorités locales, elle mettait en vente des lacets, du fil, du tabac, du savon ; les quelques sous qu’elle tirait de ce commerce la faisaient vivre. Elle était malade et ses jambes enflées l’obligeaient à rester toujours assise. |
| Мари была ее дочь, лет двадцати, слабая и худенькая; у ней давно начиналась чахотка, но она всё ходила по домам в тяжелую работу наниматься поденно — полы мыла, белье, дворы обметала, скот убирала. Один проезжий французский комми соблазнил ее и увез, а через неделю на дороге бросил одну и тихонько уехал. Она пришла домой, побираясь, вся испачканная, вся в лохмотьях, с ободранными башмаками, шла она пешком всю неделю, ночевала в поле и очень простудилась; ноги были в ранах, руки опухли и растрескались. | Sa fille, Marie, qui pouvait avoir vingt ans, était faible et malingre ; depuis longtemps la phtisie la minait, ce qui ne l’empêchait pas de travailler dehors à la journée et de faire les gros ouvrages, comme laver le plancher, lessiver, balayer les cours, rentrer le bétail. Un commis voyageur français l’avait séduite et emmenée, puis s’était éclipsé au bout de huit jours après l’avoir plantée sur la route. Elle était revenue au logis en mendiant, toute couverte de boue et de haillons, les souliers en pièces. Elle avait marché une semaine entière, couchant à la belle étoile et torturée par le froid. Ses pieds étaient en sang, ses mains enflées et gercées. |
| Она, впрочем, и прежде была собой не хороша; глаза только были тихие, добрые, невинные. Молчалива была ужасно. Раз, прежде еще, она за работой вдруг запела, и я помню, что все удивились и стали смеяться: «Мари запела! Как? Мари запела!» — и она ужасно законфузилась и уж навек потом замолчала. Тогда еще ее ласкали, но когда она воротилась больная и истерзанная, никакого-то к ней сострадания не было ни в ком! Какие они на это жестокие! | D’ailleurs elle n’avait jamais été belle, mais ses yeux exprimaient la douceur, la bonté, l’innocence. Elle était prodigieusement taciturne. Une fois, avant sa mésaventure, elle s’était tout à coup mise à chanter au milieu de son travail ; je me souviens que la surprise avait été générale et que tout le monde était parti à rire : « Tiens, voilà Marie qui a chanté ! Comment ! Marie a chanté ? » Sa confusion avait été extrême et depuis ce jour elle n’avait plus desserré les dents. Alors on la traitait encore affectueusement, mais quand elle revint au village malade et meurtrie, personne n’eut plus pour elle la moindre pitié. Comme ces gens-là sont durs en pareil cas ! |
| Какие у них тяжелые на это понятия! Мать, первая, приняла ее со злобой и с презреньем: «Ты меня теперь обесчестила». Она первая ее и выдала на позор: когда в деревне услышали, что Мари воротилась; то все побежали смотреть Мари, и чуть не вся деревня сбежалась в избу к старухе: старики, дети, женщины, девушки, все, такою торопливою, жадною толпой. Мари лежала на полу, у ног старухи, голодная, оборванная, и плакала. | Comme leur jugement est brutal ! Sa mère fut la première à lui montrer de l’aversion et du mépris. « Tu viens de me déshonorer », lui dit-elle. Elle fut aussi la première à rendre public l’opprobre de sa fille. Lorsqu’on sut au village le retour de Marie, tout le monde accourut pour la voir ; presque toute la population, vieillards, enfants, femmes, jeunes filles, se précipita chez la vieille en foule impatiente et curieuse. Marie gisait famélique et déguenillée sur le plancher aux pieds de sa mère et sanglotait. |
| Когда все набежали, она закрылась своими разбившимися волосами и так и приникла ничком к полу. Все кругом смотрели на нее как на гадину; старики осуждали и бранили, молодые даже смеялись, женщины бранили ее, осуждали, смотрели с презреньем таким, как на паука какого. Мать всё это позволила, сама тут сидела, кивала головой и одобряла. Мать в то время уж очень больна была и почти умирала; чрез два месяца она и в самом деле померла; она знала, что она умирает, но все-таки с дочерью помириться не подумала до самой смерти, даже не говорила с ней ни слова, гнала спать в сени, даже почти не кормила. | Quand la foule eut envahi la masure, elle se couvrit le visage de ses cheveux épars et se prostra la face contre le sol. Les gens, en cercle autour d’elle, la regardaient comme une bête immonde ; les vieux la tançaient et l’invectivaient ; les jeunes ricanaient, les femmes l’insultaient et manifestaient la même répulsion qu’en face d’une araignée. La mère restait assise et, loin de désapprouver ces insultes, elle les encourageait en hochant la tête. Elle était déjà très malade et presque mourante ; de fait, elle trépassa deux mois plus tard. Bien qu’elle sût sa fin prochaine, l’idée ne lui vint pas de se réconcilier avec sa fille avant de mourir ; elle ne lui adressait jamais la parole, l’envoyait se coucher dans l’entrée et lui refusait presque la nourriture. |
| Ей нужно было часто ставить свои больные ноги в теплую воду; Мари каждый день обмывала ей ноги и ходила за ней; она принимала все ее услуги молча и ни одного слова не сказала ей ласково. Мари всё переносила, и я потом, когда познакомился с нею, заметил, что она и сама всё это одобряла, и сама считала себя за какую-то самую последнюю тварь. Когда старуха слегла совсем, то за ней пришли ухаживать деревенские старухи, по очереди, так там устроено. Тогда Мари совсем уже перестали кормить; а в деревне все ее гнали и никто даже ей работы не хотел дать, как прежде. | Ses pieds malades exigeaient de fréquents bains tièdes ; Marie les lui lavait chaque jour et lui donnait des soins ; la vieille acceptait ses services en silence sans la moindre parole affectueuse. La malheureuse endurait tout : lorsque par la suite j’eus fait sa connaissance, je constatai qu’elle-même approuvait ces humiliations et se considérait comme la dernière des créatures. Quand sa mère s’alita pour ne plus se relever, les vieilles femmes du village vinrent la soigner à tour de rôle, comme cela se fait là-bas. On cessa dès lors complètement de nourrir Marie ; tout le monde la repoussait et personne ne voulait même plus lui donner de travail comme par le passé. |
| Все точно плевали на нее, а мужчины даже за женщину перестали ее считать, всё такие скверности ей говорили. Иногда, очень редко, когда пьяные напивались в воскресенье, для смеху бросали ей гроши, так, прямо на землю; Мари молча поднимала. Она уже тогда начала кашлять кровью. Наконец ее отрепья стали уж совсем лохмотьями, так что стыдно было показаться в деревне; ходила же она с самого возвращения босая. Вот тут-то, особенно дети, всею ватагой, — их было человек сорок с лишком школьников, — стали дразнить ее и даже грязью в нее кидали. | C’était comme si chacun lui eût craché au visage ; les hommes ne la regardaient plus comme une femme et lui adressaient d’ignobles propos. Parfois, très rarement, le dimanche, des ivrognes lui jetaient des sous par dérision. Marie les ramassait par terre sans mot dire Elle commençait déjà à cracher le sang. Ses haillons finirent par tomber en loques, au point qu’elle n’osa plus se montrer dans le village ; depuis son retour elle marchait pieds nus. Alors les enfants – une bande d’une quarantaine d’écoliers – se mirent à lui courir après et même à lui jeter de la boue. |
| Она попросилась к пастуху, чтобы пустил ее коров стеречь, но пастух прогнал. Тогда она сама, без позволения, стала со стадом уходить на целый день из дому. Так как она очень много пользы приносила пастуху и он заметил это, то уж и не прогонял ее и иногда даже ей остатки от своего обеда давал, сыру и хлеба. Он это за великую милость с своей стороны почитал. Когда же мать померла, то пастор в церкви не постыдился всенародно опозорить Мари. Мари стояла за гробом, как была, в своих лохмотьях, и плакала. | Elle demanda au vacher la permission de garder ses bêtes, mais le vacher la chassa. Elle passa outre et accompagna le troupeau toute la journée sans rentrer chez elle. Elle rendit ainsi de précieux services au vacher, qui s’en aperçut et qui, cessant de la repousser, lui donna même parfois les restes de son repas, du pain et du fromage. Il considérait cela comme un grand acte de charité de sa part. Quand la mère mourut, le pasteur ne rougit pas de faire en pleine église un affront public à la jeune fille. Celle-ci se tenait en guenilles derrière la bière et sanglotait. |
| Сошлось много народу смотреть, как она будет плакать и за гробом идти; тогда пастор, — он еще был молодой человек, и вся его амбиция была сделаться большим проповедником, — обратился ко всем и указал на Мари. «Вот кто была причиной смерти этой почтенной женщины» (и неправда, потому что та уже два года была больна), «вот она стоит пред вами и не смеет взглянуть, потому что она отмечена перстом божиим; вот она босая и в лохмотьях, — пример тем, которые теряют добродетель! Кто же она? Это дочь ее!», и всё в этом роде. И представьте, эта низость почти всем им понравилась, но… тут вышла особенная история; тут вступились дети, потому что в это время дети были все уже на моей стороне и стали любить Мари. | Nombre de gens étaient venus là pour la voir pleurer et pour suivre le corps. Alors le pasteur – un jeune homme dont toute l’ambition était de devenir un grand prédicateur – s’adressa à l’assistance en lui montrant Marie : « Voilà, dit-il, celle qui a causé la mort de cette respectable femme (c’était faux, puisque la vieille était malade depuis deux ans) ; elle est là devant vous et n’ose pas lever les yeux, car elle est marquée du doigt de Dieu ; elle est nu-pieds et couverte de haillons ; qu’elle serve d’exemple à celles qui perdent leur vertu ! Qui donc est-elle ? Elle est la propre fille de la défunte ! » Et il continua sur ce ton. Figurez-vous que cet acte de lâcheté fut du goût de presque tout le monde, mais… un événement imprévu s’ensuivit, car c’est alors qu’intervinrent les enfants, qui étaient déjà tous de mon côté et avaient commencé à prendre Marie en affection. |
| Это вот как вышло. Мне захотелось что-нибудь сделать Мари; ей очень надо было денег дать, но денег там у меня никогда не было ни копейки. У меня была маленькая бриллиантовая булавка, и я ее продал одному перекупщику: он по деревням ездил и старым платьем торговал. Он мне дал восемь франков, а она стоила верных сорок. Я долго старался встретить Мари одну; наконец мы встретились за деревней, у изгороди, на боковой тропинке в гору, за деревом. | Voilà comment ce revirement s’était produit. J’avais eu l’idée de faire quelque chose pour la jeune fille, mais ce qu’il lui fallait, c’était de l’argent et là-bas, je n’ai jamais eu un kopek à moi. J’avais une petite épingle avec un brillant ; je la vendis à un brocanteur qui allait de village en village et faisait le commerce des vieux habits. Il m’en donna huit francs, bien qu’elle en valût certainement quarante. Je cherchai pendant longtemps à rencontrer Marie seule ; enfin je la trouvai, hors du village, près d’une haie, derrière un arbre, sur un sentier de montagne. |
| Тут я ей дал восемь франков и сказал ей, чтоб она берегла, потому что у меня больше уж не будет, а потом поцеловал ее и сказал, чтоб она не думала, что у меня какое-нибудь нехорошее намерение, и что целую я ее не потому, что влюблен в нее, а потому, что мне ее очень жаль и что я с самого начала ее нисколько за виноватую не почитал, а только за несчастную. Мне очень хотелось тут же и утешить и уверить ее, что она не должна себя такою низкою считать пред всеми, но она, кажется, не поняла. Я это сейчас заметил, хотя она всё время почти молчала и стояла предо мной, потупив глаза и ужасно стыдясь. | Je lui remis mes huit francs et lui dis d’en être économe, vu que je n’aurais plus d’autre argent. Puis je l’embrassai en la priant de ne me prêter aucune intention déshonnête : mon baiser était un geste de commisération et non d’amour. J’ajoutai que, dès le début, je ne l’avais jamais tenue pour coupable, mais seulement pour malheureuse. Je désirais vivement la consoler et la convaincre qu’elle n’avait pas lieu de se ravaler devant les autres ; mais j’eus l’impression qu’elle ne me comprenait pas. Cette impression, je la ressentis tout de suite, bien qu’elle restât presque tout le temps silencieuse, debout devant moi, les yeux baissés et pleine de confusion. |
| Когда я кончил, она мне руку поцеловала, и я тотчас же взял ее руку и хотел поцеловать, но она поскорей отдернула. Вдруг в это время нас подглядели дети, целая толпа; я потом узнал, что они давно за мной подсматривали. Они начали свистать, хлопать в ладошки и смеяться, а Мари бросилась бежать. Я хотел было говорить, но они в меня стали камнями кидать. В тот же день все узнали, вся деревня; всё обрушилось опять на Мари: ее еще пуще стали не любить. | Quand j’eus fini de parler, elle me baisa les mains. Je saisis aussitôt les siennes pour les baiser à mon tour, mais elle les retira vivement. À ce moment-là toute la bande des enfants nous aperçut ; par la suite j’appris qu’ils m’épiaient depuis longtemps. Ils se mirent à siffler, à battre des mains et à rire, ce que voyant, Marie prit la fuite. Je voulus leur parler, mais ils commencèrent à me jeter des pierres. Le même jour, tout le village connut l’événement ; on retomba de nouveau sur Marie, à l’égard de laquelle l’hostilité s’accrut. |
| Я слыхал даже, что ее хотели присудить к наказанию, но, слава богу, прошло так; зато уж дети ей проходу не стали давать, дразнили пуще прежнего, грязью кидались; гонят ее, она бежит от них с своею слабою грудью, задохнется, они за ней, кричат, бранятся. Один раз я даже бросился с ними драться. Потом я стал им говорить, говорил каждый день, когда только мог. Они иногда останавливались и слушали, хотя всё еще бранились. Я им рассказал, какая Мари несчастная; скоро они перестали разговаривать, я от них ничего не таил; я им всё рассказал. | J’ai même entendu dire qu’on avait projeté de lui administrer une correction, mais, Dieu merci, la chose n’alla pas jusque-là. Par contre, les enfants ne lui laissèrent plus de répit : ils la persécutèrent plus cruellement que par le passé et lui jetèrent de la boue. Ils lui couraient sus : elle s’enfuyait mais, comme elle était faible de poitrine, elle s’arrêtait à bout de souffle, tandis que les poursuivants lui criaient des injures. Un jour je dus même en venir aux mains avec eux. Puis je pris le parti de leur parler, de leur parler chaque jour, toutes les fois que je le pouvais. Parfois ils s’arrêtaient à m’écouter, mais sans renoncer à insulter Marie. Je leur exposai combien elle était malheureuse ; alors ils ne tardèrent pas à se contenir et prirent l’habitude de passer leur chemin sans rien dire. Peu à peu nous multipliâmes nos entretiens ; je ne leur cachais rien et leur parlais à cœur ouvert. |
| Они очень любопытно слушали и скоро стали жалеть Мари. Иные, встречаясь с нею, стали ласково с нею здороваться; там в обычае, встречая друг друга, — знакомые или нет, — кланяться и говорить: «Здравствуйте». Воображаю, как Мари удивлялась. Однажды две девочки достали кушанья и снесли к ней, отдали, пришли и мне сказали. Они говорили, что Мари расплакалась и что они теперь ее очень любят. Скоро и все стали любить ее, а вместе с тем и меня вдруг стали любить. Они стали часто приходить ко мне и всё просили, чтоб я им рассказывал; мне кажется, что я хорошо рассказывал, потому что они очень любили меня слушать. | Ils m’écoutaient avec une vive curiosité et se mirent bientôt à éprouver de la pitié pour Marie. Quelques-uns la saluèrent gentiment quand ils la rencontrèrent ; c’est la coutume dans le pays de saluer les gens qu’on croise et de leur dire bonjour, qu’on les connaisse ou qu’on ne les connaisse pas. Je me figure la surprise de Marie. Un jour, deux fillettes se firent donner quelques livres qu’elles allèrent lui porter, puis elles vinrent me le dire. Elles racontèrent que Marie avait fondu en larmes et que maintenant elles l’aimaient beaucoup. Peu après il en fut de même de tous les enfants qui, du coup, se prirent également d’affection pour moi. Ils vinrent à maintes reprises me trouver en me priant tous de leur raconter quelque chose. À en juger par leur extrême attention à m’écouter, j’eus l’impression que je les intéressais. |
| А впоследствии я и учился и читал всё только для того, чтоб им потом рассказать, и все три года потом я им рассказывал. Когда потом все меня обвиняли, — Шнейдер тоже, — зачем я с ними говорю как с большими и ничего от них не скрываю, то я им отвечал, что лгать им стыдно, что они и без того всё знают, как ни таи от них, и узнают, пожалуй, скверно, а от меня не скверно узнают. Стоило только всякому вспомнить, как сам был ребенком. Они не согласны были… Я поцеловал Мари еще за две недели до того, как ее мать умерла; когда же пастор проповедь говорил, то все дети были уже на моей стороне. Я им тотчас же рассказал и растолковал поступок пастора; все на него рассердились, а некоторые до того, что ему камнями стекла в окнах разбили. | Dans la suite, je me mis à étudier et à lire dans le seul dessein de les faire profiter de ce que j’apprenais. Ce fut pendant trois ans mon occupation. Plus tard, lorsque tout le monde, y compris Schneider, me reprocha de leur avoir parlé comme à des adultes et de ne leur avoir rien caché, je répliquai que c’était une honte de mentir aux enfants, que ceux-ci n’en étaient pas moins au courant de tout, mais que, si on leur faisait des mystères, ils s’instruisaient sous une forme qui souillait leur imagination, ce qui n’était pas le cas pour ce que, moi, je leur apprenais. Sur ce point chacun n’a qu’à évoquer ses souvenirs d’enfance. Ce raisonnement ne les convainquit point. J’avais embrassé Marie deux semaines avant la mort de sa mère ; aussi, lorsque le pasteur prononça son sermon, tous les enfants avaient déjà pris mon parti. Je leur rapportai et commentai sur-le-champ la façon d’agir du pasteur : tous s’en montrèrent révoltés et quelques-uns allèrent même jusqu’à lapider les vitres de ses fenêtres. |
| Я их остановил, потому что уж это было дурно; но тотчас же в деревне все всё узнали, и вот тут и начали обвинять меня, что я испортил детей. Потом все узнали, что дети любят Мари, и ужасно перепугались; но Мари уже была счастлива. Детям запретили даже и встречаться с нею, но они бегали потихоньку к ней в стадо, довольно далеко, почти в полверсте от деревни; они носили ей гостинцев, а иные просто прибегали для того, чтоб обнять ее, поцеловать, сказать: «Je vous aime, Marie!» — и потом стремглав бежать назад. Мари чуть с ума не сошла от такого внезапного счастия; ей это даже и не грезилось; она стыдилась и радовалась, а главное, детям хотелось, особенно девочкам, бегать к ней, чтобы передавать ей, что я ее люблю и очень много о ней им говорю. Они ей рассказали, что это я им всё пересказал и что они теперь ее любят и жалеют, и всегда так будут. | Je m’efforçai de les retenir en leur représentant que c’était une mauvaise action ; mais le village ne tarda pas à connaître cette affaire et l’on m’accusa de dépraver les enfants. Bientôt tout le monde sut que les écoliers aimaient Marie et cette nouvelle causa une vive alarme ; mais Marie se sentait déjà heureuse. On eut beau interdire aux enfants de la voir ; ils allaient en cachette la retrouver dans le champ où elle faisait paître les vaches ; c’était assez loin, à environ une demi-verste du village. Ils lui portaient des cadeaux ; quelques-uns n’y allaient que pour l’embrasser, lui donner des baisers et lui dire : Je vous aime, Marie, puis ils se sauvaient à toutes jambes. Marie avait peine à garder sa raison devant un bonheur si inattendu ; elle n’avait pas même rêvé cela ; elle était à la fois confuse et ravie. Le plus intéressant, c’était que les enfants, et surtout les petites filles, tenaient à courir lui répéter que je l’aimais et que je leur parlais très souvent d’elle. Ils lui disaient que c’était moi qui leur avais tout raconté et que désormais ils auraient toujours pour elle de la tendresse et de la compassion. |
| Потом забегали ко мне и с такими радостными, хлопотливыми личиками передавали, что они сейчас видели Мари и что Мари мне кланяется. По вечерам я ходил к водопаду; там было одно совсем закрытое со стороны деревни место, и кругом росли тополи; туда-то они ко мне по вечерам и сбегались, иные даже украдкой. Мне кажется, для них была ужасным наслаждением моя любовь к Мари, и вот в этом одном, во всю тамошнюю жизнь мою, я и обманул их. Я не разуверял их, что я вовсе не люблю Мари, то есть не влюблен в нее, что мне ее только очень жаль было; я по всему видел, что им так больше хотелось, как они сами вообразили и положили промеж себя, и потому молчал и показывал вид, что они угадали. | Puis ils accouraient chez moi et me rendaient compte, avec des petites mines joyeuses et empressées, qu’ils venaient de voir Marie et que celle-ci m’envoyait ses compliments. Le soir j’allais à la cascade : il y avait là un endroit entouré de peupliers et complètement hors de la vue des gens du village ; les enfants venaient m’y rejoindre, quelques-uns en cachette. Il me semble qu’ils prenaient un plaisir extrême à me croire amoureux de Marie et, durant tout le temps que je vécus là-bas, ce fut le seul point sur lequel je les induisis en erreur. Je n’eus cure de les détromper et de leur avouer que je n’aimais pas Marie, ou plutôt que je n’en étais pas amoureux et que je n’éprouvais pour elle qu’une grande pitié. Je voyais que leur plus vif désir était que mon sentiment fût tel qu’ils se l’imaginaient entre eux ; aussi gardai-je le silence et leur laissai-je l’illusion d’avoir deviné juste. |
| И до какой степени были деликатны и нежны эти маленькие сердца: им, между прочим, показалось невозможным, что их добрый Léon так любит Мари, а Мари так дурно одета и без башмаков. Представьте себе, они достали ей и башмаки, и чулки, и белье, и даже какое-то платье; как это они ухитрились, не понимаю; всею ватагой работали. Когда я их расспрашивал, они только весело смеялись, а девочки били в ладошки и целовали меня. Я иногда ходил тоже потихоньку повидаться с Мари. Она уж становилась очень больна и едва ходила; наконец перестала совсем служить пастуху, но все-таки каждое утро уходила со стадом. | Il y avait dans ces petits cœurs tant de délicatesse et de tendresse qu’il leur paraissait, par exemple, impossible que leur cher Léon aimât autant Marie et que Marie fût si mal vêtue et allât nu-pieds. Figurez-vous qu’ils lui donnèrent des souliers, des bas, du linge et même quelques vêtements. Par quel miracle d’ingéniosité s’étaient-ils procuré tout cela ? Je ne saurais le dire ; toute la bande dut s’y mettre. Quand je les questionnai là-dessus, ils se contentèrent de rire gaîment ; les petites filles battirent des mains et m’embrassèrent. J’allais parfois aussi voir Marie à la dérobée. Son mal empirait ; elle se traînait à peine et avait fini par cesser tout service à la vacherie ; toutefois elle partait encore chaque matin avec le troupeau. |
| Она садилась в стороне; там у одной, почти прямой, отвесной скалы был выступ; она садилась в самый угол, от всех закрытый, на камень и сидела почти без движения весь день, с самого утра до того часа, когда стадо уходило. Она уже была так слаба от чахотки, что всё больше сидела с закрытыми глазами, прислонив голову к скале, и дремала, тяжело дыша; лицо ее похудело, как у скелета, и пот проступал на лбу и на висках. Так я всегда заставал ее. Я приходил на минуту, и мне тоже не хотелось, чтобы меня видели. Как я только показывался, Мари тотчас же вздрагивала, открывала глаза и бросалась целовать мне руки. | Elle s’asseyait à l’écart, à l’extrémité de la saillie d’un rocher presque abrupt ; elle restait là comme immobile sur la pierre, cachée à tous les regards, depuis le matin jusqu’à l’heure où le troupeau rentrait. La phtisie l’avait tellement affaiblie qu’elle gardait presque tout le temps les yeux fermés et sommeillait, la tête appuyée contre le rocher. Sa respiration était difficile, son visage décharné comme celui d’un squelette ; la sueur inondait son front et ses tempes. Je la trouvais toujours dans cet état. Je ne venais que pour un instant et ne désirais pas non plus que l’on me vît. Dès que j’apparaissais, Marie tressaillait, ouvrait les yeux et me baisait précipitamment les mains. |
| Я уже не отнимал, потому что для нее это было счастьем; она всё время, как я сидел, дрожала и плакала; правда, несколько раз она принималась было говорить, но ее трудно было и понять. Она бывала как безумная, в ужасном волнении и восторге. Иногда дети приходили со мной. В таком случае они обыкновенно становились неподалеку и начинали нас стеречь от чего-то и от кого-то, и это было для них необыкновенно приятно. Когда мы уходили, Мари опять оставалась одна, по-прежнему без движения, закрыв глаза и прислонясь головой к скале; она, может быть, о чем-нибудь грезила. | Je ne les retirais plus parce que c’était pour elle un bonheur. Pendant tout le temps que j’étais là, elle tremblait et pleurait ; parfois elle se mettait à parler, mais il était difficile de la comprendre. L’excès de son émotion et de sa joie la rendait comme folle. Les enfants venaient quelquefois avec moi ; dans ce cas, ils se tenaient habituellement à distance et faisaient le guet à toute éventualité ; l’exercice de cette surveillance leur plaisait infiniment. Quand nous étions partis, Marie, redevenue seule, se figeait à nouveau dans l’immobilité, fermait les yeux et s’appuyait la tête au rocher. Peut-être rêvait-elle. |
| Однажды поутру она уже не могла выйти к стаду и осталась у себя в пустом своем доме. Дети тотчас же узнали и почти все перебывали у ней в этот день навестить ее; она лежала в своей постели одна-одинехонька. Два дня ухаживали за ней одни дети, забегая по очереди, но потом, когда в деревне прослышали, что Мари уже в самом деле умирает, то к ней стали ходить из деревни старухи, сидеть и дежурить. В деревне, кажется, стали жалеть Мари, по крайней мере детей уже не останавливали и не бранили, как прежде. Мари всё время была в дремоте, сон у ней был беспокойный: она ужасно кашляла. | Un matin ellen’eut plus la force de suivre le troupeau et resta dans sa maison vide. Les enfants l’apprirent aussitôt et vinrent presque tous, ce jour-là, la voir à plusieurs reprises. Ils la trouvèrent alitée et abandonnée. Pendant deux jours, il n’y eut que les enfants à la soigner ; ils se relevaient les uns les autres. Mais quand on sut au village que Marie approchait de sa fin, les vieilles vinrent à tour de rôle la veiller. Il semblait qu’on commençât à avoir pitié d’elle ; du moins les gens du village laissaient-ils les enfants l’approcher et ne l’injuriaient-ils plus comme autrefois. La malade était tout le temps assoupie ; son sommeil était agité et elle toussait affreusement. |
| Старухи отгоняли детей, но те подбегали под окно, иногда только на одну минуту, чтобы только сказать: «Bonjour, notre bonne Marie». А та, только завидит или заслышит их, вся оживлялась и тотчас же, не слушая старух, силилась приподняться на локоть, кивала им головой, благодарила. Они по-прежнему приносили ей гостинцев, но она почти ничего не ела. Через них, уверяю вас, она умерла почти счастливая. Через них она забыла свою черную беду, как бы прощение от них приняла, потому что до самого конца считала себя великою преступницею. | Les vieilles femmes chassaient les enfants, mais ceux-ci accouraient sous la fenêtre, ne fût-ce que pour une minute, le temps de dire : Bonjour, notre bonne Marie. Dès qu’elle les apercevait ou entendait leur voix, elle se ranimait tout à fait, s’efforçait de se soulever sur ses coudes et les remerciait d’un signe de tête. Comme par le passé, ils lui apportaient des friandises, mais elle ne mangeait presque rien. Je vous assure que, grâce à eux, elle mourut presque heureuse ; grâce à eux, elle oublia sa noire infortune. Et elle reçut en quelque sorte son pardon par leur entremise, car elle se considéra jusqu’au bout comme une grande criminelle. |
| Они, как птички, бились крылышками в ее окна и кричали ей каждое утро: «Nous t’aimons, Marie». Она очень скоро умерла. Я думал, она гораздо дольше проживет. Накануне ее смерти, пред закатом солнца, я к ней заходил; кажется, она меня узнала, и я в последний раз пожал ее руку; как иссохла у ней рука! А тут вдруг наутро приходят и говорят мне, что Мари умерла. Тут детей и удержать нельзя было: они убрали ей весь гроб цветами и надели ей венок на голову. Пастор в церкви уже не срамил мертвую, да и на похоронах очень мало было, так только, из любопытства, зашли некоторые; но когда надо было нести гроб, то дети бросились все разом, чтобы самим нести. | Semblables à de petits oiseaux qui seraient venus battre des ailes sous sa fenêtre, ils lui criaient chaque matin : Nous t’aimons, Marie. Elle mourut beaucoup plus rapidement que je ne l’aurais pensé. La veille de sa mort, avant le coucher du soleil, j’allai la voir ; elle parut me reconnaître et je lui serrai la main pour la dernière fois ; comme cette main était décharnée ! Le lendemain matin, on vint brusquement m’annoncer qu’elle était morte. Alors il devint impossible de retenir les enfants : ils couvrirent son cercueil de fleurs et lui placèrent une couronne sur la tête. À l’église, le pasteur, devant la morte, fit taire ses griefs ; d’ailleurs il y eut peu de monde à l’enterrement, quelques curieux tout au plus ; mais, au moment de la levée du corps, les enfants se précipitèrent en foule pour porter eux-mêmes le cercueil. |
| Так как они не могли снести, то помогали, все бежали за гробом и все плакали. С тех пор могилка Мари постоянно почиталась детьми: они убирают ее каждый год цветами, обсадили кругом розами. Но с этих похорон и началось на меня главное гонение всей деревни из-за детей. Главные зачинщики были пастор и школьный учитель. Детям решительно запретили даже встречаться со мной, а Шнейдер обязался даже смотреть за этим. Но мы все-таки виделись, издалека объяснялись знаками. Они присылали мне свои маленькие записочки. Впоследствии это всё уладилось, но тогда было очень хорошо: я даже еще ближе сошелся с детьми через это гонение. | Comme ils n’étaient pas de force à le faire, on les aida ; tous escortèrent le convoi en pleurant. Depuis lors, la tombe de Marie est toujours pieusement entretenue par les enfants, qui l’ornent chaque année de fleurs et ont planté des rosiers tout autour. C’est surtout après cet enterrement que les gens du village se mirent tous à me persécuter à cause de mon influence sur les enfants. Les principaux instigateurs de cette persécution furent le pasteur et le maître d’école. On alla jusqu’à interdire formellement aux enfants de me voir, et Schneider prit sur lui de veiller à cette interdiction. Néanmoins nous réussissions à nous retrouver et nous nous faisions comprendre de loin par des signes. Ils m’envoyaient des petits billets. Par la suite, les choses s’arrangèrent, et tout dès lors alla pour le mieux ; la persécution elle-même avait accru l’intimité entre les enfants et moi. |
| В последний год я даже почти помирился с Тибо и с пастором. А Шнейдер много мне говорил и спорил со мной о моей вредной «системе» с детьми. Какая у меня система! Наконец Шнейдер мне высказал одну очень странную свою мысль, — это уж было пред самым моим отъездом, — он сказал мне, что он вполне убедился, что я сам совершенный ребенок, то есть вполне ребенок, что я только ростом и лицом похож на взрослого, но что развитием, душой, характером и может быть, даже умом я не взрослый, и так и останусь, хотя бы я до шестидесяти лет прожил. | Au cours de la dernière année je me réconciliai presque avec Thibaut et avec le pasteur. Quant à Schneider, il discuta longuement avec moi de ce qu’il appelait « mon système nuisible » à l’égard des enfants. Qu’entendait-il par « mon système » ? Finalement, au moment même de mon départ, Schneider m’avoua la très étrange pensée qui lui était venue. Il me dit avoir acquis la pleine conviction que j’étais moi-même un véritable enfant, un enfant dans toute l’acception du terme. Selon lui, je n’avais d’un adulte que la taille et le visage ; mais, quant au développement, à l’âme, au caractère et peut-être même à l’intelligence, je n’étais pas un homme ; je ne le serais jamais, ajoutait-il, même si je devais vivre jusqu’à soixante ans. |
| Я очень смеялся: он, конечно, не прав, потому что какой же я маленький? Но одно только правда, я и в самом деле не люблю быть со взрослыми, с людьми, с большими, — и это я давно заметил, — не люблю, потому что не умею. Что бы они ни говорили со мной, как бы добры ко мне ни были, все-таки с ними мне всегда тяжело почему-то, и я ужасно рад, когда могу уйти поскорее к товарищам, а товарищи мои всегда были дети, но не потому, что я сам был ребенок, а потому что меня просто тянуло к детям. Когда я, еще в начале моего житья в деревне, — вот когда я уходил тосковать один в горы, — когда я, бродя один, стал встречать иногда, особенно в полдень, когда выпускали из школы, всю эту ватагу, шумную, бегущую с их мешочками и грифельными досками, с криком, со смехом, с играми, то вся душа моя начинала вдруг стремиться к ним. | Cela me fit beaucoup rire ; il était évidemment dans l’erreur, car enfin comment peut-on m’assimiler à un enfant ? Toutefois, ce qui est vrai, c’est que je n’aime pas la société des adultes, des hommes, des grandes personnes ; c’est une chose que j’ai remarquée depuis longtemps : je n’aime pas cette société parce que je ne sais pas comment m’y comporter. Quoi qu’ils me disent, quelque bienveillance qu’ils me témoignent, il m’est toujours pénible d’être au milieu d’eux et je suis ravi lorsque je peux aller au plus tôt rejoindre mes camarades ; or mes camarades ont toujours été des enfants, non que je sois moi-même un enfant, mais tout simplement parce que je me sens attiré vers eux. Au début de mon séjour dans le village, je me promenais seul et triste dans la montagnee ; parfois il m’arrivait de rencontrer, surtout vers midi, heure de la sortie de l’école, la cohue bruyante des enfants qui couraient avec leurs gibecières et leurs ardoises au milieu des cris, des éclats de rire et des jeux. Alors toute mon âme s’élançait d’un coup vers eux. |
| Не знаю, но я стал ощущать какое-то чрезвычайно сильное и счастливое ощущение при каждой встрече с ними. Я останавливался и смеялся от счастья, глядя на их маленькие, мелькающие и вечно бегущие ножки, на мальчиков и девочек, бегущих вместе, на смех и слезы (потому что многие уже успевали подраться, расплакаться, опять помириться и поиграть, покамест из школы до дому добегали), и я забывал тогда всю мою тоску. Потом же, во все эти три года, я и понять не мог, как тоскуют и зачем тоскуют люди? Вся судьба моя пошла на них. | Je ne sais comment exprimer cela, mais j’éprouvais une sensation de bonheur extraordinairement vive chaque fois que je les rencontrais. Je m’arrêtais et je riais de contentement en regardant leurs frêles et petites jambes toujours en mouvement, en observant les garçons et les fillettes, qui couraient ensemble, leur gaîté et leurs larmes, car beaucoup d’entre eux, entre la sortie de l’école et l’arrivée à la maison, trouvaient le temps de se battre, de pleurnicher, puis de se réconcilier et de jouer à nouveau. Dans ces moments-là j’oubliais toute ma mélancolie. Depuis, pendant ces trois années, je n’ai pas pu comprendre ni comment ni pourquoi les hommes se laissent aller à la tristesse. Mon destin me portait vers les enfants. Akirill.com |
| Я никогда и не рассчитывал покидать деревню, и на ум мне не приходило, что я поеду когда-нибудь сюда, в Россию. Мне казалось, что я всё буду там, но я увидал наконец, что Шнейдеру нельзя же было содержать меня, а тут подвернулось дело до того, кажется, важное, что Шнейдер сам заторопил меня ехать и за меня отвечал сюда. Я вот посмотрю, что это такое, и с кем-нибудь посоветуюсь. Может, моя участь совсем переменится, но это всё не то и не главное. Главное в том, что уже переменилась вся моя жизнь. Я там много оставил, слишком много. Всё исчезло. | Je comptais même ne jamais quitter le village, et il ne me venait pas à l’esprit que je repartirais un jour pour la Russie. Il me semblait que je vivrais toujours là-bas ; mais je finis par me rendre compte que Schneider ne pouvait plus me garder, et en outre un événement survint, d’une importance telle que Schneider lui-même me pressa de partir et écrivit ici en mon nom. C’est une affaire sur laquelle je vais maintenant me renseigner et consulter quelqu’un. Il se peut que mon sort change du tout au tout ; mais ce n’est pas là l’essentiel. L’essentiel, c’est le changement qui s’est déjà produit dans ma vie. J’ai laissé là-bas bien des choses, trop de choses. Tout a disparu. |
| Я сидел в вагоне и думал: «Теперь я к людям иду; я, может быть, ничего не знаю, но наступила новая жизнь». Я положил исполнить свое дело честно и твердо. С людьми мне будет, может быть, скучно и тяжело. На первый случай я положил быть со всеми вежливым и откровенным; больше от меня ведь никто не потребует. Может быть, и здесь меня сочтут за ребенка, — так пусть! Меня тоже за идиота считают все почему-то, я действительно был так болен когда-то, что тогда и похож был на идиота; но какой же я идиот теперь, когда я сам понимаю, что меня считают за идиота? | Quand j’étais en wagon je pensais : je vais maintenant entrer dans la société des hommes ; je ne sais peut-être rien, mais une vie nouvelle a commencé pour moi. Je me suis promis d’accomplir ma tâche avec honnêteté et fermeté. Il se peut que j’aie des ennuis et des difficultés dans mes rapports avec les hommes. En tout cas j’ai résolu d’être courtois et sincère avec tout le monde ; personne ne m’en demandera davantage. Peut-être qu’ici encore on me regardera comme un enfant, tant pis ! Tout le monde me considère aussi comme un idiot. Je ne sais pourquoi. J’ai été si malade, il est vrai, que cela m’a donné l’air d’un idiot. Mais suis-je un idiot, à présent que je comprends moi-même qu’on me tient pour un idiot ? |
| Я вхожу и думаю: «Вот меня считают за идиота, а я все-таки умный, а они и не догадываются…». У меня часто эта мысль. Когда я в Берлине получил оттуда несколько маленьких писем, которые они уже успели мне написать, то тут только я и понял, как их любил. Очень тяжело получить первое письмо! Как они тосковали, провожая меня! Еще за месяц начали провожать: «Léon s’en va. Léon s’en va pour toujours!». Мы каждый вечер сбирались по-прежнему у водопада и всё говорили о том, как мы расстанемся. Иногда бывало так же весело, как и прежде; только, расходясь на ночь, они стали крепко и горячо обнимать меня, чего не было прежде. | Quand j’entre quelque part, je pense : oui, ils me prennent pour un idiot, mais je suis un homme sensé et ces gens-là ne s’en doutent pas… Cette idée me revient souvent. Lorsque étant à Berlin je reçus quelques lettres que les enfants avaient trouvé le temps de m’écrire, je compris seulement alors à quel point je les aimais. C’est la première lettre qui m’a fait le plus de peine. Et quel chagrin ils avaient eu en me reconduisant ! Depuis un mois déjà ils avaient pris l’habitude de me ramener à la maison en répétant : Léon s’en va, Léon s’en va pour toujours ! Chaque soir nous continuions à nous réunir près de la cascade et nous ne parlions que de notre séparation. Parfois nous étions gais comme auparavant, mais en me quittant pour aller se coucher ils me serraient dans leurs bras avec plus de vigueur et de fougue que par le passé. |
| Иные забегали ко мне потихоньку от всех, по одному, для того только, чтоб обнять и поцеловать меня наедине, не при всех. Когда я уже отправлялся на дорогу, все, всею гурьбой, провожали меня до станции. Станция железной дороги была примерно от нашей деревни в версте. Они удерживались, чтобы не плакать, но многие не могли и плакали в голос, особенно девочки. Мы спешили, чтобы не опоздать, но иной вдруг из толпы бросался ко мне среди дороги, обнимал меня своими маленькими ручонками и целовал, только для того и останавливал всю толпу; а мы хоть и спешили, но все останавливались и ждали, пока он простится. Когда я сел в вагон и вагон тронулся, они все мне прокричали «ура!» и долго стояли на месте, пока совсем не ушел вагон. | Quelques-uns accouraient à la dérobée, l’un après l’autre, pour venir m’embrasser sans témoin. Le jour où je me mis en route, toute la bande m’accompagna à la gare, distante d’environ une verste de notre village. Ils s’efforcèrent de retenir leurs larmes, mais beaucoup n’y parvinrent pas et se mirent à sangloter, surtout les petites filles. Nous marchions vite pour ne pas nous mettre en retard mais, de temps en temps, l’un ou l’autre de ces enfants se jetait sur moi au milieu de la route pour passer ses menottes autour de mon cou et m’embrasser, ce qui arrêtait la marche de toute la troupe. Si pressés que nous fussions, tout le monde s’arrêtait pour attendre la fin de ces épanchements. Quand j’eus pris place dans le wagon et que le train s’ébranla, tous les enfants me crièrent : hourra ! puis ils restèrent sur place aussi longtemps que le wagon fut en vue. |
| И я тоже смотрел… Послушайте, когда я давеча вошел сюда и посмотрел на ваши милые лица, — я теперь очень всматриваюсь в лица, — и услышал ваши первые слова, то у меня, в первый раз с того времени, стало на душе легко. Я давеча уже подумал, что, может быть, я и впрямь из счастливых: я ведь знаю, что таких, которых тотчас полюбишь, не скоро встретишь, а я вас, только что из вагона вышел, тотчас встретил. Я очень хорошо знаю, что про свои чувства говорить всем стыдно, а вот вам я говорю, и с вами мне не стыдно. | Moi aussi je les regardais… Écoutez : tout à l’heure, quand je suis rentré ici, je me suis senti, pour la première fois depuis ce moment-là, l’âme légère en voyant vos gracieux visages – car maintenant j’observe les visages avec beaucoup d’attention – et en entendant vos premières paroles ; je me suis dit que j’étais peut-être en vérité un heureux de la vie. Je sais bien qu’on ne rencontre pas tous les jours des gens auxquels on s’attache de prime abord, et cependant je vous ai trouvées en descendant du train. Je n’ignore pas non plus qu’on éprouve généralement quelque honte à étaler ses sentiments, et pourtant je n’en éprouve aucune à vous parler des miens. |
| Я нелюдим, и, может быть, долго к вам не приду. Не примите только этого за дурную мысль: я не из того сказал, что вами не дорожу, и не подумайте тоже, что я чем-нибудь обиделся. Вы спрашивали меня про ваши лица и что я заметил в них. Я вам с большим удовольствием это скажу. У вас, Аделаида Ивановна, счастливое лицо, из всех трех лиц самое симпатичное. Кроме того, что вы очень хороши собой, на вас смотришь и говоришь: «У ней лицо, как у доброй сестры». Вы подходите спроста и весело, но и сердце умеете скоро узнать. Вот так мне кажется про ваше лицо. Akirill.com | Je ne suis guère sociable et ne reviendrai peut-être pas chez vous de longtemps. Ne prenez pas cela en mauvaise part ; je ne veux pas dire par là que je vous dédaigne ; ne croyez pas davantage que je sois froissé de quelque chose. Vous m’avez demandé l’impression que m’ont faite vos visages et les remarques qu’ils m’ont suggérées ? Je vous répondrai bien volontiers. Vous, Adélaïde Ivanovna, vous avez un visage qui respire le bonheur : c’est le plus sympathique des trois. Outre que vous êtes fort jolie de votre personne, on se dit en vous voyant : « voilà un visage qui rappelle celui d’une bonne sœur ». Avec vos allures simples et enjouées, vous n’en savez pas moins sonder rapidement les cœurs. Telle est ma pensée. |
| У вас, Александра Ивановна, лицо тоже прекрасное и очень милое, но, может быть, у вас есть какая-нибудь тайная грусть; душа у вас, без сомнения, добрейшая, но вы невеселы. У вас какой-то особенный оттенок в лице, похоже как у Гольбейновой Мадонны в Дрездене. Ну, вот и про ваше лицо; хорош я угадчик? Сами же вы меня за угадчика считаете. | Pour vous, Alexandra Ivanovna, vous avez aussi un très joli et très doux visage, mais peut-être existe-t-il chez vous quelque secrète tristesse. Votre âme est bonne à n’en pas douter, mais la gaîté en est absente. Il y a dans votre figure une nuance particulière d’expression qui fait songer à la madone de Holbein à Dresde. Ce sont là les réflexions que m’inspire votre visage ; ai-je bien deviné ? C’est vous-même qui m’attribuez le don de la divination. |
| Но про ваше лицо, Лизавета Прокофьевна, — обратился он вдруг к генеральше, — про ваше лицо уж мне не только кажется, а я просто уверен, что вы совершенный ребенок во всем, во всем, во всем хорошем и во всем дурном, несмотря на то что вы в таких летах. Вы ведь на меня не сердитесь, что я это так говорю? Ведь вы знаете, за кого я детей почитаю? И не подумайте, что я с простоты так откровенно всё это говорил сейчас вам про ваши лица, о нет, совсем нет! Может быть, и я свою мысль имел. | Quant à votre visage, Elisabeth Prokofievna, dit le prince en se tournant soudain vers la générale, j’ai, je ne dis pas l’impression, mais la simple conviction qu’en dépit de votre âge vous êtes une véritable enfant, en tout, absolument en tout, dans le bien comme dans le mal. Vous n’êtes pas fâchée que je m’exprime ainsi, n’est-ce pas ? Vous savez quel respect je porte aux enfants ? Et n’allez pas croire que je vous aie parlé si franchement de vos visages par pure simplicité d’esprit. Non, pas du tout. J’avais peut-être aussi mon arrière-pensée. |
| VII | |
| Когда князь замолчал, все на него смотрели весело, даже и Аглая, но особенно Лизавета Прокофьевна. | Quand le prince se tut, toutes ses auditrices, y compris Aglaé, le regardèrent avec gaîté. La plus amusée était Elisabeth Prokofievna. |
| — Вот и проэкзаменовали! — вскричала она. — Что, милостивые государыни, вы думали, что вы же его будете протежировать, как бедненького, а он вас сам едва избрать удостоил, да еще с оговоркой, что приходить будет только изредка. Вот мы и в дурах, и я рада; а пуще всего Иван Федорович. Браво, князь, вас давеча проэкзаменовать велели. А то, что вы про мое лицо сказали, то всё совершенная правда: я ребенок и знаю это. Я еще прежде вашего знала про это; вы именно выразили мою мысль в одном слове. Ваш характер я считаю совершенно сходным с моим и очень рада; как две капли воды. Только вы мужчина, а я женщина и в Швейцарии не была; вот и вся разница. | – Voilà son examen passé, s’écria-t-elle. Ah ! mesdemoiselles, vous vous figuriez que vous alliez le chaperonner comme un pauvre diable ; et lui, il daigne à peine vous agréer et il ne vous assure de ses visites qu’à la condition qu’elles soient espacées. Nous voilà tous ridiculisés, à commencer par Ivan Fiodorovitch. Et j’en suis enchantée. Bravo, prince ! On nous avait priées de vous faire passer un examen. Ce que vous avez dit de mon visage est la vérité pure : je suis une enfant et je le sais. Je le savais même avant que vous me le disiez ; vous avez exprimé ma pensée en un seul mot. Je présume que votre caractère est en tout point semblable au mien, et je m’en réjouis. Nous nous ressemblons comme deux gouttes d’eau, sauf que vous êtes un homme et que je suis une femme ; en outre je n’ai pas été en Suisse ; voilà toute la différence. |
| — Не торопитесь, maman, — вскричала Аглая, — князь говорит, что он во всех своих признаниях особую мысль имел и неспроста говорил. | – N’allez pas si vite, maman, s’écria Aglaé ; le prince dit que, dans toutes ses confidences, il y a, non pas de la simplicité, mais une arrière-pensée. |
| — Да, да, — смеялись другие. | – Oui ! oui ! s’exclamèrent en riant les deux autres. |
| — Не труните, милые, еще он, может быть, похитрее всех вас трех вместе. Увидите. Но только что ж вы, князь, про Аглаю ничего не сказали? Аглая ждет, и я жду. | – Ne vous moquez pas, mes mignonnes ; à lui seul il est peut-être plus roué que vous trois réunies. Vous verrez. Mais, je vous prie, prince, pourquoi n’avez-vous rien dit à Aglaé ? Aglaé attend, et moi aussi. |
| — Я ничего не могу сейчас сказать; я скажу потом. | – Je ne puis rien dire pour le moment ; ce sera pour plus tard. |
| — Почему? Кажется, заметна? | – Pourquoi ? N’a-t-elle rien de remarquable ? |
| — О да, заметна; вы чрезвычайная красавица, Аглая Ивановна. Вы так хороши, что на вас боишься смотреть. | – Oh si, elle est remarquable. Vous êtes extraordinairement belle, Aglaé Ivanovna. Vous êtes si belle qu’on a peur de vous regarder. |
| — И только? А свойства? — настаивала генеральша. | – C’est tout ? Parlez-nous de sa personnalité, insista la générale. |
| — Красоту трудно судить; я еще не приготовился. Красота — загадка. | – Il est difficile d’interpréter la beauté ; je ne suis pas encore préparé à le faire. La beauté est une énigme. |
| — Это значит, что вы Аглае загадали загадку, — сказала Аделаида, — разгадай-ка, Аглая. А хороша она, князь, хороша? | – Ce qui signifie que vous proposez une énigme à Aglaé, dit Adélaïde. – Aglaé, essaie de deviner ! C’est vrai, prince, qu’elle est belle, n’est-ce pas ? |
| — Чрезвычайно! — с жаром ответил князь, с увлечением взглянув на Аглаю, — почти как Настасья Филипповна, хотя лицо совсем другое!.. | –Souverainement belle, répondit le prince avec feu et en jetant un regard d’admiration sur Aglaé. – Elle est presque aussi belle que Nastasie Philippovna, bien que son visage soit tout différent. |
| Все переглянулись в удивлении. | Les quatre femmes se regardèrent avec stupeur. |
| — Как кто-о-о? — протянула генеральша, — как Настасья Филипповна? Где вы видели Настасью Филипповну? Какая Настасья Филипповна? | – De qui parlez-vous ? demanda la générale d’une voix traînante. De Nastasie Philippovna ? Où avez-vous vu Nastasie Philippovna ? Quelle Nastasie Philippovna ? |
| — Давеча Гаврила Ардалионович Ивану Федоровичу портрет показывал. | – Tout à l’heure Gabriel Ardalionovitch a montré son portrait à Ivan Fiodorovitch. |
| — Как, Ивану Федоровичу портрет принес? | – Comment ? Il a apporté ce portrait à Ivan Fiodorovitch ? |
| — Показать. Настасья Филипповна подарила сегодня Гавриле Ардалионовичу свой портрет, а тот принес показать. | – Pour le faire voir. Nastasie Philippovna l’a donné aujourd’hui à Gabriel Ardalionovitch, et celui-ci est venu le montrer. |
| — Я хочу видеть! — вскинулась генеральша. — Где этот портрет? Если ему подарила, так и должен быть у него, а он, конечно, еще в кабинете. По средам он всегда приходит работать и никогда раньше четырех не уходит. Позвать сейчас Гаврилу Ардалионовича! Нет, я не слишком-то умираю от желания его видеть. Сделайте одолжение, князь, голубчик, сходите в кабинет, возьмите у него портрет и принесите сюда. Скажите, что посмотреть. Пожалуйста. | – Je veux le voir ! dit la générale avec impétuosité. Où est ce portrait ? Si elle le lui a donné, il doit être chez lui. Je suis sûre qu’il est danse le cabinet. Il vient toujours travailler le mercredi et ne sort jamais avant quatre heures. Appelez-moi tout de suite Gabriel Ardalionovitch ! Non, je ne suis pas si désireuse de le voir. Soyez assez gentil, mon cher prince, pour aller dans le cabinet vous faire remettre ce portrait par lui et me l’apporter ici. Dites que c’est pour le regarder. Ayez cette obligeance. |
| — Хорош, да уж простоват слишком, — сказала Аделаида, когда вышел князь. | – Il est bien, mais trop naïf, dit Adélaïde, lorsque le prince fut sorti. |
| — Да, уж что-то слишком, — подтвердила Александра, — так что даже и смешон немножко.И та и другая как будто не выговаривали всю свою мысль. | – Oui, un peu trop, confirma Alexandra ; au point même d’en être un brin ridicule. L’une et l’autre avaient l’air de ne pas exprimer toute leur pensée. |
| — Он, впрочем, хорошо с нашими лицами вывернулся, — сказала Аглая, — всем польстил, даже и maman. | – Cependant il s’est bien tiré d’affaire quand il a parlé de nos visages, dit Aglaé : il a flatté tout le monde, même maman. |
| — Не остри, пожалуйста! — вскричала генеральша. — Не он польстил, а я польщена. | – Ne sois pas moqueuse, s’écria la générale. Il ne m’a pas flattée, mais j’ai été flattée de ce qu’il m’a dit. |
| — Ты думаешь, он вывертывался? — спросила Аделаида. | – Tu penses qu’il a dit cela pour se tirer d’embarras ? demanda Adélaïde. |
| — Мне кажется, он не так простоват. | – Il ne paraît point si naïf que cela. |
| — Ну, пошла! — рассердилась генеральша. — А по-моему, вы еще его смешнее. Простоват, да себе на уме, в самом благородном отношении разумеется. Совершенно как я. | – Bon, la voilà repartie ! dit la générale d’un air fâché. M’est avis que vous êtes encore plus ridicules que lui. Il est naïf, mais avec une arrière-pensée, dans le sens le plus noble du mot, cela va sans dire. C’est tout comme moi. |
| «Конечно, скверно, что я про портрет проговорился, — соображал князь про себя, проходя в кабинет и чувствуя некоторое угрызение. — Но… может быть, я и хорошо сделал, что проговорился…». У него начинала мелькать одна странная идея, впрочем еще не совсем ясная. | « J’ai certainement commis une mauvaise action en mentionnant ce portrait, pensa le prince avec quelques remords en pénétrant dans le cabinet… mais… peut-être aussi ai-je eu raison d’en parler… » Une idée étrange, quoique encore assez confuse, se faisait jour dans son esprit. |
| Гаврила Ардалионович еще сидел в кабинете и был погружен в свои бумаги. Должно быть, он действительно не даром брал жалованье из акционерного общества. Он страшно смутился, когда князь спросил портрет и рассказал, каким образом про портрет там узнали. | Gabriel Ardalionovitch était encore assis dans le cabinet et plongé dans ses papiers. Ce n’était pas pour ne rien faire que la société lui payait des appointements. Il fut très troublé lorsque le prince lui demanda le portrait en lui expliquant comment les dames Epantchine en avaient appris l’existence. |
| — Э-э-эх! И зачем вам было болтать! — вскричал он в злобной досаде. — Не знаете вы ничего… Идиот! — пробормотал он про себя. | – Eh ! quel besoin aviez-vous de bavarder là-dessus ! s’exclama-t-il en proie à un violent dépit. Vous ne savez pas de quoi il s’agit… Idiot ! murmura-t-il entre ses dents. |
| — Виноват, я совершенно не думавши; к слову пришлось. Я сказал, что Аглая почти так же хороша, как Настасьи Филипповна. | – Excusez-moi, c’est tout à fait par inadvertance que j’ai dit cela. Je venais de déclarer qu’Aglaé était presque aussi belle que Nastasie Philippovna. |
| Ганя попросил рассказать подробнее; князь рассказал. Ганя вновь насмешливо посмотрел на него. | Gania le pria de raconter la chose plus en détail, ce que le prince fit. Alors il le regarda de nouveau d’un air moqueur : |
| — Далась же вам Настасья Филипповна… — пробормотал он, но, не докончив, задумался. | – Vous en tenez pour Nastasie Philippovna,… murmura-t-il, mais il n’acheva pas et devint songeur. |
| Он был в видимой тревоге. Князь напомнил о портрете. | Son inquiétude était manifeste. Le prince lui rappela qu’on réclamait le portrait. |
| — Послушайте, князь, — сказал вдруг Ганя, как будто внезапная мысль осенила его, — у меня до вас есть огромная просьба… Но я, право, не знаю… | – Écoutez, prince, dit soudain Gania, comme sous le coup d’une inspiration subite, j’ai une très grande prière à vous adresser… Mais, en vérité, je ne sais pas… |
| Он смутился и не договорил; он на что-то решался и как бы боролся сам с собой. Князь ожидал молча. Ганя еще раз испытующим, пристальным взглядом оглядел его. | Il se troubla et n’alla pas jusqu’au bout. Il semblait lutter avec lui-même en face d’une résolution à prendre. Le prince attendait en silence. Gania fixa derechef sur lui un regard scrutateur. |
| — Князь, — начал он опять, — там на меня теперь… по одному совершенно странному обстоятельству… и смешному… и в котором я не виноват… ну, одним словом, это лишнее, — там на меня, кажется, немножко сердятся, так что я некоторое время не хочу входить туда без зова. Мне ужасно нужно бы поговорить теперь с Аглаей Ивановной. Я на всякий случай написал несколько слов (в руках его очутилась маленькая сложенная бумажка) — и вот не знаю, как передать. Не возьметесь ли вы, князь, передать Аглае Ивановне, сейчас, но только одной Аглае Ивановне, так то есть, чтоб никто не увидал, понимаете? Это не бог знает какой секрет, тут нет ничего такого… но… сделаете? | – Prince, reprit-il, en ce moment-ci on m’en veut là-bas… Cela tient à un incident tout à fait singulier… voire ridicule… où je n’ai rien à me reprocher… bref, inutile d’en parler ; on est là-bas assez indisposé contre moi, en sorte que, pendant un certain temps, je ne veux pas aller chez ces dames sans avoir été appelé. Il serait de toute nécessité que je parle sans retard à Aglaé Ivanovna. À tout hasard j’ai écrit quelques mots (il avait dans les mains un petit billet plié), et je ne sais comment les lui faire parvenir. Ne pourriez-vous pas, prince, remettre tout de suite ce billet à Aglaé Ivanovna, mais en mains propres, c’est-à-dire de façon que personne ne s’en aperçoive, vous comprenez ? Ce n’est pas Dieu sait quel secret ; non, il n’y a là rien de semblable… mais… Me rendrez-vous ce service ? |
| — Мне это не совсем приятно, — отвечал князь. | – Cela ne me plaît qu’à demi, répondit le prince. |
| — Ах, князь, мне крайняя надобность! — стал просить Ганя. — Она, может быть, ответит… Поверьте, что я только в крайнем, в самом крайнем случае мог обратиться… С кем же мне послать?.. Это очень важно… Ужасно для меня важно… | – Ah ! prince, supplia Gania, c’est pour moi de toute nécessité. Elle me répondra peut-être… Croyez-moi, ce n’est qu’à toute extrémité que je m’adresse à vous… Par qui envoyer ce billet ?… C’est très important… excessivement important pour moi… |
| Ганя ужасно робел, что князь не согласится, и с трусливою просьбой заглядывал ему в глаза. | Gania redoutait affreusement un refus du prince, qu’il regardait dans les yeux avec un air craintif et implorant. |
| — Пожалуй, я передам. | – Soit, je remettrai le billet. |
| — Но только так, чтобы никто не заметил, — умолял обрадованный Ганя, — и вот что, князь, я надеюсь ведь на ваше честное слово, а? | – Mais faites en sorte que personne ne s’en aperçoive, insista Gania tout réjoui. Et, n’est-ce pas, prince, j’espère que je puis compter sur votre parole d’honneur ? |
| — Я никому не покажу, — сказал князь. | – Je ne le montrerai à personne, dit le prince. |
| — Записка не запечатана, но… — проговорился было слишком суетившийся Ганя и остановился в смущении. | – Le billet n’est pas cacheté, mais… laissa échapper Gania, que son extrême agitation et sa confusion empêchèrent d’achever. |
| — О, я не прочту, — совершенно просто отвечал князь, взял портрет и пошел из кабинета.Ганя, оставшись один, схватил себя за голову. | – Oh ! je ne le lirai pas, répliqua le prince avec une parfaite simplicité. Il s’empara du portrait et sortit du cabinet. Resté seul, Gania se prit la tête entre les mains. |
| — Одно ее слово, и я… и я, право, может быть, порву! | « Un seul mot d’elle et je… oui, peut-être que je romprai ! » |
| Он уже не мог снова сесть за бумаги от волнения и ожидания и стал бродить по кабинету из угла в угол. | Il fut incapable de se replonger dans ses papiers, tant l’attente l’énervait. Il se mit à arpenter le cabinet de long en large. |
| Князь шел задумавшись, его неприятно поразило поручение, неприятно поразила и мысль о записке Гани к Аглае. Но не доходя двух комнат до гостиной, он вдруг остановился, как будто вспомнил о чем, осмотрелся кругом, подошел к окну, ближе к свету, и стал глядеть на портрет Настасьи Филипповны. | Le prince s’en était allé tout soucieux. Il éprouvait une impression désagréable à la pensée de la commission dont il était chargé et aussi à l’idée que Gania envoyait un billet à Aglaé. À deux pièces de distance du salon, il s’arrêta brusquement comme si un souvenir lui revenait à l’esprit ; il regarda autour de lui, s’approcha de la fenêtre pour être plus près du jour et se mit à examiner le portrait de Nastasie Philippovna. |
| Ему как бы хотелось разгадать что-то скрывавшееся в этом лице и поразившее его давеча. Давешнее впечатление почти не оставляло его, и теперь он спешил как бы что-то вновь проверить. Это необыкновенное по своей красоте и еще по чему-то лицо сильнее еще поразило его теперь. Как будто необъятная гордость и презрение, почти ненависть, были в этом лице, и в то же самое время что-то доверчивое, что-то удивительно простодушное; эти два контраста возбуждали как будто даже какое-то сострадание при взгляде на эти черты. Эта ослепляющая красота была даже невыносима, красота бледного лица, чуть не впалых щек и горевших глаз; странная красота! Князь смотрел с минуту, потом вдруг спохватился, огляделся кругом, поспешно приблизил портрет к губам и поцеловал его. Когда через минуту он вошел в гостиную, лицо его было совершенно спокойно. | Il paraissait vouloir déchiffrer quelque trait mystérieux qui, dans ce visage, l’avait frappé tout à l’heure. Sa première impression ne lui était pas sortie de la mémoire et maintenant il avait hâte de la soumettre à une contre-épreuve. Alors il eut la sensation encore plus intense que ce visage exprimait, outre la beauté, quelque chose d’exceptionnel. Il crut y lire un orgueil démesuré et un mépris voisin de la haine, contrastant avec une certaine disposition à la confiance et à une étonnante naïveté ; cette opposition dans une même physionomie éveillait un sentiment de compassion. La beauté éblouissante de la jeune femme devenait même insupportable sur ce visage blême, aux joues presque creuses et aux yeux brûlants ; beauté anormale en vérité. Le prince contempla le portrait pendant une minute puis, se ressaisissant et jetant un regard autour de lui, il le porta à ses lèvres et l’embrassa. Lorsqu’une minute plus tard il entra dans le salon, son visage était parfaitement calme. |
| Но только что он вступил в столовую (еще через одну комнату от гостиной), с ним в дверях почти столкнулась выходившая Аглая. Она была одна. | Mais auparavant, en traversant la salle à manger (séparée du salon par une autre pièce), il avait failli bousculer Aglaé qui sortait au même moment. Elle était seule. |
| — Гаврила Ардалионович просил меня вам передать, — сказал князь, подавая ей записку. | – Gabriel Ardalionovitch m’a prié de vous remettre ceci, dit-il en lui tendant le billet. |
| Аглая остановилась, взяла записку и как-то странно поглядела на князя. Ни малейшего смущения не было в ее взгляде, разве только проглянуло некоторое удивление, да и то, казалось, относившееся к одному только князю. Аглая своим взглядом точно требовала от него отчета — каким образом он очутился в этом деле вместе с Ганей? — и требовала спокойно и свысока. Они простояли два-три мгновения друг против друга, наконец что-то насмешливое чуть-чуть обозначилось в лице ее; она слегка улыбнулась и прошла мимо. | Aglaé s’arrêta, prit le papier et fixa le prince d’un air assez étrange. Il n’y avait pas l’ombre d’une gêne dans son regard, mais seulement un peu d’étonnement, qui paraissait ne provenir que du rôle joué par le prince. Tranquille et hautain, ce regard semblait dire : comment se fait-il que vous vous trouviez avec Gania dans cette affaire ? Ils restèrent quelques secondes l’un devant l’autre ; finalement, une expression moqueuse effleura son visage, elle esquissa un sourire et passa. |
| Генеральша несколько времени, молча и с некоторым оттенком пренебрежения, рассматривала портрет Настасьи Филипповны, который она держала пред собой в протянутой руке, чрезвычайно и эффектно отдалив от глаз. | La générale examina en silence pendant un certain temps le portrait de Nastasie Philippovna. Avec une moue de dédain, elle affectait de le tenir à distance de ses yeux. |
| — Да, хороша, — проговорила она наконец, — очень даже. Я два раза ее видела, только издали. Так вы такую-то красоту цените? — обратилась она вдруг к князю. | – Oui, fit-elle enfin, c’est une belle femme, très belle même. Je l’ai aperçue deux fois, mais seulement de loin. Alors c’est le genre de beauté que vous prisez ? ajouta-t-elle en se tournant brusquement vers le prince. |
| — Да… такую… — отвечал князь с некоторым усилием. | – Oui…, répondit le prince avec quelque effort. |
| — То есть именно такую? | – Exactement cette beauté-là ? |
| — Именно такую. | – Exactement. |
| — За что? | – Pourquoi ? |
| — В этом лице… страдания много… — проговорил князь как бы невольно, как бы сам с собою говоря, а не на вопрос отвечая. | – Dans ce visage… il y a bien de la souffrance… articula le prince machinalement, comme si, au lieu de répondre à une question, il se parlait à lui-même. |
| — Вы, впрочем, может быть, бредите, — решила генеральша и надменным жестом откинула от себя портрет на стол. | – Je me demande si vous ne rêvez pas, déclara la générale. Et, d’un geste méprisant, elle jeta le portrait sur la table. |
| Александра взяла его, к ней подошла Аделаида, обе стали рассматривать. В эту минуту Аглая возвратилась опять в гостиную. | . Alexandra s’en saisit ; Adélaïde s’approcha, et toutes deux se mirent à l’examiner. Sur ces entrefaites Aglaé rentra au salon. |
| — Этакая сила! — вскричала вдруг Аделаида, жадно всматриваясь в портрет из-за плеча сестры. | – Quelle force ! s’écria tout à coup Adélaïde, qui contemplait avidement le portrait par-dessus l’épaule de sa sœur. |
| — Где? Какая сила? — резко спросила Лизавета Прокофьевна. | – Où cela ? De quelle force parles-tu ? demanda Elisabeth Prokofievna d’un ton aigre. |
| — Такая красота — сила, — горячо сказала Аделаида, — с этакою красотой можно мир перевернуть! | – Une pareille beauté est une force, dit avec feu Adélaïde. Avec elle on peut bouleverser le monde ! |
| Она задумчиво отошла к своему мольберту. Аглая взглянула на портрет только мельком, прищурилась, выдвинула нижнюю губку, отошла и села к стороне, сложив руки. | Elle retourna songeuse à son chevalet. Aglaé jeta sur le portrait un regard rapide, cligna des yeux, avança la lèvre inférieure, puis alla s’asseoir à l’écart, les bras croisés. |
| Генеральша позвонила. | La générale sonna. |
| Un domestique s’avança. | |
| — Позвать сюда Гаврилу Ардалионовича, он в кабинете, — приказала она вошедшему слуге. | – Appelez Gabriel Ardalionovitch qui est dans le cabinet dit-elle. |
| — Maman! — значительно воскликнула Александра. | – Maman ! s’écria Alexandra avec une vivacité significative. |
| — Я хочу ему два слова сказать — и довольно! — быстро отрезала генеральша, останавливая возражение. Она была видимо раздражена. — У нас, видите ли, князь, здесь теперь всё секреты. Всё секреты! Так требуется, этикет какой-то, глупо. И это в таком деле, в котором требуется наиболее откровенности, ясности, честности. Начинаются браки, не нравятся мне эти браки… | – Je veux lui dire deux mots ; suffit ! coupa la générale, visiblement agacée et sur un ton qui n’admettait pas la réplique. – Voyez-vous, prince, chez nous, il n’y a plus maintenant que des secrets. Rien que des secrets. Il y a une sorte d’étiquette qui veut cela. C’est absurde, d’autant que c’est dans ces sortes d’affaires qu’il faut le plus de franchise, de clarté, d’honnêteté. On projette des mariages, mais ces mariages ne me plaisent point. |
| — Maman, что вы это? — опять поспешила остановить ее Александра. | – Maman, que dites-vous là ? intervint prestement Alexandra pour essayer encore de retenir sa mère. |
| — Чего тебе, милая дочка? Тебе самой разве нравятся? А что князь слушает, так мы друзья. Я с ним по крайней мере. Бог ищет людей, хороших, конечно, а злых и капризных ему не надо; капризных особенно, которые сегодня решают одно, а завтра говорят другое. Понимаете, Александра Ивановна? Они, князь, говорят, что я чудачка, а я умею различать. Потому сердце главное, а остальное вздор. Ум тоже нужен, конечно… может быть, ум-то и самое главное. Не усмехайся, Аглая, я себе не противоречу: дура с сердцем и без ума такая же несчастная дура, как и дура с умом без сердца. Старая истина. Я вот дура с сердцем без ума, а ты дура с умом без сердца; обе мы и несчастны, обе и страдаем. | – Que t’importe, ma chérie ? Est-ce que toi-même tu vois ces projets d’un bon œil ? Que le prince m’en entende parler, cela ne tire pas à conséquence, puisqu’il est de nos amis, ou tout au moins de mes amis. Dieu recherche les hommes, mais les braves gens seulement ; il n’a que faire des méchants et des capricieux, surtout des capricieux, qui décident aujourd’hui, une chose et parlent demain d’une autre. Comprenez-vous, Alexandra Ivanovna ? À les en croire, prince, je suis une originale. Mais j’ai du discernement. L’essentiel, c’est le cœur ; le reste est sans valeur. L’esprit aussi est nécessaire… peut-être même est-ce la chose la plus essentielle. Ne souris pas, Aglaé, je ne me contredis nullement. Une sotte qui a du cœur et pas d’esprit est aussi malheureuse qu’une sotte qui a de l’esprit et pas de cœur. C’est une vieille vérité. Ainsi moi, je suis une sotte qui a du cœur mais pas d’esprit. Toi, tu es une sotte qui a de l’esprit mais pas de cœur. Toutes les deux nous sommes malheureuses, toutes les deux nous souffrons. |
| — Чем же вы уж так несчастны, maman? — не утерпела Аделаида, которая одна, кажется, из всей компании не утратила веселого расположения духа. | – Qu’est-ce qui vous rend donc si malheureuse, maman ? ne put s’empêcher de demander Adélaïde, la seule des quatre femmes qui parût avoir gardé sa belle humeur. |
| — Во-первых, от ученых дочек, — отрезала генеральша, — а так как этого и одного довольно, то об остальном нечего и распространяться. Довольно многословия было Посмотрим, как-то вы обе (я Аглаю не считаю) с вашим умом и многословием вывернетесь, и будете ли вы, многоуважаемая Александра Ивановна, счастливы с вашим почтенным господином?.. А!… — воскликнула она, увидев входящего Ганю, — вот еще идет один брачный союз. Здравствуйте! — ответила она на поклон Гани, не пригласив его садиться. — Вы вступаете в брак? | – Ce qui me rend malheureuse ? C’est d’abord d’avoir des filles savantes, répliqua la générale. Et cela seul suffit déjà ; inutile de s’étendre sur le reste. Trêve de bavardage. Nous verrons comment votre esprit et votre bagout vous tireront d’affaire toutes deux (je ne parle pas d’Aglaé). Nous verrons, très honorée Alexandra Ivanovna, si vous trouverez le bonheur avec votre respectable monsieur… Ah ! s’écria-t-elle en voyant entrer Gania, voilà encore un candidat au mariage ! – Bonjour, fit-ellee en réponse au salut de Gania, mais sans l’inviter à s’asseoir. Alors vous allez vous marier ? |
| — В брак?.. Как?.. В какой брак?.. — бормотал ошеломленный Гаврила Ардалионович. Он ужасно смешался. | – Me marier ?… comment ?… Me marier avec qui ? balbutia Gabriel Ardalionovitch abasourdi et au comble de la confusion. |
| — Вы женитесь? спрашиваю я, если вы только лучше любите такое выражение? | – Je vous demande si vous allez prendre femme ? Préférez-vous cette expression ? |
| — Н-нет… я… н-нет, — солгал Гаврила Ардалионович, и краска стыда залила ему лицо. Он бегло взглянул на сидевшую в стороне Аглаю и быстро отвел глаза. Аглая холодно, пристально, спокойно глядела на него, не отрывая глаз и наблюдала его смущение. | – Non… je… non…, dit Gabriel Ardalionovitch, qui devint rouge de honte en proférant ce mensonge. Il regarda à la dérobée Aglaé assise dans son coin, puis détourna rapidement la vue. La jeune fille ne le quittait pas des yeux : de son regard froid, fixe et tranquille elle épiait son trouble. |
| — Нет? Вы сказали «нет»? — настойчиво допрашивала неумолимая Лизавета Прокофьевна. — Довольно, я буду помнить, что вы сегодня, в среду утром, на мой вопрос сказали мне «нет». Что у нас сегодня, среда? | – Non ? Vous avez dit : non ? insista l’impitoyable Elisabeth Prokofievna. Il suffit : je me rappellerai que, ce mercredi matin, répondant à ma question, vous avez dit : non. Quel jour sommes-nous ? mercredi ? |
| — Кажется, среда, maman. — ответила Аделаида. | – Je crois que oui, mercredi, répondit Adélaïde. |
| — Никогда дней не знают. Которое число? | – Elles ne savent jamais le jour où l’on est. Et le quantième ? |
| — Двадцать седьмое, — ответил Ганя. | – Le vingt-sept, dit Gania. |
| — Двадцать седьмое? Это хорошо по некоторому расчету. Прощайте, у вас, кажется, много занятий, а мне пора одеваться и ехать; возьмите ваш портрет. Передайте мой поклон несчастной Нине Александровне. До свидания, князь, голубчик! Заходи почаще, а я к старухе Белоконской нарочно заеду о тебе сказать. И послушайте, милый: я верую, что вас именно для меня бог привел в Петербург из Швейцарии. Может быть, будут у вас и другие дела, но главное, для меня. Бог именно так рассчитал. До свидания, милые. Александра, зайди ко мне, друг мой. | – Le vingt-sept ? La date est à retenir. Adieu : vous avez, je crois, beaucoup de travail, et moi je dois m’habiller pour sortir ; reprenez votre portrait. Saluez de ma part Nina Alexandrovna, votre malheureuse mère. – Au revoir, mon cher prince ! Viens-nous voir le plus souvent possible. Je vais exprès chez la vieille Biélokonski pour lui parler de toi. Écoutez, mon cher, je crois que c’est positivement pour moi que le bon Dieu vous a ramené de Suisse à Pétersbourg. Peut-être aurez-vous ici d’autres affaires, mais c’est surtout pour moi que vous êtes venu. Dieu en a disposé ainsi. Au revoir, mes chéries. Alexandra, mon enfant, accompagne-moi. |
| Генеральша вышла. Ганя, опрокинутый, потерявшийся, злобный, взял со стола портрет и с искривленною улыбкой обратился к князю: | La générale sortit. Bouleversé, décontenancé, plein de rancune, Gania prit le portrait sur la table et s’adressa au prince avec un sourire grimaçant : |
| — Князь, я сейчас домой. Если вы не переменили намерения жить у нас, то я вас доведу, а то вы и адреса не знаете. | – Prince, je retourne tout de suite à la maison. Si vous avez toujours l’intention de loger chez nous, je vous emmènerai, car vous n’avez même pas notre adresse. |
| — Постойте, князь, — сказала Аглая, вдруг подымаясь с своего кресла, — вы мне еще в альбом напишете. Папа сказал, что вы каллиграф. Я вам сейчас принесу… | – Un instant, prince, dit Aglaé en se levant brusquement de son fauteuil ; il faut que vous m’écriviez quelque chose sur mon album. Papa a dit que vous étiez un calligraphe. Je vais vous l’apporter. |
| И она вышла. | Elle sortit. |
| — До свидания, князь, и я ухожу, — сказала Аделаида. | – Au revoir, prince, je m’en vais aussi, dit Adélaïde. |
| Она крепко пожала руку князю, приветливо и ласково улыбнулась ему и вышла. На Ганю она не посмотрела. | Elle serra vigoureusement la main du prince, lui sourit avec affabilité et sortit sans jeter un regard sur Gania. |
| — Это вы, — заскрежетал Ганя, вдруг набрасываясь на князя, только что все вышли, — это вы разболтали им, что я женюсь! — бормотал он скорым полушепотом, с бешеным лицом и злобно сверкая глазами, — бесстыдный вы болтунишка! | Celui-ci fonça sur le prince aussitôt qu’ils furent seuls. Son visage exprimait la fureur et ses yeux brillaient de haine. – C’est vous qui êtes allé leur raconter que je me mariais, marmonna-t-il à demi-voix en grinçant des dents. Vous êtes un fieffé bavard. |
| — Уверяю вас, что вы ошибаетесь, — спокойно и вежливо отвечал князь, — я и не знал, что вы женитесь. | – Je vous assure que vous vous trompez, répliqua le prince sur un ton calme et poli. Je ne savais même pas que vous alliez vous marier. |
| — Вы слышали давеча, как Иван Федорович говорил, что сегодня вечером всё решится у Настасьи Филипповны, вы это и передали! Лжете вы! Откуда они могли узнать? Кто же, черт возьми, мог им передать, кроме вас? Разве старуха не намекала мне? | – Vous avez entendu tout à l’heure Ivan Fiodorovitch dire que tout se déciderait ce soir chez Nastasie Philippovna et vous l’avez répété. Vous mentez ! D’où ces dames auraient-elles pu l’apprendre ? Qui, en dehors de vous, aurait pu le leur annoncer ? Le diable vous emporte ! Est-ce que la vieille n’a pas fait une allusion directe à mon mariage ? |
| — Вам лучше знать, кто передал, если вам только кажется, что вам намекали, я ни слова про это не говорил. | – Si vous avez vu une allusion dans ses paroles, vous devez savoir mieux que moi qui l’a renseignée ; pour moi, je n’en ai pas soufflé mot. |
| — Передали записку? Ответ? — с горячечным нетерпением перебил его Ганя. Но в самую эту минуту воротилась Аглая, и князь ничего не успел ответить. | – Avez-vous remis le billet ? Y a-t-il une réponse ? interrompit Gania, brûlant d’impatience. Mais à ce moment Aglaé rentra sans laisser au prince le temps de répondre. |
| — Вот, князь, — сказала Аглая, положив на столик свой альбом, — выберите страницу и напишите мне что-нибудь. Вот перо, и еще новое. Ничего, что стальное? Каллиграфы, я слышала, стальными не пишут. | – Tenez, prince, dit la jeune fille en posant son album sur le guéridon, choisissez une page et écrivez-moi quelque chose. Voici une plume : elle est toute neuve. Cela ne vous fait rien que ce soit une plume d’acier ? J’ai entendu dire que les calligraphes ne s’en servaient pas. |
| Разговаривая с князем, она как бы и не замечала, что Ганя тут же. Но покамест князь поправлял перо, отыскивал страницу и изготовлялся, Ганя подошел к камину, где стояла Аглая, сейчас справа подле князя, и дрожащим, прерывающимся голосом поговорил ей чуть не на ухо: | En causant avec le prince, Aglaé paraissait ne pas remarquer la présence de Gania. Mais tandis que le premier ajustait la plume, cherchait une page et se disposait à écrire, le secrétaire s’approcha de la cheminée devant laquelle se tenait Aglaé, à la droite du prince, et, d’une voix tremblante, entrecoupée, il lui dit presque à l’oreille: |
| — Одно слово, одно только слово от вас — и я спасен. | – Un mot, un seul mot de vous et je suis sauvé. |
| Князь быстро повернулся и посмотрел на обоих. В лице Гани было настоящее отчаяние; казалось, он выговорил эти слова как-то не думая, сломя голову. Аглая смотрела на него несколько секунд совершенно с тем же самым спокойным удивлением, как давеча на князя, и, казалось, это спокойное удивление ее, это недоумение, как бы от полного непонимания того, что ей говорят, было в эту минуту для Гани ужаснее самого сильнейшего презрения. | Le prince fit un brusque demi-tour et les regarda tous deux. Le visage de Gania exprimait un véritable désespoir ; on eût dit qu’il venait de proférer ces paroles sans réfléchir et sur un coup de tête. Aglaé le fixa pendant quelques secondes avec le même étonnement tranquille dont elle avait accueilli le prince peu d’instants auparavant. Et cet air perplexe d’une personne qui ne comprend rien à ce qu’on lui dit parut alors plus pénible à Gania que le plus écrasant mépris… |
| — Что же мне написать? — спросил князь. | – Que dois-je écrire ? demanda le prince. |
| — А я вам сейчас продиктую, — сказала Аглая, поворачиваясь к нему, — готовы? Пишите же: «Я в торги не вступаю». Теперь подпишите число и месяц. Покажите. | – Je vais vous dicter, dit Aglaé en se tournant vers lui. Êtes-vous prêt ? Alors écrivez : « Je ne me prête pas aux marchandages ». Mettez en dessous la date et le mois. Maintenant faites-moi voir. |
| Князь подал ей альбом. | Le prince lui tendit l’album. |
| — Превосходно! Вы удивительно написали; у вас чудесный почерк! Благодарю — вас. До свидания, князь… Постойте, — прибавила она, как бы что-то вдруг припомнив, — пойдемте, я хочу вам подарить кой-что на память. | – Parfait. Vous avez écrit cela admirablement. Votre écriture est surprenante. Je vous remercie. Au revoir, prince !… Un moment, ajouta-t-elle soudain en se ravisant : venez, je veux vous donner un souvenir. |
| Князь пошел за нею; но, войдя в столовую, Аглая остановилась. | Le prince la suivit, mais, dans la salle à manger, Aglaé s’arrêta. |
| — Прочтите это, — сказала она, подавая ему записку Гани. | – Lisez ceci, dit-elle en lui tendant le billet de Gania. |
| Князь взял записку и с недоумением посмотрел на Аглаю. | Le prince prit le billet et regarda Aglaé d’un air embarrassé. |
| — Ведь я знаю же, что вы ее не читали и не можете быть поверенным этого человека. Читайте, я хочу, чтобы вы прочли. | – Je sais bien que vous ne l’avez pas lu et que vous ne pouvez pas être dans les confidences de cet homme. Lisez ; je veux que vous preniez connaissance du contenu. |
| Записка была, очевидно, написана наскоро: | Le billet, visiblement écrit à la hâte, était ainsi conçu : |
| «Сегодня решится моя судьба, вы знаете каким образом. Сегодня я должен буду дать свое слово безвозвратно. Я не имею никаких прав на ваше участие, не смею иметь никаких надежд; но когда-то вы выговорили одно слово, одно только слово, и это слово озарило всю черную ночь моей жизни и стало для меня маяком. Скажите теперь еще одно такое же слово — и спасете меня от погибели! Скажите мне только: разорви всё, и я всё порву сегодня же. О, что вам стоит сказать это! В этом слове я испрашиваю только признак вашего участия и сожаления ко мне, — и только, только! И ничего больше, ничего! Я не смею задумать какую-нибудь надежду, потому что я недостоин ее. Но после вашего слова я приму вновь мою бедность, я с радостью стану переносить отчаянное положение мое. Я встречу борьбу, я рад буду ей, я воскресну в ней с новыми силами! | « C’est aujourd’hui que mon sort va se décider ; vous savez dans quel sens. C’est aujourd’hui que je dois engager irrévocablement ma parole. Je n’ai aucun titre à votre sollicitude, aucune raison d’espérer quoi que ce soit. Mais, jadis, vous avez proféré une parole, une seule parole qui a illuminé la nuit de mon existence et m’a guidé comme un phare. Redites une parole semblable et vous m’arracherez à l’abîme. Dites-moi seulement : romps tout, et je romprai tout aujourd’hui même. Que vous en coûte-t-il de dire cela ? En sollicitant ces deux mots je vous demande uniquement une marque d’intérêt et de commisération. Rien de plus, rien. Je n’ose former aucune espérance parce que j’en suis indigne. Après que vous aurez prononcé cette parole, j’accepterai de nouveau ma misère et supporterai allègrement le poids d’une situation sans espoir. J’affronterai joyeusement la lutte et j’y puiserai de nouvelles forces. |
| Пришлите же мне это слово сострадания (только одного сострадания, клянусь вам)! Не рассердитесь на дерзость отчаянного, на утопающего, за то, что он осмелился сделать последнее усилие, чтобы спасти себя от погибели. Г. И.» | « Faites-moi donc parvenir cette parole de pitié (de pitié seulement, je vous le jure). Ne vous fâchez pas de la témérité d’un désespéré qui est sur le point de se noyer ; ne lui tenez pas rigueur du suprême effort par lequel il cherche à conjurer sa perte. » G. I. |
| — Этот человек уверяет, — резко сказала Аглая, когда князь кончил читать, — что слово «разорвите всё» меня не скомпрометирует и не обяжет ничем, и сам дает мне в этом, как видите, письменную гарантию этою самою запиской. Заметьте, как наивно поспешил он подчеркнуть некоторые словечки и как грубо проглядывает его тайная мысль. Он, впрочем, знает, что если б он разорвал всё, но сам, один, не ожидая моего слова и даже не говоря мне об этом, без всякой надежды на меня, то я бы тогда переменила мои чувства к нему и, может быть, стала бы его другом. | – Cet homme prétend, dit sévèrement Aglaé lorsque le prince eut terminé la lecture, que les mots rompez tout ne me compromettraient point et ne m’engageraient à rien. Lui-même, comme vous le voyez, m’en donne dans ce billet l’assurance écrite. Remarquez le naïf empressement avec lequel il a souligné certains petits mots et voyez comme sa pensée intime se trahit grossièrement. Pourtant il sait que, s’il rompait tout de son propre mouvement, sans attendre que je lui dise et même sans m’en parler, sans fonder sur moi aucune espérance, il aurait là un moyen de modifier mes sentiments à son égard et peut-être de faire de moi son amie. |
| Он это знает наверно! Но у него душа грязная; он знает и не решается, он знает и все-таки гарантии просит. Он на веру решиться не в состоянии. Он хочет, чтоб я ему, взамен ста тысяч, на себя надежду дала. Насчет же прежнего слова, про которое он говорит в записке и которое будто бы озарило его жизнь, то он нагло лжет. Я просто раз пожалела его. Но он дерзок и бесстыден: у него тотчас же мелькнула тогда мысль о возможности надежды; я это тотчас же поняла. С тех пор он стал меня улавливать; ловит и теперь. Но довольно; возьмите и отдайте ему записку назад, сейчас же, как выйдете из нашего дома, разумеется, не раньше. | Il sait parfaitement cela. Mais son âme est vile : tout en le sachant, il n’ose prendre une décision, il lui faut des garanties. Il est incapable d’une résolution fondée sur la confiance. Avant de renoncer à cent mille roubles, il veut que je l’autorise à avoir des espérances sur moi. Quant à cette parole, dont, selon le billet, son existence aurait jadis été illuminée, c’est là un mensonge impudent Je lui ai simplement marqué une fois quelque pitié. Mais, comme il est insolent et sans vergogne, il a aussitôt échafaudé des espérances là-dessus ; je l’ai tout de suite compris. Depuis lors il a essayé de surprendre ma bonne foi ; c’est ce qu’il vient de faire. Mais en voilà assez : prenez ce billet et rendez-le lui dès que vous serez sorti d’ici ; pas avant, bien entendu. |
| — А что сказать ему в ответ? | – Et quelle réponse dois-je lui donner ? |
| — Ничего, разумеется. Это самый лучший ответ. Да вы, стало быть, хотите жить в его доме? | – Aucune, naturellement. C’est la meilleure réponse. Il paraît que vous avez l’intention de loger chez lui ? |
| — Мне давеча сам Иван Федорович отрекомендовал, — сказал князь. | – C’est Ivan Fiodorovitch lui-même qui m’a recommandé de le faire, dit le prince. |
| — Так берегитесь его, я вас предупреждаю; он теперь вам не простит, что вы ему возвратите назад записку. | – Prenez garde à lui, je vous avertis. Il ne vous pardonnera pas une fois que vous lui aurez rendu le billet. |
| Аглая слегка пожала руку князю и вышла. Лицо ее было серьезно и нахмурено, она даже не улыбнулась, когда кивнула князю головой на прощание. | Aglaé serra légèrement la main du prince et sortit. Sa figure était sérieuse et renfrognée ; elle n’eut pas même un sourire en lui faisant de la tête un signe d’adieu. |
| — Я сейчас, только мой узелок возьму, — сказал князь Гане, — и мы выйдем. | – Je vous suis ; je vais seulement prendre mon petit paquet, dit le prince à Gania ; nous sortirons ensemble. |
| Ганя топнул ногой от нетерпения. Лицо его даже почернело от бешенства. Наконец оба вышли на улицу, князь с своим узелком в руках. | Le secrétaire frappa du pied avec impatience. Son visage était sombre de rage. Ils sortirent enfin, le prince tenant son petit paquet à la main. |
| — Ответ? Ответ? — накинулся на него Ганя. — Что она вам сказала? Вы передали письмо? | – La réponse ? où est la réponse ? lui jeta Gania d’un ton agressif. Que vous a-t-elle dit ? Lui avez-vous remis ma lettre ? |
| Князь молча подал ему его записку. Ганя остолбенел. | Sans proférer une parole le prince lui rendit son billet. Gania resta stupéfait. |
| — Как? Моя записка! — вскричал он. — Он и не передавал ее! О, я должен был догадаться! О, пр-р-ро-клят… Понятно, что она ничего не поняла давеча! Да как же, как же, как же вы не передали, о, пр-р-ро-клят… | – Comment ? mon billet ! s’exclama-t-il. Il ne l’a même pas remis ! Oh ! j’aurais dû m’en douter. Le maudit !… Il est évident qu’elle n’a rien dû comprendre à la scène de tout à l’heure. Mais comment, comment donc avez-vous pu ne pas remettre cette lettre ? Ah ! maud… |
| — Извините меня, напротив, мне тотчас же удалось передать вашу записку, в ту же минуту, как вы дали, и точно так, как вы просили. Она очутилась у меня опять, потому что Аглая Ивановна сейчас передала мне ее обратно. | – Permettez : c’est tout le contraire ; j’ai réussi à lui passer votre billet aussitôt après que vous me l’avez remis et de la manière que vous aviez prescrite. S’il est derechefe entre mes mains, c’est qu’Aglaé Ivanovna vient de me le rendre. |
| — Когда? Когда? | – Quand ? À quel moment ? |
| — Только что я кончил писать в альбоме и когда она пригласила меня с собой. (Вы слышали?). Мы вошли в столовую, она подала мне записку, велела прочесть и велела передать вам обратно. | – Dès que j’eus terminé d’écrire sur son album, elle m’a prié de l’accompagner (vous l’avez entendue ?). Nous sommes passés dans la salle à manger ; elle m’a remis ce billet, me l’a fait lire, puis m’a ordonné de vous le rendre. |
| — Про-че-е-сть? — закричал Ганя чуть не во всё горло, — прочесть! Вы читали? | – Elle vous l’a fait lire ! hurla Gania. Elle vous l’a fait lire ! Et vous l’avez lu ? |
| И он снова стал в оцепенении среди тротуара, но до того изумленный, что даже разинул рот. | Il s’arrêta de nouveau frappé de stupeur et il resta, bouche bée, planté au milieu du trottoir. |
| — Да, читал, сейчас. | – Oui, je l’ai lu il y a un instant. |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 17 июня 2022 года. Каждую из книг (на французском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Texte bilingue préparé par Akirill.com , déposé sur le site Akirill.com le 17 juin 2022. Chacun des livres (russe ou français) peut être repris séparément et réutilisé à des fins personnelles et non commerciales. Ils sont libres de droits d’auteur. Toute utilisation des deux livres côte à côte doit mentionner leur origine https://www.Akirill.com |
L’Idiot, de Fédor Dostoïevski
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 