Это не дословный перевод, а книга на двух языках, вышедшие бок о бок. Вы можете прочитать его на русском, английском или на обоих языках.
This is not a word-by-word translation but the books in the two languages put side by side. You can read it in Russian, in English or both.
Дуэль – Антон Чехов
| Дуэль – Антон Чехов | Duel, by Anton Chekhov |
| < < < | > > > |
| Глава III | Chapter III |
| – Называть человека мерзавцем! – пробормотал Самойленко, брезгливо морщась. – Это до такой степени нехорошо, что и выразить тебе не могу! | “To call a man a blackguard!” muttered Samoylenko, frowning with distaste—“that is so wrong that I can’t find words for it!” |
| – О людях судят по их поступкам, – продолжал фон Корен. – Теперь судите же, дьякон… Я, дьякон, буду с вами говорить. Деятельность господина Лаевского откровенно развернута перед вами, как длинная китайская грамота, и вы можете читать ее от начала до конца. Что он сделал за эти два года, пока живет здесь? Будем считать по пальцам. Во-первых, он научил жителей городка играть в винт; два года тому назад эта игра была здесь неизвестна, теперь же к винт играют от утра до поздней ночи все, даже женщины и подростки; во-вторых, он научил обывателей пить пиво, которое тоже здесь не было известно; ему же обыватели обязаны сведениями по части разных сортов водок, так что с завязанными глазами они могут теперь отличить водку Кошелева от Смирнова номер двадцать один. В-третьих, прежде здесь жили с чужими женами тайно, по тем же побуждениям, по каким воры воруют тайно, а не явно; прелюбодеяние считалось чем-то таким, что стыдились выставлять на общий показ; Лаевский же явился в этом отношении пионером; он живет с чужой женой открыто. В-четвертых… | “People are judged by their actions,” Von Koren continued. “Now you decide, deacon. . . . I am going to talk to you, deacon. Mr. Laevsky’s career lies open before you, like a long Chinese puzzle, and you can read it from beginning to end. What has he been doing these two years that he has been living here? We will reckon his doings on our fingers. First, he has taught the inhabitants of the town to play vint : two years ago that game was unknown here; now they all play it from morning till late at night, even the women and the boys. Secondly, he has taught the residents to drink beer, which was not known here either; the inhabitants are indebted to him for the knowledge of various sorts of spirits, so that now they can distinguish Kospelov’s vodka from Smirnov’s No. 21, blindfold. Thirdly, in former days, people here made love to other men’s wives in secret, from the same motives as thieves steal in secret and not openly; adultery was considered something they were ashamed to make a public display of. Laevsky has come as a pioneer in that line; he lives with another man’s wife openly. . . . Fourthly . . .” Akirill.com |
| Фон Корен быстро съел свою окрошку и отдал денщику тарелку. | Von Koren hurriedly ate up his soup and gave his plate to the orderly. |
| – Я понял Лаевского в первый же месяц нашего знакомства, – продолжал он, обращаясь к дьякону. – Мы в одно время приехали сюда. Такие люди, как он. очень любят дружбу, сближение, солидарность и тому подобное, потому что им всегда нужна компания для винта, выпивки в закуски; к тому же они болтливы и им нужны слушатели. Мы подружились, то есть он шлялся ко мне каждый день, мешал мне работать и откровенничал насчет своей содержанки. На первых же порах он поразил меня своею необыкновенною лживостью, от которой меня просто тошнило. В качестве друга я журил его, зачем он много пьет, зачем живет не по средствам и делает долги, зачем ничего не делает и не читает, зачем он так мало культурен и мало знает, – и в ответ на все мои вопросы он горько улыбался, вздыхал и говорил: “Я неудачник, лишний человек!”, или: “Что вы хотите, батенька, от нас, осколков крепостничества.”, или: “Мы вырождаемся…” Или начинал нести длинную галиматью об Онегине, Печорине, байроновском Каине, Базарове, про которых говорил: “Это наши отцы по плоти и духу”. Понимайте так, мол, что не он виноват в том, что казенные пакеты по неделям лежат нераспечатанными и что сам он пьет и других спаивает, а виноваты в этом Онегин, Печорин и Тургенев, выдумавший неудачника и лишнего человека! Причина крайней распущенности и безобразия, видите-ли, лежит не в нем самом, а где-то вне, в пространстве. И притом – ловкая штука! – распутен, лжив и гадок не он один, а мы… “мы люди восьмидесятых годов”, “мы вялое, нервное отродье крепостного права”, “нас искалечила цивилизация”… Одним словом, мы должны понять, что такой великий человек, как Лаевский, и в падении своем велик; что его распутство, необразованность и нечистоплотность составляют явление естественно-историческое, освященное необходимостью, что причины тут мировые, стихийные и что перед Лаевским надо лампаду повесить, так как он – роковая жертва времени, веяний, наследственности и прочее. Все чиновники и дамы, слушая его, охали и ахали, а я долго не мог понять, с кем я имею дело: с циником или с ловким мазуриком? Такие субъекты, как он, с виду интеллигентные, немножко воспитанные и говорящие много и собственном благородстве, умеют прикидываться необыкновенно сложными натурами. | “I understood Laevsky from the first month of our acquaintance,” he went on, addressing the deacon. “We arrived here at the same time. Men like him are very fond of friendship, intimacy, solidarity, and all the rest of it, because they always want company for vint , drinking, and eating; besides, they are talkative and must have listeners. We made friends—that is, he turned up every day, hindered me working, and indulged in confidences in regard to his mistress. From the first he struck me by his exceptional falsity, which simply made me sick. As a friend I pitched into him, asking him why he drank too much, why he lived beyond his means and got into debt, why he did nothing and read nothing, why he had so little culture and so little knowledge; and in answer to all my questions he used to smile bitterly, sigh, and say: ‘I am a failure, a superfluous man’; or: ‘What do you expect, my dear fellow, from us, the debris of the serf-owning class?’ or: ‘We are degenerate. . . .’ Or he would begin a long rigmarole about Onyegin, Petchorin, Byron’s Cain, and Bazarov, of whom he would say: ‘They are our fathers in flesh and in spirit.’ So we are to understand that it was not his fault that Government envelopes lay unopened in his office for weeks together, and that he drank and taught others to drink, but Onyegin, Petchorin, and Turgenev, who had invented the failure and the superfluous man, were responsible for it. The cause of his extreme dissoluteness and unseemliness lies, do you see, not in himself, but somewhere outside in space. And so—an ingenious idea!—it is not only he who is dissolute, false, and disgusting, but we . . . ‘we men of the eighties,’ ‘we the spiritless, nervous offspring of the serf-owning class’; ‘civilisation has crippled us’ . . . in fact, we are to understand that such a great man as Laevsky is great even in his fall: that his dissoluteness, his lack of culture and of moral purity, is a phenomenon of natural history, sanctified by inevitability; that the causes of it are world-wide, elemental; and that we ought to hang up a lamp before Laevsky, since he is the fated victim of the age, of influences, of heredity, and so on. All the officials and their ladies were in ecstasies when they listened to him, and I could not make out for a long time what sort of man I had to deal with, a cynic or a clever rogue. Such types as he, on the surface intellectual with a smattering of education and a great deal of talk about their own nobility, are very clever in posing as exceptionally complex natures.” |
| – Замолчи! – вспыхнул Самойленко. – Я не позволю, чтобы в моем присутствии говорили дурно о благороднейшем человеке! | “Hold your tongue!” Samoylenko flared up. “I will not allow a splendid fellow to be spoken ill of in my presence!” Akirill.com |
| – Не перебивай, Александр Давидыч, – холодно сказал фон Корен. – Я сейчас кончу. Лаевский – довольно несложный организм. Вот его нравственный остов: утром туфли, купанье и кофе, потом до обеда туфли, моцион и разговоры, в два часа туфли, обед и вино, в пять часов купанье, чай и вино, затем винт и лганье, в десять часов ужин и вино, а после полуночи сон и lа femme {женщина (франц.)}. Существование его заключено в эту тесную программу, как яйцо в скорлупу. Идет ли он, сидит ли, сердится, пишет, радуется – все сводится к вину, картам, туфлям и женщине. Женщина играет в его жизни роковую, подавляющую роль. Он сам повествует, что тринадцати лет он уже был влюблен: будучи студентом первого курса, он жил с дамой, которая имела на него благотворное влияние и которой он обязан своим музыкальным образованием. На втором курсе он выкупил из публичного дома проститутку и возвысил ее до себя, то есть взял в содержанки, а он пожила с ним полгода и убежала назад к хозяйке, и это бегство причинило ему немало душевных страданий. Увы, он так страдал, что должен был оставить университет и два года жить дома без дела. Но это к лучшему. Дома он сошелся с одной вдовой, которая посоветовала ему оставить юридический факультет и поступить на филологический. Он так и сделал. Кончив курс, он страстно полюбил теперешнюю свою… как ее?.. замужнюю, и должен был бежать с нею сюда на Кавказ, за идеалами якобы… Но сегодня-завтра он разлюбит ее и убежит назад в Петербург, и тоже за идеалами. | “Don’t interrupt, Alexandr Daviditch,” said Von Koren coldly; “I am just finishing. Laevsky is by no means a complex organism. Here is his moral skeleton: in the morning, slippers, a bathe, and coffee; then till dinner-time, slippers, a constitutional, and conversation; at two o’clock slippers, dinner, and wine; at five o’clock a bathe, tea and wine, then vint and lying; at ten o’clock supper and wine; and after midnight sleep and la femme . His existence is confined within this narrow programme like an egg within its shell. Whether he walks or sits, is angry, writes, rejoices, it may all be reduced to wine, cards, slippers, and women. Woman plays a fatal, overwhelming part in his life. He tells us himself that at thirteen he was in love; that when he was a student in his first year he was living with a lady who had a good influence over him, and to whom he was indebted for his musical education. In his second year he bought a prostitute from a brothel and raised her to his level—that is, took her as his kept mistress, and she lived with him for six months and then ran away back to the brothel-keeper, and her flight caused him much spiritual suffering. Alas! his sufferings were so great that he had to leave the university and spend two years at home doing nothing. But this was all for the best. At home he made friends with a widow who advised him to leave the Faculty of Jurisprudence and go into the Faculty of Arts. And so he did. When he had taken his degree, he fell passionately in love with his present . . . what’s her name? . . . married lady, and was obliged to flee with her here to the Caucasus for the sake of his ideals, he would have us believe, seeing that . . . to-morrow, if not to-day, he will be tired of her and flee back again to Petersburg, and that, too, will be for the sake of his ideals.” |
| – А ты почем знаешь? – проворчал Самойленко, со злобой глядя на зоолога. – Ешь-ка лучше. | “How do you know?” growled Samoylenko, looking angrily at the zoologist. “You had better eat your dinner.” |
| Подали отварных кефалей с польским соусом. Самойленко положил обоим нахлебникам по целой кефали и собственноручно полил соусом. Минуты две прошли в молчании. | The next course consisted of boiled mullet with Polish sauce. Samoylenko helped each of his companions to a whole mullet and poured out the sauce with his own hand. Two minutes passed in silence. |
| – Женщина играет существенную роль в жизни каждого человека, – сказал дьякон. – Ничего не поделаешь. | “Woman plays an essential part in the life of every man,” said the deacon. “You can’t help that.” |
| – Да, но в какой степени? У каждого из нас женщина есть мать, сестра, жена, друг, у Лаевского же она – все, и притом только любовница. Она, то есть сожительство с ней, – счастье и цель его жизни; он весел, грустен, скучен, разочарован – от женщины; жизнь опостылела женщина виновата; загорелась заря новой жизни, нашлись идеалы – и тут ищи женщину… Удовлетворяют его только те сочинения или картины, где есть женщина. Наш век, по его мнению, плох и хуже сороковых и шестидесятых годов только потому, что мы не умеем до самозабвения отдаваться любовному экстазу и страсти. У этих сладострастников, должно быть, в мозгу есть особый нарост вроде саркомы, который сдавил мозг и управляет всею психикой. Понаблюдайте-ка Лаевского, когда он сидит где-нибудь в обществе. Вы заметьте: когда при нем поднимаешь какой-нибудь общий вопрос, например, о клеточке или инстинкте, он сидит в стороне, молчит и не слушает; вид у него томный, разочарованный, ничто для него не интересно, все пошло и ничтожно, но как только вы заговорили о самках и самцах, о том, например, что у пауков самка после оплодотворения съедает самца, – глаза у него загораются любопытством, лицо проясняется, и человек оживает, одним словом. Все его мысли, как бы благородны, возвышенны или безразличны они ни были, имеют всегда одну и ту же точку общего схода. Идешь с ним по улице и встречаешь, например, осла… “Скажите, пожалуйста, спрашивает, что произойдет, если случить ослицу с верблюдом?” А сны! Он рассказывал вам свои сны? Это великолепно! То ему снится, что его женят на луне, то будто зовут его в полицию и приказывают ему там, чтобы он жил с гитарой… | “Yes, but to what degree? For each of us woman means mother, sister, wife, friend. To Laevsky she is everything, and at the same time nothing but a mistress. She—that is, cohabitation with her— is the happiness and object of his life; he is gay, sad, bored, disenchanted—on account of woman; his life grows disagreeable —woman is to blame; the dawn of a new life begins to glow, ideals turn up—and again look for the woman. . . . He only derives enjoyment from books and pictures in which there is woman. Our age is, to his thinking, poor and inferior to the forties and the sixties only because we do not know how to abandon ourselves obviously to the passion and ecstasy of love. These voluptuaries must have in their brains a special growth of the nature of sarcoma, which stifles the brain and directs their whole psychology. Watch Laevsky when he is sitting anywhere in company. You notice: when one raises any general question in his presence, for instance, about the cell or instinct, he sits apart, and neither speaks nor listens; he looks languid and disillusioned; nothing has any interest for him, everything is vulgar and trivial. But as soon as you speak of male and female—for instance, of the fact that the female spider, after fertilisation, devours the male—his eyes glow with curiosity, his face brightens, and the man revives, in fact. All his thoughts, however noble, lofty, or neutral they may be, they all have one point of resemblance. You walk along the street with him and meet a donkey, for instance. . . . ‘Tell me, please,’ he asks, ‘what would happen if you mated a donkey with a camel?’ And his dreams! Has he told you of his dreams? It is magnificent! First, he dreams that he is married to the moon, then that he is summoned before the police and ordered to live with a guitar . . .” |
| Дьякон звонко захохотал; Самойленко нахмурился и сердито сморщил лицо, чтобы не засмеяться, но не удержался и захохотал. | The deacon burst into resounding laughter; Samoylenko frowned and wrinkled up his face angrily so as not to laugh, but could not restrain himself, and laughed. |
| – И все врет! – сказал он, вытирая слезы. – Ей-богу, врет! | “And it’s all nonsense!” he said, wiping his tears. “Yes, by Jove, it’s nonsense!” |
| IV | IV |
| Дьякон был очень смешлив и смеялся от каждого пустяка до колотья в боку, до упаду. Казалось, что он любил бывать среди людей только потому, что у них есть смешные стороны и что им. можно давать смешные прозвища. Самойленка он прозвал тарантулом, его денщика селезнем и был в восторге, когда однажды фон Корен обозвал Лаевского и Надежду Федоровну макаками. Он жадно всматривался в лица, слушал не мигая, и видно было, как глаза его наполнялись смехом и как напрягалось лицо в ожидании, когда можно будет дать себе волю и покатиться со смеху. | The deacon was very easily amused, and laughed at every trifle till he got a stitch in his side, till he was helpless. It seemed as though he only liked to be in people’s company because there was a ridiculous side to them, and because they might be given ridiculous nicknames. He had nicknamed Samoylenko “the tarantula,” his orderly “the drake,” and was in ecstasies when on one occasion Von Koren spoke of Laevsky and Nadyezhda Fyodorovna as “Japanese monkeys.” He watched people’s faces greedily, listened without blinking, and it could be seen that his eyes filled with laughter and his face was tense with expectation of the moment when he could let himself go and burst into laughter. |
| – Это развращенный и извращенный субъект, – продолжал зоолог, а дьякон, в ожидании смешных слов, впился ему в лицо. – Редко где можно встретить такое ничтожество. Телом он вял, хил и стар, а интеллектом ничем не отличается от толстой купчихи, которая только жрет, пьет, спит на перине и держит в любовниках своего кучера. | “He is a corrupt and depraved type,” the zoologist continued, while the deacon kept his eyes riveted on his face, expecting he would say something funny. “It is not often one can meet with such a nonentity. In body he is inert, feeble, prematurely old, while in intellect he differs in no respect from a fat shopkeeper’s wife who does nothing but eat, drink, and sleep on a feather-bed, and who keeps her coachman as a lover.” |
| Дьякон опять захохотал. | The deacon began guffawing again. |
| – Не смейтесь, дьякон, – сказал фон Корен, – это глупо, наконец. Я бы не обратил внимания на его ничтожество, – продолжал он, выждав, когда дьякон перестал хохотать, – я бы прошел мимо него, если бы он не был так вреден и опасен. Вредоносность его заключается, прежде всего в том, что он имеет успех у женщин и таким образом угрожает иметь потомство, то есть подарить миру дюжину Лаевских, таких же хилых и извращенных, как он сам. Во-вторых, он заразителен в высшей степени. Я уже говорил вам о винте и ниве. Еще год-два и – он завоюет все кавказское побережье. Вы знаете, до какой степени масса, особенно ее средний слой, верит в интеллигентность, в университетскую образованность, в благородство манер и литературность языка. Какую бы он ни сделал мерзость, все верят, что это хорошо, что это так и быть должно, так как он интеллигентный, либеральный и университетский человек. К тому же он неудачник, лишний человек, неврастеник, жертва времени, а это значит, что ему все можно. Он, милый малый, душа-человек, он так сердечно снисходит к человеческим слабостям; он сговорчив, податлив, и, покладист, не горд, с ним и выпить можно, и посквернословить, и посудачить… Масса, всегда склонная к антропоморфизму в религии и морали, больше всего любит тех божков, которые имеют такие же слабости, как она сама. Судите же, какое у него широкое поле для заразы! К тому же он недурной актер и ловкий лицемер и отлично знает, где раки зимуют. Возьмите-ка его увертки и фокусы, например, хотя бы его отношение к цивилизации. Он и не нюхал цивилизации, а между тем: “Ах, как мы искалечены цивилизацией! Ах, как я завидую этим дикарям, этим детям природы, которые не знают цивилизации!” Надо понимать, видите ли, что он когда-то, во времена оны, всей душой был предан цивилизации, служил ей, постиг ее насквозь, но она утомила, разочаровала, обманула его; он, видите ли, Фауст, второй Толстой… А Шопенгауэра и Спенсера он третирует, как мальчишек, и отечески хлопает их по плечу: ну что, брат, Спенсер? Он Спенсера, конечно, не читал, но как бывает мил, когда с легкой, небрежной иронией говорит про свою барыню: “Она читала Спенсера!” И его слушают, и никто не хочет понять, что этот шарлатан не имеет права не только выражаться о Спенсере в такое тоне, но даже целовать подошву Спенсера! Рыться под цивилизацию, под авторитеты, под чужой алтарь, брызгать грязью, шутовски подмигивать на них только для того, чтобы оправдать и скрыть свою хилость и нравственную убогость, может только очень самолюбивое, низкое и гнусное животное. | “Don’t laugh, deacon,” said Von Koren. “It grows stupid, at last. I should not have paid attention to his insignificance,” he went on, after waiting till the deacon had left off laughing; “I should have passed him by if he were not so noxious and dangerous. His noxiousness lies first of all in the fact that he has great success with women, and so threatens to leave descendants—that is, to present the world with a dozen Laevskys as feeble and as depraved as himself. Secondly, he is in the highest degree contaminating. I have spoken to you already of vint and beer. In another year or two he will dominate the whole Caucasian coast. You know how the mass, especially its middle stratum, believe in intellectuality, in a university education, in gentlemanly manners, and in literary language. Whatever filthy thing he did, they would all believe that it was as it should be, since he is an intellectual man, of liberal ideas and university education. What is more, he is a failure, a superfluous man, a neurasthenic, a victim of the age, and that means he can do anything. He is a charming fellow, a regular good sort, he is so genuinely indulgent to human weaknesses; he is compliant, accommodating, easy and not proud; one can drink with him and gossip and talk evil of people. . . . The masses, always inclined to anthropomorphism in religion and morals, like best of all the little gods who have the same weaknesses as themselves. Only think what a wide field he has for contamination! Besides, he is not a bad actor and is a clever hypocrite, and knows very well how to twist things round. Only take his little shifts and dodges, his attitude to civilisation, for instance. He has scarcely sniffed at civilisation, yet: ‘Ah, how we have been crippled by civilisation! Ah, how I envy those savages, those children of nature, who know nothing of civilisation!’ We are to understand, you see, that at one time, in ancient days, he has been devoted to civilisation with his whole soul, has served it, has sounded it to its depths, but it has exhausted him, disillusioned him, deceived him; he is a Faust, do you see?—a second Tolstoy. . . . As for Schopenhauer and Spencer, he treats them like small boys and slaps them on the shoulder in a fatherly way: ‘Well, what do you say, old Spencer?’ He has not read Spencer, of course, but how charming he is when with light, careless irony he says of his lady friend: ‘She has read Spencer!’ And they all listen to him, and no one cares to understand that this charlatan has not the right to kiss the sole of Spencer’s foot, let alone speaking about him in that tone! Sapping the foundations of civilisation, of authority, of other people’s altars, spattering them with filth, winking jocosely at them only to justify and conceal one’s own rottenness and moral poverty is only possible for a very vain, base, and nasty creature.” |
| – Я не знаю, Коля, чего ты добиваешься от него, – сказал Самойленко, глядя на зоолога уже не со злобой, а виновато. – Он такой же человек, как и все. Конечно не без слабостей, но он стоит на уровне современных идей, служит, приносит пользу отечеству. Десять лет назад здесь служил агентом старичок, величайшего ума человек… Так вот он говаривал… | “I don’t know what it is you expect of him, Kolya,” said Samoylenko, looking at the zoologist, not with anger now, but with a guilty air. “He is a man the same as every one else. Of course, he has his weaknesses, but he is abreast of modern ideas, is in the service, is of use to his country. Ten years ago there was an old fellow serving as agent here, a man of the greatest intelligence . . . and he used to say . . .” |
| – Полно, полно! – перебил зоолог. – Ты говоришь: он служит. Но как служит? Разве оттого, что он явился сюда, порядки стали лучше, а чиновники исправнее, честнее и вежливее? Напротив, своим авторитетом интеллигентного, университетского человека он только санкционировал их распущенность. Бывает он исправен двадцатого числа, когда получает жалованье, в остальные же числа он только шаркает у себя дома туфлями и старается придать себе такое выражение, как будто делает русскому правительству большое одолжение тем, что живет на Кавказе. Нет, Александр Давидыч, не вступайся за него. Ты неискренен от начала до конца. Если бы ты в самом деле любил его и считал своим ближним, то прежде всего ты не был бы равнодушен к его слабостям, не снисходил бы к ним, а для его же пользы постарался бы обезвредить его. | Nonsense, nonsense!” the zoologist interrupted. “You say he is in the service; but how does he serve? Do you mean to tell me that things have been done better because he is here, and the officials are more punctual, honest, and civil? On the contrary, he has only sanctioned their slackness by his prestige as an intellectual university man. He is only punctual on the 20th of the month, when he gets his salary; on the other days he lounges about at home in slippers and tries to look as if he were doing the Government a great service by living in the Caucasus. No, Alexandr Daviditch, don’t stick up for him. You are insincere from beginning to end. If you really loved him and considered him your neighbour, you would above all not be indifferent to his weaknesses, you would not be indulgent to them, but for his own sake would try to make him innocuous.” |
| – То есть? | “That is?” |
| – Обезвредить. Так как он неисправим, то обезвредить его можно только одним способом… | “Innocuous. Since he is incorrigible, he can only be made innocuous in one way. . . .” Von Koren passed his finger round his throat. “Or he might be drowned . . .”, he added. “In the interests of humanity and in their own interests, such people ought to be destroyed. They certainly ought.” |
| Фон Корен провел пальцем около своей шеи. | “What are you saying?” muttered Samoylenko, getting up and looking with amazement at the zoologist’s calm, cold face. “Deacon, what is he saying? Why—are you in your senses?” |
| – Или утопить, что ли… – добавил он. – В интересах человечества, в своих собственных интересах такие люди должны быть уничтожаемы. Непременно. | “I don’t insist on the death penalty,” said Von Koren. “If it is proved that it is pernicious, devise something else. If we can’t destroy Laevsky, why then, isolate him, make him harmless, send him to hard labour.” |
| – Что ты говоришь?! – пробормотал Самойленко, поднимаясь и с удивлением глядя на спокойное, холодное лицо зоолога. – Дьякон, что он говорит? Да ты в своем уме? | “What are you saying!” said Samoylenko in horror. |
| – Я не настаиваю на смертной казни, – сказал фон Корен. – Если доказано, что она вредна, то придумайте что-нибудь другое. Уничтожить Лаевского нельзя, ну так изолируйте его, обезличьте, отдайте в общественные работы… | |
| – Что ты говоришь? – ужаснулся Самойленко. – С перцем, с перцем! – закричал он отчаянным голосом, заметив что дьякон ест фаршированные кабачки без перца. – Ты, величайшего ума человек, что ты говоришь?! Нашего друга, гордого, интеллигентного человека, отдавать в общественные работы!! | “With pepper, with pepper,” he cried in a voice of despair, seeing that the deacon was eating stuffed aubergines without pepper. “You with your great intellect, what are you saying! Send our friend, a proud intellectual man, to penal servitude!” |
| – А если горд, станет противиться – в кандалы! Самойленко не мог уж выговорить ни одного слова и только шевелил пальцами; дьякон взглянул на его ошеломленное, в самом деле смешное лицо и захохотал. | “Well, if he is proud and tries to resist, put him in fetters!” Samoylenko could not utter a word, and only twiddled his fingers; the deacon looked at his flabbergasted and really absurd face, and laughed. |
| – Перестанем говорить об этом, – сказал зоолог. – Помни только одно, Александр Давидыч, что первобытное человечество было охраняемо от таких, как Лаевский, борьбой за существование и подбором; теперь же наша культура значительно ослабила борьбу и подбор, и мы должны сами позаботиться об уничтожении хилых и негодных, иначе, когда Лаевские размножатся, цивилизация погибнет и человечество выродится совершенно. Мы будем виноваты. | “Let us leave off talking of that,” said the zoologist. “Only remember one thing, Alexandr Daviditch: primitive man was preserved from such as Laevsky by the struggle for existence and by natural selection; now our civilisation has considerably weakened the struggle and the selection, and we ought to look after the destruction of the rotten and worthless for ourselves; otherwise, when the Laevskys multiply, civilisation will perish and mankind will degenerate utterly. It will be our fault.” |
| – Если людей топить и вешать, – сказал Самойленко, – то к черту твою цивилизацию, к черту человечество! К черту! Вот что я тебе скажу: ты ученейший, величайшего ума человек и гордость отечества, но тебя немцы испортили. Да, немцы! Немцы! | “If it depends on drowning and hanging,” said Samoylenko, “damnation take your civilisation, damnation take your humanity! Damnation take it! I tell you what: you are a very learned and intelligent man and the pride of your country, but the Germans have ruined you. Yes, the Germans! The Germans!” |
| Самойленко, с тех пор как уехал из Дерпта, в котором учился медицине, редко видел немцев и не прочел ни одной немецкой книги, но, по его мнению, все зло в политике и науке происходило от немцев. Откуда у него взялось такое мнение, он бы сам не мог сказать, но держался его крепко. | Since Samoylenko had left Dorpat, where he had studied medicine, he had rarely seen a German and had not read a single German book, but, in his opinion, every harmful idea in politics or science was due to the Germans. Where he had got this notion he could not have said himself, but he held it firmly. |
| – Да, немцы! – повторил он еще раз. – Пойдемте чай пить. | “Yes, the Germans!” he repeated once more. “Come and have some tea.” |
| Все трое встали и, надевши шляпы, пошли в палисадник и сели там под тенью бледных кленов, груш и каштана. Зоолог и дьякон сели на скамью около столика, а Самойленко опустился в плетеное кресло с широкой, покатой спинкой. Денщик подал чай, варенье и бутылку с сиропом. | All three stood up, and putting on their hats, went out into the little garden, and sat there under the shade of the light green maples, the pear-trees, and a chestnut-tree. The zoologist and the deacon sat on a bench by the table, while Samoylenko sank into a deep wicker chair with a sloping back. The orderly handed them tea, jam, and a bottle of syrup. |
| Было очень жарко, градусов тридцать в тени. Знойный воздух застыл, был неподвижен, и длинная паутина, свесившаяся с каштана до земли, слабо повисла и не шевелилась. | It was very hot, thirty degrees Réaumur in the shade. The sultry air was stagnant and motionless, and a long spider-web, stretching from the chestnut-tree to the ground, hung limply and did not stir. |
| Дьякон взял гитару, которая постоянно лежала на земле около стола, настроил ее и запел тихо, тонким голоском: “Остроцы семинарстии у кабака стояху…”, но тотчас же замолк от жары, вытер со лба пот и взглянул вверх на синее горячее небо. Самойленко задремал; от зноя, тишины и сладкой послеобеденной дремоты, которая быстро овладела всеми его членами, он ослабел и опьянел; руки его отвисли, глаза стали маленькими, голову потянуло на грудь. Он со слезливым умилением поглядел на фон Корена и дьякона и забормотал: | The deacon took up the guitar, which was constantly lying on the ground near the table, tuned it, and began singing softly in a thin voice: “‘Gathered round the tavern were the seminary lads,’” but instantly subsided, overcome by the heat, mopped his brow and glanced upwards at the blazing blue sky. Samoylenko grew drowsy; the sultry heat, the stillness and the delicious after-dinner languor, which quickly pervaded all his limbs, made him feel heavy and sleepy; his arms dropped at his sides, his eyes grew small, his head sank on his breast. He looked with almost tearful tenderness at Von Koren and the deacon, and muttered: |
| – Молодое поколение… Звезда науки и светильник церкви… Гляди, длиннополая аллилуйя в митрополиты выскочит, чего доброго, придется ручку целовать… Что ж… дай бог… | “The younger generation. . . A scientific star and a luminary of the Church. . . . I shouldn’t wonder if the long-skirted alleluia will be shooting up into a bishop; I dare say I may come to kissing his hand. . . . Well . . . please God. . . .” |
| Скоро послышалось храпенье. Фон Корен и дьякон допили чай и вышли на улицу. | Soon a snore was heard. Von Koren and the deacon finished their tea and went out into the street. |
| – Вы опять на пристань бычков ловить? – спросил зоолог. | “Are you going to the harbour again to catch sea-gudgeon?” asked the zoologist. |
| – Нет, жарковато. | “No, it’s too hot.” |
| _ Пойдемте ко мне. Вы упакуете у меня посылку и кое-что перепишете. Кстати, потолкуем, чем бы вам заняться. Надо работать, дьякон. Так нельзя. | “Come and see me. You can pack up a parcel and copy something for me. By the way, we must have a talk about what you are to do. You must work, deacon. You can’t go on like this.” |
| – Ваши слова справедливы и логичны, – сказал дьякон, – но леность моя находит себе извинение в обстоятельствах моей настоящей жизни. Сами знаете, неопределенность положения значительно способствует апатичному состоянию людей. На время ли меня сюда прислали, или навсегда, богу одному известно; я здесь живу в неизвестности, а дьяконица моя прозябает у отца я скучает. И, признаться, от жары мозги раскисли. | “Your words are just and logical,” said the deacon. “But my laziness finds an excuse in the circumstances of my present life. You know yourself that an uncertain position has a great tendency to make people apathetic. God only knows whether I have been sent here for a time or permanently. I am living here in uncertainty, while my wife is vegetating at her father’s and is missing me. And I must confess my brain is melting with the heat.” |
| – Все вздор, – сказал зоолог. – И к жаре можно привыкнуть, и без дьяконицы можно привыкнуть. Не следует баловаться. Надо себя в руках держать. | “That’s all nonsense,” said the zoologist. “You can get used to the heat, and you can get used to being without the deaconess. You mustn’t be slack; you must pull yourself together.” |
| V | V |
| Надежда Федоровна шла утром купаться, а за нею с кувшином, медным тазом, с простынями и губкой шла ее кухарка Ольга. На рейде стояли два каких-то незнакомых парохода с грязными белыми трубами, очевидно иностранные грузовые. Какие-то мужчины в белом, в белых башмаках, ходили по пристани и громко кричали по-французски, и им откликались с этих пароходов. В маленькой городской церкви бойко звонили в колокола. | Nadyezhda Fyodorovna went to bathe in the morning, and her cook, Olga, followed her with a jug, a copper basin, towels, and a sponge. In the bay stood two unknown steamers with dirty white funnels, obviously foreign cargo vessels. Some men dressed in white and wearing white shoes were walking along the harbour, shouting loudly in French, and were answered from the steamers. The bells were ringing briskly in the little church of the town. |
| “Сегодня воскресенье!” – с удовольствием вспомнила Надежда Федоровна. | “To-day is Sunday!” Nadyezhda Fyodorovna remembered with pleasure. |
| Она чувствовала себя совершенно здоровой и была в веселом, праздничном настроении. В новом просторном платье из грубой мужской чечунчи и в большой соломенной, шляпе, широкие поля которой сильно были загнуты к ушам, так что лицо ее глядело как будто из коробочки, она казалась себе очень миленькой. Она думала о том, что во всем городе есть только одна молодая, красивая, интеллигентная женщина – это она, и что только она одна умеет одеться дешево, изящно и со вкусом. Например, это платье стоит только двадцать два рубля, а между тем как мило! Во всем городе только она одна может нравиться, а мужчин много, и потому все они волей-неволей должны завидовать Лаевскому. | She felt perfectly well, and was in a gay holiday humour. In a new loose-fitting dress of coarse thick tussore silk, and a big wide-brimmed straw hat which was bent down over her ears, so that her face looked out as though from a basket, she fancied she looked very charming. She thought that in the whole town there was only one young, pretty, intellectual woman, and that was herself, and that she was the only one who knew how to dress herself cheaply, elegantly, and with taste. That dress, for example, cost only twenty-two roubles, and yet how charming it was! In the whole town she was the only one who could be attractive, while there were numbers of men, so they must all, whether they would or not, be envious of Laevsky. |
| Она радовалась, что Лаевский в последнее время был с нею холоден, сдержанно-вежлив и временами даже дерзок и груб; на все его выходки и презрительные, холодные или странные, непонятные взгляды она прежде отвечала бы слезами, попреками и угрозами уехать от него или уморить себя голодом, теперь же в ответ она только краснела, виновато поглядывала на него и радовалась, что он не ласкается к ней; Если бы он бранил ее или угрожал, то было бы еще лучше и приятнее, так как она чувствовала себя кругом виноватою перед ним. Ей казалось, что она виновата в том, во-первых, что не сочувствовала его мечтам о трудовой жизни, ради которой он бросил Петербург и приехал сюда на Кавказ, и была она уверена, что сердился он на нее в последнее время именно за это. Когда она ехала на Кавказ, ей казалось, что она в первый же день найдет здесь укромный уголок на берегу, уютный садик с тенью, птицами и ручьями, где можно будет садить цветы и овощи, разводить уток и кур, принимать соседей, лечить бедных мужиков и раздавать им книжки; оказалось же, что Кавказ – это лысые горы, леса и громадные долины, где надо долго выбирать, хлопотать, строиться, и что никаких тут соседей нет, и очень жарко, и могут ограбить. Лаевский не торопился приобретать участок; она была рада этому, и оба они точно условились мысленно никогда не упоминать о трудовой жизни. Он молчал, думала она, значит сердился на нее за то, что она молчит. | She was glad that of late Laevsky had been cold to her, reserved and polite, and at times even harsh and rude; in the past she had met all his outbursts, all his contemptuous, cold or strange incomprehensible glances, with tears, reproaches, and threats to leave him or to starve herself to death; now she only blushed, looked guiltily at him, and was glad he was not affectionate to her. If he had abused her, threatened her, it would have been better and pleasanter, since she felt hopelessly guilty towards him. She felt she was to blame, in the first place, for not sympathising with the dreams of a life of hard work, for the sake of which he had given up Petersburg and had come here to the Caucasus, and she was convinced that he had been angry with her of late for precisely that. When she was travelling to the Caucasus, it seemed that she would find here on the first day a cosy nook by the sea, a snug little garden with shade, with birds, with little brooks, where she could grow flowers and vegetables, rear ducks and hens, entertain her neighbours, doctor poor peasants and distribute little books amongst them. It had turned out that the Caucasus was nothing but bare mountains, forests, and huge valleys, where it took a long time and a great deal of effort to find anything and settle down; that there were no neighbours of any sort; that it was very hot and one might be robbed. Laevsky had been in no hurry to obtain a piece of land; she was glad of it, and they seemed to be in a tacit compact never to allude to a life of hard work. He was silent about it, she thought, because he was angry with her for being silent about it. |
| Во-вторых, она без его ведома за эти два года набрала в магазине Ачмианова разных пустяков рублей на триста. Брала она понемножку то материи, то шелку, то зонтик, и незаметно скопился такой долг. | In the second place, she had without his knowledge during those two years bought various trifles to the value of three hundred roubles at Atchmianov’s shop. She had bought the things by degrees, at one time materials, at another time silk or a parasol, and the debt had grown imperceptibly. |
| – Сегодня же скажу ему об этом… – решила она, но тотчас же сообразила, что при теперешнем настроении Лаевского едва ли удобно говорить ему о долгах. | “I will tell him about it to-day . . .”, she used to decide, but at once reflected that in Laevsky’s present mood it would hardly be convenient to talk to him of debts. |
| В-третьих, она уже два раза в отсутствие Лаевского принимала у себя Кирилина, полицейского пристава: раз утром, когда Лаевский уходил купаться, и в другой раз в полночь, когда он играл в карты. Вспомнив об этом, Надежда Федоровна вся вспыхнула и оглянулась на кухарку, как бы боясь, чтобы та не подслушала ее мыслей. Длинные, нестерпимо жаркие, скучные дни, прекрасные томительные вечера, душные ночи, и вся эта жизнь, когда от утра до вечера не знаешь, на что употребить ненужное время, и навязчивые мысли о том, что она самая красивая и молодая женщина в городе, и что молодость ее проходит даром, и сам Лаевский, честный, идейный, но однообразный, вечно шаркающий туфлями, грызущий ногти и наскучающий своими капризами, – сделали то, что ею мало-помалу овладели желания и она как сумасшедшая день и ночь думала об одном и том же. В своем дыхании, во взглядах, в тоне голоса и в походке она чувствовала только желание; шум моря говорил ей, что надо любить, вечерняя темнота – то же, горы – то же… И когда Кирилин стал ухаживать за нею, она была не в силах и не хотела, не могла противиться и отдалась ему… | Thirdly, she had on two occasions in Laevsky’s absence received a visit from Kirilin, the police captain: once in the morning when Laevsky had gone to bathe, and another time at midnight when he was playing cards. Remembering this, Nadyezhda Fyodorovna flushed crimson, and looked round at the cook as though she might overhear her thoughts. The long, insufferably hot, wearisome days, beautiful languorous evenings and stifling nights, and the whole manner of living, when from morning to night one is at a loss to fill up the useless hours, and the persistent thought that she was the prettiest young woman in the town, and that her youth was passing and being wasted, and Laevsky himself, though honest and idealistic, always the same, always lounging about in his slippers, biting his nails, and wearying her with his caprices, led by degrees to her becoming possessed by desire, and as though she were mad, she thought of nothing else day and night. Breathing, looking, walking, she felt nothing but desire. The sound of the sea told her she must love; the darkness of evening—the same; the mountains—the same. . . . And when Kirilin began paying her attentions, she had neither the power nor the wish to resist, and surrendered to him. . . . |
| Теперь иностранные пароходы и люди в белом напомнили ей почему-то огромную залу; вместе с французским говором зазвенели у нее в ушах звуки вальса, и грудь ее задрожала от беспричинной радости. Ей захотелось танцевать и говорить по-французски. | Now the foreign steamers and the men in white reminded her for some reason of a huge hall; together with the shouts of French she heard the strains of a waltz, and her bosom heaved with unaccountable delight. She longed to dance and talk French. |
| Она с радостью соображала, что в ее измене нет ничего страшного. В ее измене душа не участвовала: она продолжала любить Лаевского, и это видно из того, что она ревнует его, жалеет и скучает, когда он не бывает дома. Кирилин же оказался так себе, грубоватым, хотя и красивым, с ним все уже порвано и больше ничего не будет. Что было, то прошло, никому до этого нет дела, а если Лаевский узнает, то не поверит. | She reflected joyfully that there was nothing terrible about her infidelity. Her soul had no part in her infidelity; she still loved Laevsky, and that was proved by the fact that she was jealous of him, was sorry for him, and missed him when he was away. Kirilin had turned out to be very mediocre, rather coarse though handsome; everything was broken off with him already and there would never be anything more. What had happened was over; it had nothing to do with any one, and if Laevsky found it out he would not believe in it. |
| На берегу была только одна купальня для дам, мужчины же купались под открытым небом. Войдя в купальню, Надежда Федоровна застала там пожилую даму, Марью Константиновну Битюгову, жену чиновника, и ее пятнадцатилетнюю дочь Катю, гимназистку; обе они сидели на лавочке и раздевались. Марья Константиновна была добрая, восторженная и деликатная особа, говорившая протяжно и с пафосом. До тридцати двух лет она жила в гувернантках, потом вышла за чиновника Битюгова, маленького, лысого человека, зачесывавшего волосы на виски и очень смирного. До сих пор она была влюблена в него, ревновала, краснела при слове “любовь” и уверяла всех, что она очень счастлива. | There was only one bathing-house for ladies on the sea-front; men bathed under the open sky. Going into the bathing-house, Nadyezhda Fyodorovna found there an elderly lady, Marya Konstantinovna Bityugov, and her daughter Katya, a schoolgirl of fifteen; both of them were sitting on a bench undressing. Marya Konstantinovna was a good-natured, enthusiastic, and genteel person, who talked in a drawling and pathetic voice. She had been a governess until she was thirty-two, and then had married Bityugov, a Government official—a bald little man with his hair combed on to his temples and with a very meek disposition. She was still in love with him, was jealous, blushed at the word “love,” and told every one she was very happy. |
| – Дорогая моя! – сказала она восторженно, увидев Надежду Федоровну и придавая своему лицу выражение, которое все ее знакомые называли миндальным. – Милая, как приятно, что вы пришли! Мы будем купаться вместе – это очаровательно! | “My dear,” she cried enthusiastically, on seeing Nadyezhda Fyodorovna, assuming an expression which all her acquaintances called “almond-oily.” “My dear, how delightful that you have come! We’ll bathe together —that’s enchanting!” |
| Ольга быстро сбросила с себя платье и сорочку и стала раздевать свою барыню. | Olga quickly flung off her dress and chemise, and began undressing her mistress. |
| – Сегодня погода не такая жаркая, как вчера, не правда ли? – сказала Надежда Федоровна, пожимаясь от грубых прикосновений голой кухарки. – Вчера я едва не умерла от духоты! | “It’s not quite so hot to-day as yesterday?” said Nadyezhda Fyodorovna, shrinking at the coarse touch of the naked cook. “Yesterday I almost died of the heat.” |
| – О да, моя милая! Я сама едва не задохнулась. Верите ли, я вчера купалась три раза… представьте, милая, три раза! Даже Никодим Александрыч беспокоился. | “Oh, yes, my dear; I could hardly breathe myself. Would you believe it? I bathed yesterday three times! Just imagine, my dear, three times! Nikodim Alexandritch was quite uneasy.” |
| “Ну, можно ли быть такими некрасивыми?” – подумала Надежда Федоровна, поглядев на Ольгу и на чиновницу; она взглянула на Катю и подумала: “Девочка недурно сложена”. | “Is it possible to be so ugly?” thought Nadyezhda Fyodorovna, looking at Olga and the official’s wife; she glanced at Katya and thought: “The little girl’s not badly made.” |
| – Ваш Никодим Александрыч очень, очень мил! – сказала она. – Я в него просто влюблена. | “Your Nikodim Alexandritch is very charming!” she said. “I’m simply in love with him.” |
| – Ха-ха-ха! – принужденно засмеялась Марья Константиновна. – Это очаровательно! | “Ha, ha, ha!” cried Marya Konstantinovna, with a forced laugh; “that’s quite enchanting.” |
| Освободившись от одежи, Надежда Федоровна почувствовала желание лететь. И ей казалось, что если бы она взмахнула руками, то непременно бы улетела вверх. Раздевшись, она заметила, что Ольга брезгливо смотрит на ее белое тело. Ольга, молодая солдатка, жила с законным мужем и потому считала себя лучше и выше ее. Надежда Федоровна чувствовала также, что Марья Константиновна и Катя не уважают и боятся ее. Это было неприятно, и, чтобы поднять себя в их мнении, она сказала: | Free from her clothes, Nadyezhda Fyodorovna felt a desire to fly. And it seemed to her that if she were to wave her hands she would fly upwards. When she was undressed, she noticed that Olga looked scornfully at her white body. Olga, a young soldier’s wife, was living with her lawful husband, and so considered herself superior to her mistress. Marya Konstantinovna and Katya were afraid of her, and did not respect her. This was disagreeable, and to raise herself in their opinion, Nadyezhda Fyodorovna said: |
| – У нас в Петербурге дачная жизнь теперь в разгаре. У меня и у мужа столько знакомых! Надо бы съездить повидаться. | “At home, in Petersburg, summer villa life is at its height now. My husband and I have so many friends! We ought to go and see them.” |
| – Ваш муж, кажется, инженер? – робко спросила Марья Константиновна. | “I believe your husband is an engineer?” said Marya Konstantinovna timidly. |
| – Я говорю о Лаевском. У него очень много знакомых. Но, к сожалению, его мать, гордая аристократка, недалекая… | “I am speaking of Laevsky. He has a great many acquaintances. But unfortunately his mother is a proud aristocrat, not very intelligent. . . .” |
| Надежда Федоровна не договорила и бросилась в воду; за нею полезли Марья Константиновна и Катя. | Nadyezhda Fyodorovna threw herself into the water without finishing; Marya Konstantinovna and Katya made their way in after her. |
| – У нас в свете очень много предрассудков, – продолжала Надежда Федоровна, – и живется не так легко, как кажется. | “There are so many conventional ideas in the world,” Nadyezhda Fyodorovna went on, “and life is not so easy as it seems.” |
| Марья Константиновна, служившая гувернанткою в аристократических семействах и знавшая толк в свете, сказала: | Marya Konstantinovna, who had been a governess in aristocratic families and who was an authority on social matters, said: |
| – О да! Верите ли, милая, у Гаратынских и к завтраку и к обеду требовался непременно туалет, так что я, точно актриса, кроме жалованья, получала еще и на гардероб. | “Oh yes! Would you believe me, my dear, at the Garatynskys’ I was expected to dress for lunch as well as for dinner, so that, like an actress, I received a special allowance for my wardrobe in addition to my salary.” |
| Она стала между Надеждой Федоровной и Катей, как бы загораживая свою дочь от той воды, которая омывала Надежду Федоровну. В открытую дверь, выходившую наружу в море, было видно, как кто-то плыл в ста шагах от купальни. | She stood between Nadyezhda Fyodorovna and Katya as though to screen her daughter from the water that washed the former. Through the open doors looking out to the sea they could see some one swimming a hundred paces from their bathing-place. |
| – Мама, это наш Костя! – сказала Катя. | “Mother, it’s our Kostya,” said Katya. |
| – Ах, ах! – закудахтала Марья Константиновна и испуге. – Ах! Костя, – закричала она, – вернись! Костя, вернись! | “Ach, ach!” Marya Konstantinovna cackled in her dismay. “Ach, Kostya!” she shouted, “Come back! Kostya, come back!” |
| Костя, мальчик лет четырнадцати, чтобы похвастать своею храбростью перед матерью и сестрой, нырнул и поплыл дальше, но утомился и поспешил назад, и по его серьезному, напряженному лицу видно было, что он не верил и свои силы. | Kostya, a boy of fourteen, to show off his prowess before his mother and sister, dived and swam farther, but began to be exhausted and hurried back, and from his strained and serious face it could be seen that he could not trust his own strength. |
| – Беда с этими мальчиками, милая! – сказала Марья Константиновна, успокаиваясь. – Того и гляди свернет себе шею. Ах, милая, как приятно и в то же время как тяжело быть матерью! Всего боишься. | “The trouble one has with these boys, my dear!” said Marya Konstantinovna, growing calmer. “Before you can turn round, he will break his neck. Ah, my dear, how sweet it is, and yet at the same time how difficult, to be a mother! One’s afraid of everything.” |
| Надежда Федоровна надела свою соломенную шляпу и бросилась наружу в море. Она отплыла сажени на четыре и легла на спину. Ей были видны море до горизонта, пароходы, люди на берегу, город, и все это вместе со зноем и прозрачными нежными волнами раздражало ее и шептало ей, что надо жить, жить… Мимо нее быстро, энергически разрезывая волны и воздух, пронеслась парусная лодка; мужчина, сидевший у руля, глядел на нее, и ей приятно было, что на нее глядят… | Nadyezhda Fyodorovna put on her straw hat and dashed out into the open sea. She swam some thirty feet and then turned on her back. She could see the sea to the horizon, the steamers, the people on the sea-front, the town; and all this, together with the sultry heat and the soft, transparent waves, excited her and whispered that she must live, live. . . . A sailing-boat darted by her rapidly and vigorously, cleaving the waves and the air; the man sitting at the helm looked at her, and she liked being looked at. . . . |
| Выкупавшись, дамы оделись и пошли вместе. | After bathing, the ladies dressed and went away together. |
| – У меня через день бывает лихорадка, а между тем я не худею, – говорила Надежда Федоровна, облизывая свои соленые от купанья губы и отвечая улыбкой на поклоны знакомых. – Я всегда была полной и теперь, кажется, еще больше пополнела. | “I have fever every alternate day, and yet I don’t get thin,” said Nadyezhda Fyodorovna, licking her lips, which were salt from the bathe, and responding with a smile to the bows of her acquaintances. “I’ve always been plump, and now I believe I’m plumper than ever.” |
| – Это, милая, от расположения. Если кто не расположен к полноте, как я, например, то никакая пища не поможет. Однако, милая, вы измочили свою шляпу. | “That, my dear, is constitutional. If, like me, one has no constitutional tendency to stoutness, no diet is of any use. . . . But you’ve wetted your hat, my dear.” |
| – Ничего, высохнет. | “It doesn’t matter; it will dry.” |
| Надежда Федоровна опять увидела людей в белом, которые ходили по набережной и разговаривали по-французски; и почему-то опять в груди у нее заволновалась радость и смутно припомнилась ей какая-то большая зала, в которой она когда-то танцевала или которая, быть может, когда-то снилась ей. И что-то в самой глубине души смутно и глухо шептало ей, что она мелкая, пошлая, дрянная, ничтожная женщина… | Nadyezhda Fyodorovna saw again the men in white who were walking on the sea-front and talking French; and again she felt a sudden thrill of joy, and had a vague memory of some big hall in which she had once danced, or of which, perhaps, she had once dreamed. And something at the bottom of her soul dimly and obscurely whispered to her that she was a pretty, common, miserable, worthless woman. . . . |
| Марья Константиновна остановилась около своих ворот и пригласила ее зайти посидеть. | Marya Konstantinovna stopped at her gate and asked her to come in and sit down for a little while. |
| – Зайдите, моя дорогая! – сказала она умоляющим голосом и в то же время поглядела на Надежду Федоровну с тоской и с надеждой: авось откажется и не зайдет! | “Come in, my dear,” she said in an imploring voice, and at the same time she looked at Nadyezhda Fyodorovna with anxiety and hope; perhaps she would refuse and not come in! |
| – С удовольствием, – согласилась Надежда Федоровна. – Вы знаете, как я люблю бывать у вас! | “With pleasure,” said Nadyezhda Fyodorovna, accepting. “You know how I love being with you!” |
| И она вошла в дом. Марья Константиновна усадила ее, дала кофе, накормила сдобными булками, потом показала ей фотографии своих бывших воспитанниц барышень Гаратынских, которые уже повыходили замуж, показала также экзаменационные отметки Кати и Кости; отметки были очень хорошие, но чтобы они показались еще лучше, она со вздохом пожаловалась на то, как трудно теперь учиться в гимназии… Она ухаживала за гостьей и в то же время жалела ее и страдала от мысли, что Надежда Федоровна своим присутствием может дурно повлиять на нравственность Кости и Кати, и радовалась, что ее Никодима Александрыча не было дома. Так как, но ее мнению, все мужчины любят “таких”, то Надежда Федоровна могла дурно повлиять и на Никоднма Александрыча. | And she went into the house. Marya Konstantinovna sat her down and gave her coffee, regaled her with milk rolls, then showed her photographs of her former pupils, the Garatynskys, who were by now married. She showed her, too, the examination reports of Kostya and Katya. The reports were very good, but to make them seem even better, she complained, with a sigh, how difficult the lessons at school were now. . . . She made much of her visitor, and was sorry for her, though at the same time she was harassed by the thought that Nadyezhda Fyodorovna might have a corrupting influence on the morals of Kostya and Katya, and was glad that her Nikodim Alexandritch was not at home. Seeing that in her opinion all men are fond of “women like that,” Nadyezhda Fyodorovna might have a bad effect on Nikodim Alexandritch too. |
| Разговаривая с гостьей, Марья Константиновна все время помнила, что сегодня вечером будет пикник и что фон Корен убедительно просил не говорить об этом макакам, то есть Лаевскому и Надежде Федоровне, но она нечаянно проговорилась, вся вспыхнула и сказала в смущении: | As she talked to her visitor, Marya Konstantinovna kept remembering that they were to have a picnic that evening, and that Von Koren had particularly begged her to say nothing about it to the “Japanese monkeys”—that is, Laevsky and Nadyezhda Fyodorovna; but she dropped a word about it unawares, crimsoned, and said in confusion: |
| – Надеюсь, и вы будете! | “I hope you will come too!” |
| VI | VI |
| Условились ехать за семь верст от города по дороге к югу, остановиться около духана, при слиянии двух речек – Черной и Желтой, и варить там уху. Выехали в начале шестого часа. Впереди всех. в шарабане, ехали Самойленко и Лаевский, за ними в коляске, заложенной в тройку, Марья Константиновна, Надежда Федоровна, Катя и Костя; при них была корзина с провизией и посуда. В следующем экипаже ехали пристав Кирилин и молодой Ачмианов, сын того самого купца Лчмианова, которому Надежда Федоровна была должна триста рублей, и против них на скамеечке, скорчившись и поджав ноги, сидел Никодим Александрыч, маленький, аккуратненький, с зачесанными височками. Позади всех ехали фон Корен и дьякон; у дьякона в ногах стояла корзина с рыбой. | It was agreed to drive about five miles out of town on the road to the south, to stop near a duhan at the junction of two streams —the Black River and the Yellow River—and to cook fish soup. They started out soon after five. Foremost of the party in a char-à-banc drove Samoylenko and Laevsky; they were followed by Marya Konstantinovna, Nadyezhda Fyodorovna, Katya and Kostya, in a coach with three horses, carrying with them the crockery and a basket with provisions. In the next carriage came the police captain, Kirilin, and the young Atchmianov, the son of the shopkeeper to whom Nadyezhda Fyodorovna owed three hundred roubles; opposite them, huddled up on the little seat with his feet tucked under him, sat Nikodim Alexandritch, a neat little man with hair combed on to his temples. Last of all came Von Koren and the deacon; at the deacon’s feet stood a basket of fish. |
| – Пррава! – кричал во все горло Самойленко, когда попадалась навстречу арба или абхазец верхом на осле. | “R-r-right!” Samoylenko shouted at the top of his voice when he met a cart or a mountaineer riding on a donkey. |
| – Через два года, когда у меня будут готовы средства и люди, я отправлюсь в экспедицию, – рассказывал фон Корен дьякону. – Я пройду берегом от Владивостока до Берингова пролива и потом от пролива до устья Енисея. Мы начертим карту, изучим фауну и флору и обстоятельно займемся геологией, антропологическими и этнографическими исследованиями. От вас зависит поехать со мною или нет. | “In two years’ time, when I shall have the means and the people ready, I shall set off on an expedition,” Von Koren was telling the deacon. “I shall go by the sea-coast from Vladivostok to the Behring Straits, and then from the Straits to the mouth of the Yenisei. We shall make the map, study the fauna and the flora, and make detailed geological, anthropological, and ethnographical researches. It depends upon you to go with me or not.” |
| – Это невозможно, – сказал дьякон. | “It’s impossible,” said the deacon. |
| – Почему? | “Why?” |
| – Я человек зависимый, семейный. | “I’m a man with ties and a family.” |
| – Дьяконица вас отпустит. Мы ее обеспечим. Еще? лучше, если бы вы убедили ее, для общей пользы, постричься в монахини; это дало бы вам возможность самому постричься и поехать в экспедицию иеромонахом. Я могу вял устроить это. | “Your wife will let you go; we will provide for her. Better still if you were to persuade her for the public benefit to go into a nunnery; that would make it possible for you to become a monk, too, and join the expedition as a priest. I can arrange it for you.” |
| Дьякон молчал. | The deacon was silent. |
| – Вы свою богословскую часть хорошо знаете? – спросил зоолог. | “Do you know your theology well?” asked the zoologist. |
| – Плоховато. | “No, rather badly.” |
| – Гм… Я вам не могу сделать никаких указаний на этот счет, потому что я сам мало знаком с богословием, Вы дайте мне списочек книг, какие вам нужны, и я вышлю вам зимою из Петербурга. Вам также нужно будет прочесть записки духовных путешественников; между ними попадаются хорошие этнологи и знатоки восточных языков. Когда вы ознакомитесь с их манерой, вам легче будет приступить к делу. Ну, а пока книг нет, не теряйте времени попусту, ходите ко мне, и мы займемся компасом, пройдем метеорологию. Все это необходимо. | “H’m! . . . I can’t give you any advice on that score, because I don’t know much about theology myself. You give me a list of books you need, and I will send them to you from Petersburg in the winter. It will be necessary for you to read the notes of religious travellers, too; among them are some good ethnologists and Oriental scholars. When you are familiar with their methods, it will be easier for you to set to work. And you needn’t waste your time till you get the books; come to me, and we will study the compass and go through a course of meteorology. All that’s indispensable.” |
| – Так-то так… – пробормотал дьякон и засмеялся. – Я просил себе места в средней России, и мой дядя-протоиерей обещал мне поспособствовать. Если я поеду с вами, то выйдет, что я их даром беспокоил. | “To be sure . . .” muttered the deacon, and he laughed. “I was trying to get a place in Central Russia, and my uncle, the head priest, promised to help me. If I go with you I shall have troubled them for nothing.” |
| – Не понимаю я ваших колебаний. Продолжая быть обыкновенным дьяконом, который обязан служить только по праздникам, а в остальные дни почивать от дел, вы и через десять лет останетесь все таким же, как? Те вы теперь, и прибавятся у вас разве только усы и бородка, тогда как, вернувшись из экспедиции, через эти же десять лет вы будете другим человеком, вы обогатитесь сознанием, что вами кое-что сделано. | “I don’t understand your hesitation. If you go on being an ordinary deacon, who is only obliged to hold a service on holidays, and on the other days can rest from work, you will be exactly the same as you are now in ten years’ time, and will have gained nothing but a beard and moustache; while on returning from this expedition in ten years’ time you will be a different man, you will be enriched by the consciousness that something has been done by you.” |
| Из дамского экипажа послышались крики ужаса и восторга. Экипажи ехали по дороге, прорытой в совершенно отвесном скалистом берегу, и всем казалось, что они скачут по полке, приделанной к высокой стене, и что сейчас экипажи свалятся в пропасть. Направо расстилалось море, налево – была неровная коричневая стена с черными пятнами, красными жилами и ползучими корневищами, а сверху, нагнувшись, точно со страхом и любопытством, смотрели вниз кудрявые хвои. Через минуту опять визг и смех: пришлось ехать под громадным нависшим камнем. | From the ladies’ carriage came shrieks of terror and delight. The carriages were driving along a road hollowed in a literally overhanging precipitous cliff, and it seemed to every one that they were galloping along a shelf on a steep wall, and that in a moment the carriages would drop into the abyss. On the right stretched the sea; on the left was a rough brown wall with black blotches and red veins and with climbing roots; while on the summit stood shaggy fir-trees bent over, as though looking down in terror and curiosity. A minute later there were shrieks and laughter again: they had to drive under a huge overhanging rock. |
| – Не понимаю, за каким таким чертом я еду с вами, – сказал Лаевский. – Как глупо и пошло! Мне надо ехать на север, бежать, спасаться, а я почему-то еду на этот дурацкий пикник. Akirill.com | “I don’t know why the devil I’m coming with you,” said Laevsky. “How stupid and vulgar it is! I want to go to the North, to run away, to escape; but here I am, for some reason, going to this stupid picnic.” |
| – А ты посмотри, какая панорама! – сказал ему Самойленко, когда лошади повернули влево и открылась долина Желтой речки и блеснула сама речка – желтая, мутная, сумасшедшая… | “But look, what a view!” said Samoylenko as the horses turned to the left, and the valley of the Yellow River came into sight and the stream itself gleamed in the sunlight, yellow, turbid, frantic. |
| – Ничего я, Саша, не вижу в этом хорошего, – ответил Лаевский. – Восторгаться постоянно природой – это значит показывать скудость своего воображения. В уравнении с тем, что мне может дать мое воображение, все эти ручейки и скалы – дрянь и больше ничего. | “I see nothing fine in that, Sasha,” answered Laevsky. “To be in continual ecstasies over nature shows poverty of imagination. In comparison with what my imagination can give me, all these streams and rocks are trash, and nothing else.” |
| Коляски ехали уже по берегу речки. Высокие гористые берега мало-помалу сходились, долина суживалась и представлялась впереди ущельем; каменистая гора, около которой ехали, была сколочена природою из громадных камней, давивших друг друга с такой страшной силой, что при взгляде на них Самойленко всякий раз невольно кряхтел. Мрачная и красивая гора местами прорезывалась узкими трещинами и ущельями, из которых веяло на ехавших влагой и таинственностью; сквозь ущелья видны были другие горы, бурые, розовые, лиловые, дымчатые или залитые ярким светом. Слышалось изредка, когда проезжали мимо ущелий, как где-то с высоты падала вода и шлепала по камням. | The carriages now were by the banks of the stream. The high mountain banks gradually grew closer, the valley shrank together and ended in a gorge; the rocky mountain round which they were driving had been piled together by nature out of huge rocks, pressing upon each other with such terrible weight, that Samoylenko could not help gasping every time he looked at them. The dark and beautiful mountain was cleft in places by narrow fissures and gorges from which came a breath of dewy moisture and mystery; through the gorges could be seen other mountains, brown, pink, lilac, smoky, or bathed in vivid sunlight. From time to time as they passed a gorge they caught the sound of water falling from the heights and splashing on the stones. |
| – Ах, проклятые горы, – вздыхал Лаевский, – как они мне надоели! | “Ach, the damned mountains!” sighed Laevsky. “How sick I am of them!” |
| В том месте, где Черная речка впадала в Желтую и черная вода, похожая на чернила, пачкала желтую и боролась с ней, в стороне от дороги стоял духан татарин”. Кербалая с русским флагом на крыше и с вывеской, написанной мелом: “Приятный духан”; около него был небольшой садик, обнесенный плетнем, где стояли столы и скамьи, и среди жалкого колючего кустарника возвышался один-единственный кипарис, красивый и темный. | At the place where the Black River falls into the Yellow, and the water black as ink stains the yellow and struggles with it, stood the Tatar Kerbalay’s duhan, with the Russian flag on the roof and with an inscription written in chalk: “The Pleasant duhan.” Near it was a little garden, enclosed in a hurdle fence, with tables and chairs set out in it, and in the midst of a thicket of wretched thornbushes stood a single solitary cypress, dark and beautiful. |
| Кербалай, маленький, юркий татарин, в синей рубахе и белом фартуке, стоял на дороге и, взявшись за живот, низко кланялся навстречу экипажам и, улыбаясь, показывал свои белые блестящие зубы. | Kerbalay, a nimble little Tatar in a blue shirt and a white apron, was standing in the road, and, holding his stomach, he bowed low to welcome the carriages, and smiled, showing his glistening white teeth. |
| – Здорово, Кербалайка! – крикнул ему Самойленко. – Мы отъедем немножко дальше, а ты тащи туда самовар и стулья! Живо! | “Good-evening, Kerbalay,” shouted Samoylenko. “We are driving on a little further, and you take along the samovar and chairs! Look sharp!” |
| Кербалай кивал своей стриженой головой и что-то бормотал, и только сидевшие в заднем экипаже могли расслышать: “Есть форели, ваше превосходительство”. | Kerbalay nodded his shaven head and muttered something, and only those sitting in the last carriage could hear: “We’ve got trout, your Excellency.” |
| – Тащи, тащи! – сказал ему фон Кореи. Отъехав шагов пятьсот от духана, экипажи остановились. Самойленко выбрал небольшой лужок, на котором были разбросаны камни, удобные для сиденья, и лежало дерево, поваленное бурей, с вывороченным мохнатым корнем и с высохшими желтыми иглами. Тут через речку был перекинут жидкий бревенчатый мост, и на другом берегу, как раз напротив, на четырех невысоких сваях стоял сарайчик, сушильня для кукурузы, напоминавшая сказочную избушку на курьих ножках; от ее двери вниз спускалась лесенка. | Bring them, bring them!” said Von Koren. Five hundred paces from the duhan the carriages stopped. Samoylenko selected a small meadow round which there were scattered stones convenient for sitting on, and a fallen tree blown down by the storm with roots overgrown by moss and dry yellow needles. Here there was a fragile wooden bridge over the stream, and just opposite on the other bank there was a little barn for drying maize, standing on four low piles, and looking like the hut on hen’s legs in the fairy tale; a little ladder sloped from its door. |
| Первое впечатление у всех было такое, как будто они никогда не выберутся отсюда. Со всех сторон, куда ни посмотришь, громоздились и надвигались горы, и быстро, быстро со стороны духана и темного кипариса набегала вечерняя тень, и от этого узкая кривая долина Черной речки становилась уже, а горы выше. Слышно было, как ворчала река и без умолку кричали цикады. | The first impression in all was a feeling that they would never get out of that place again. On all sides wherever they looked, the mountains rose up and towered above them, and the shadows of evening were stealing rapidly, rapidly from the duhan and dark cypress, making the narrow winding valley of the Black River narrower and the mountains higher. They could hear the river murmuring and the unceasing chirrup of the grasshoppers. |
| – Очаровательно! – сказала Марья Константиновна, делая глубокие вдыхания от восторга. – Дети, посмотрите, как хорошо! Какая тишина! | “Enchanting!” said Marya Konstantinovna, heaving deep sighs of ecstasy. “Children, look how fine! What peace!” |
| – Да, в самом деле хорошо, – согласился Лаевский, которому понравился вид и почему-то, когда он посмотрел на небо и потом на синий дымок, выходивший из трубы духана, вдруг стало грустно. – Да, хорошо! – повторил он. | “Yes, it really is fine,” assented Laevsky, who liked the view, and for some reason felt sad as he looked at the sky and then at the blue smoke rising from the chimney of the duhan . “Yes, it is fine,” he repeated. |
| – Иван Андреич, опишите этот вид! – сказала слезливо Марья Константиновна. | “Ivan Andreitch, describe this view,” Marya Konstantinovna said tearfully. |
| – Зачем? – спросил Лаевский. – Впечатление лучше всякого описания. Это богатство красок я звуков, какое всякий получает от природы путем впечатлений, писатели выбалтывают в безобразном, неузнаваемом виде. | “Why?” asked Laevsky. “The impression is better than any description. The wealth of sights and sounds which every one receives from nature by direct impression is ranted about by authors in a hideous and unrecognisable way.” |
| – Будто бы? – холодно спросил фон Корен, выбрав себе самый большой камень около воды и стараясь взобраться на него и сесть. – Будто бы? – повторил он, глядя в упор на Лаевского. – А Ромео и Джульетта? А, например, Украинская ночь Пушкина? Природа должна прийти и в ножки поклониться. | “Really?” Von Koren asked coldly, choosing the biggest stone by the side of the water, and trying to clamber up and sit upon it. “Really?” he repeated, looking directly at Laevsky. “What of ‘Romeo and Juliet’? Or, for instance, Pushkin’s ‘Night in the Ukraine’? Nature ought to come and bow down at their feet.” |
| – Пожалуй… – согласился Лаевский, которому было лень соображать и противоречить. – Впрочем, – сказал он немного погодя, – что такое Ромео и Джульетта в сущности? Красивая, поэтическая, святая любовь – это розы, под которыми хотят спрятать гниль. Ромео – такое же животное, как и все. | “Perhaps,” said Laevsky, who was too lazy to think and oppose him. “Though what is ‘Romeo and Juliet’ after all?” he added after a short pause. “The beauty of poetry and holiness of love are simply the roses under which they try to hide its rottenness. Romeo is just the same sort of animal as all the rest of us.” |
| – О чем с вами ни заговоришь, вы все сводите к… Фон Кореи оглянулся на Катю и не договорил. | “Whatever one talks to you about, you always bring it round to . . .” Von Koren glanced round at Katya and broke off. |
| – К чему я свожу? – спросил Лаевский. | “What do I bring it round to?” asked Laevsky. |
| – Вам говоришь, например, “как красива кисть винограда!”, а вы: “да, но как она безобразна, когда ее жуют и переваривают в желудках”. К чему это говорить? Не ново и… вообще странная манера. | “One tells you, for instance, how beautiful a bunch of grapes is, and you answer: ‘Yes, but how ugly it is when it is chewed and digested in one’s stomach!’ Why say that? It’s not new, and . . . altogether it is a queer habit.” |
| Лаевский знал, что его не любит фон Корен, и потому боялся его и в его присутствии чувствовал себя так, как будто всем было тесно и за спиной стоял кто-то. он ничего не ответил, отошел в сторону и пожалел, что поехал. | Laevsky knew that Von Koren did not like him, and so was afraid of him, and felt in his presence as though every one were constrained and some one were standing behind his back. He made no answer and walked away, feeling sorry he had come. |
| – Господа, марш за хворостом для костра! – скомандовал Самойленко. | “Gentlemen, quick march for brushwood for the fire!” commanded Samoylenko. |
| Все разбрелись куда попало, и на месте остались только Кирилин, Ачмианов и Никодим Александрыч. Кербалай принес стулья, разостлал на земле ковер и поставил несколько бутылок вина. Пристав Кирилин, высокий, видный мужчина, во всякую погоду носивший сверх кителя шинель, своею горделивою осанкою, важной походкой и густым, несколько хриплым голосом напоминал провинциальных полицеймейстеров из молодых. Выражение у него было грустное и сонное, как будто его только что разбудили против его желания. | They all wandered off in different directions, and no one was left but Kirilin, Atchmianov, and Nikodim Alexandritch. Kerbalay brought chairs, spread a rug on the ground, and set a few bottles of wine. The police captain, Kirilin, a tall, good-looking man, who in all weathers wore his great-coat over his tunic, with his haughty deportment, stately carriage, and thick, rather hoarse voice, looked like a young provincial chief of police; his expression was mournful and sleepy, as though he had just been waked against his will. |
| – Ты что же это, скотина, принес? – спросил он у Кербалая, медленно выговаривая каждое слово. – Я приказывал тебе подать кварели, а ты что принес, татарская морда? А? Кого? | “What have you brought this for, you brute?” he asked Kerbalay, deliberately articulating each word. “I ordered you to give us kvarel , and what have you brought, you ugly Tatar? Eh? What?” |
| – У нас много своего вина, Егор Алексеич, – робко и вежливо заметил Никодим Александрыч. | “We have plenty of wine of our own, Yegor Alekseitch,” Nikodim Alexandritch observed, timidly and politely. |
| – Что-с? Но я желаю, чтобы и мое вино было. Я участвую в пикнике и, полагаю, имею полное право внести свою долю. По-ла-гаю! Принести десять бутылок кварели! | “What? But I want us to have my wine, too; I’m taking part in the picnic and I imagine I have full right to contribute my share. I im-ma-gine so! Bring ten bottles of kvarel .” |
| – Для чего так много? – удивился Никодим Александрыч, знавший, что у Кирилина не было денег. | “Why so many?” asked Nikodim Alexandritch, in wonder, knowing Kirilin had no money. |
| – Двадцать бутылок! Тридцать! – крикнул Кирилин. | “Twenty bottles! Thirty!” shouted Kirilin. |
| – Ничего, пусть, – шепнул Ачмианов Никодиму Александрычу, – я заплачу. | “Never mind, let him,” Atchmianov whispered to Nikodim Alexandritch; “I’ll pay.” |
| Надежда Федоровна была в веселом, шаловливом настроении. Ей хотелось прыгать, хохотать, кричать, дразнить, кокетничать. В своем дешевом платье из ситчика с голубыми глазками, в красных туфельках и в той же самой соломенной шляпе она казалась себе маленькой, простенькой, легкой и воздушной, как бабочка. Она пробежала по жидкому мостику и минуту глядела в воду, чтобы закружилась голова, потом вскрикнула и со смехом побежала на ту сторону к сушильне, и ей казалось, что все мужчины и даже Кербалай любовались ею. Когда в быстро наступавших потемках деревья сливались с горами, лошади с экипажами и в окнах духана блеснул огонек, она по тропинке, которая вилась между камнями и колючими кустами, взобралась на гору и села на камень. Внизу уже горел костер. Около огня с засученными рукавами двигался дьякон, и его длинная черная тень радиусом ходила вокруг костра; он подкладывал хворост и ложкой, привязанной к длинной палке, мешал в котле. Самойленко, с медно-красным лицом, хлопотал около огня, как у себя в кухне, и кричал свирепо: | Nadyezhda Fyodorovna was in a light-hearted, mischievous mood; she wanted to skip and jump, to laugh, to shout, to tease, to flirt. In her cheap cotton dress with blue pansies on it, in her red shoes and the same straw hat, she seemed to herself, little, simple, light, ethereal as a butterfly. She ran over the rickety bridge and looked for a minute into the water, in order to feel giddy; then, shrieking and laughing, ran to the other side to the drying-shed, and she fancied that all the men were admiring her, even Kerbalay. When in the rapidly falling darkness the trees began to melt into the mountains and the horses into the carriages, and a light gleamed in the windows of the duhan, she climbed up the mountain by the little path which zigzagged between stones and thorn-bushes and sat on a stone. Down below, the camp-fire was burning. Near the fire, with his sleeves tucked up, the deacon was moving to and fro, and his long black shadow kept describing a circle round it; he put on wood, and with a spoon tied to a long stick he stirred the cauldron. Samoylenko, with a copper-red face, was fussing round the fire just as though he were in his own kitchen, shouting furiously: |
| – Где же соль, господа? Небось забыли? Что же эта все расселись, как помещики, а я один хлопочи? | “Where’s the salt, gentlemen? I bet you’ve forgotten it. Why are you all sitting about like lords while I do the work?” |
| На поваленном дереве рядышком сидели Лаевский и Никодим Александрыч и задумчиво смотрели на огонь Марья Константиновна, Катя и Костя вынимали из корзин чайную посуду и тарелки. Фон Корен, скрестив руки и поставив одну ногу на камень, стоял на берегу около самой воды и о чем-то думал. Красные пятна от костра вместе с тенями ходили по земле около темных человеческих фигур, дрожали на горе, на деревьях, на мосту, на сушильне; на другой стороне обрывистый, изрытый бережок весь был освещен, мигал и отражался в речке, и быстро бегущая бурливая вода рвала на части его отражение. | Laevsky and Nikodim Alexandritch were sitting side by side on the fallen tree looking pensively at the fire. Marya Konstantinovna, Katya, and Kostya were taking the cups, saucers, and plates out of the baskets. Von Koren, with his arms folded and one foot on a stone, was standing on a bank at the very edge of the water, thinking about something. Patches of red light from the fire moved together with the shadows over the ground near the dark human figures, and quivered on the mountain, on the trees, on the bridge, on the drying-shed; on the other side the steep, scooped-out bank was all lighted up and glimmering in the stream, and the rushing turbid water broke its reflection into little bits. |
| Дьякон пошел за рыбой, которую на берегу чистил и мыл Кербалай, но на полдороге остановился и посмотрел вокруг. | The deacon went for the fish which Kerbalay was cleaning and washing on the bank, but he stood still half-way and looked about him. |
| “Боже мой, как хорошо! – подумал он. – Люди, камни, огонь, сумерки, уродливое дерево – ничего больше, но как хорошо!” | “My God, how nice it is!” he thought. “People, rocks, the fire, the twilight, a monstrous tree—nothing more, and yet how fine it is!” |
| На том берегу около сушильни появились какие-то незнакомые люди. Оттого, что свет мелькал и дым от костра несло на ту сторону, нельзя было рассмотреть всех этих людей сразу, а видны были по частям то мохнатая шапка и седая борода, то синяя рубаха, то лохмотья от плеч до колен и кинжал поперек живота, то молодое смуглое лицо с черными бровями, такими густыми и резкими, как будто они были написаны углем. Человек пять из них сели в кружок на земле, а остальные пять пошли в сушильню. Один стал в дверях спиною к костру и, заложив руки назад, стал рассказывать что-то, должно быть очень интересное, потому что, когда Самойленко подложил хворосту и костер вспыхнул, брызнул искрами и ярко осветил сушильню, было видно, как из дверей глядели две физиономии, спокойные, выражавшие глубокое внимание, и как те, которые сидели в кружок, обернулись и стали прислушиваться к рассказу. Немного погодя сидевшие в кружок тихо запели что-то протяжное, мелодичное, похожее на великопостную церковную песню… Слушая их, дьякон вообразил, что будет с ним через десять лет, когда он вернется из экспедиции: он – молодой иеромонах-миссионер, автор с именем и великолепным прошлым; его посвящают в архимандриты, потом в архиереи; он служит в кафедральном соборе обедню; в золотой митре, с панагией выходит на амвон и, осеняя массу народа трикирием и дикирием, возглашает: | On the further bank some unknown persons made their appearance near the drying-shed. The flickering light and the smoke from the camp-fire puffing in that direction made it impossible to get a full view of them all at once, but glimpses were caught now of a shaggy hat and a grey beard, now of a blue shirt, now of a figure, ragged from shoulder to knee, with a dagger across the body; then a swarthy young face with black eyebrows, as thick and bold as though they had been drawn in charcoal. Five of them sat in a circle on the ground, and the other five went into the drying-shed. One was standing at the door with his back to the fire, and with his hands behind his back was telling something, which must have been very interesting, for when Samoylenko threw on twigs and the fire flared up, and scattered sparks and threw a glaring light on the shed, two calm countenances with an expression on them of deep attention could be seen, looking out of the door, while those who were sitting in a circle turned round and began listening to the speaker. Soon after, those sitting in a circle began softly singing something slow and melodious, that sounded like Lenten Church music. . . . Listening to them, the deacon imagined how it would be with him in ten years’ time, when he would come back from the expedition: he would be a young priest and monk, an author with a name and a splendid past; he would be consecrated an archimandrite, then a bishop; and he would serve mass in the cathedral; in a golden mitre he would come out into the body of the church with the ikon on his breast, and blessing the mass of the people with the triple and the double candelabra, would proclaim: |
| “Призри с небесе, боже, и веждь и посети виноград сей, его же насади десница твоя!” А дети ангельскими голосами поют в ответ: “Святый боже…” | “Look down from Heaven, O God, behold and visit this vineyard which Thy Hand has planted,” and the children with their angel voices would sing in response: “Holy God. . .” |
| – Дьякон, где же рыба? – послышался голос Самойленка. | “Deacon, where is that fish?” he heard Samoylenko’s voice. |
| Вернувшись к костру, дьякон вообразил, как в жаркий июльский день по пыльной дороге идет крестный ход; впереди мужики несут хоругви, а бабы и девки и – иконы, за ними мальчишки-певчие и дьячок с подвязанной щекой и с соломой в волосах, потом, по порядку, он, дьякон, за ним поп в скуфейке и с крестом, а сзади пылит толпа мужиков, баб, мальчишек; тут же в толпе попадья и дьяконица в платочках. Поют певчие, ревут дети, кричат перепела, заливается жаворонок… Вот остановились и покропили святой водой стадо… Пошли дальше и с коленопреклонением попросили дождя. Потом закуска, разговоры… | As he went back to the fire, the deacon imagined the Church procession going along a dusty road on a hot July day; in front the peasants carrying the banners and the women and children the ikons, then the boy choristers and the sacristan with his face tied up and a straw in his hair, then in due order himself, the deacon, and behind him the priest wearing his calotte and carrying a cross, and behind them, tramping in the dust, a crowd of peasants—men, women, and children; in the crowd his wife and the priest’s wife with kerchiefs on their heads. The choristers sing, the babies cry, the corncrakes call, the lark carols. . . . Then they make a stand and sprinkle the herd with holy water. . . . They go on again, and then kneeling pray for rain. Then lunch and talk. . . . |
| “И это тоже хорошо…” – подумал дьякон. | “And that’s nice too . . .” thought the deacon. |
| VII | VII |
| Кирилин и Ачмианов взбирались на гору по тропинке. Ачмианов отстал и остановился, а Кирилин подошел к Надежде Федоровне. | Kirilin and Atchmianov climbed up the mountain by the path. Atchmianov dropped behind and stopped, while Kirilin went up to Nadyezhda Fyodorovna. |
| – Добрый вечер! – сказал он, делая под козырек. | “Good-evening,” he said, touching his cap. |
| – Добрый вечер. | “Good-evening.” |
| – Да-с! – сказал Кирилин, глядя на небо и думая. | “Yes!” said Kirilin, looking at the sky and pondering. |
| – Что – да-с? – спросила Надежда Федоровна, помолчав немного и замечая, что Ачмианов наблюдает за ними обоими. | “Why ‘yes’?” asked Nadyezhda Fyodorovna after a brief pause, noticing that Atchmianov was watching them both. |
| – Итак, значит, – медленно выговорил офицер, – наша любовь увяла, не успев расцвесть, так сказать. Как прикажете это понять? Кокетство это с вашей стороны в своем роде или же вы считаете меня шалопаем, с которым нужно поступать как угодно? | “And so it seems,” said the officer, slowly, “that our love has withered before it has blossomed, so to speak. How do you wish me to understand it? Is it a sort of coquetry on your part, or do you look upon me as a nincompoop who can be treated as you choose.” |
| – Это была ошибка! Оставьте меня! – сказала резко Надежда Федоровна, в этот прекрасный, чудесный вечер глядя на него со страхом и спрашивая себя в недоумении: неужели в самом деле была минута, когда этот человек нравился ей и был близок? | “It was a mistake! Leave me alone!” Nadyezhda Fyodorovna said sharply, on that beautiful, marvellous evening, looking at him with terror and asking herself with bewilderment, could there really have been a moment when that man attracted her and had been near to her? |
| < < < | > > > |
| Двуязычный текст, подготовленный Akirill.com , размещенные на сайте Akirill.com 21 июня 2022 года. 2022 года. Каждую из книг (на английском или русском языках) можно забрать отдельно и повторно использовать в личных и некоммерческих целях. Они свободны от авторского права. При любом совместном использовании двух книг должно быть указано их происхождение https://www.Akirill.com | Bilingual text prepared by Akirill.com , deposited on the site Akirill.com on June 21, 2022. Each of the books (English or French) can be taken back separately and reused for personal and non-commercial purposes. They are free of copyright. Any use of the two books side by side must mention their origin https://www.Akirill.com |
Duel, by Anton Chekhov
| If you liked this page, don’t forget to like and share. Si vous avez aimé cette page, n’oublier pas d’aimer et de partager. |
| Subscribe to not miss anything Abonnez-vous pour ne rien manquer |
| Check out our latest posts |
| Découvrez nos derniers articles |
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 