1852
Russian Literature – Children Books – Russian Poetry – Ivan Turgenev – Mumu
Русская литература – Детские книги – Русская поэзия – Тургенев Иван – Муму
| Translated From The Russian By Isabel F. Hapgood | |
| В одной из отдаленных улиц Москвы, в сером доме с белыми колоннами, антресолью и покривившимся балконом, жила некогда барыня, вдова, окруженная многочисленною дворней. Сыновья ее служили в Петербурге, дочери вышли замуж; она выезжала редко и уединенно доживала последние годы своей скупой и скучающей старости. День ее, нерадостный и ненастный, давно прошел; но и вечер ее был чернее ночи. | In one of the remote streets of Moscow, in a grey house with white pillars, an entresol, and a crooked balcony, dwelt in former days a well-born lady, a widow, surrounded by numerous domestics. Her sons were in the service in Petersburg, here daughters were married; she rarely went out into society, and was living out the last years of a miserly and tedious old age in solitude. Her day, cheerless and stormy, was long since over; but her evening also was blacker than night. |
| Из числа всей ее челяди самым замечательным лицом был дворник Герасим, мужчина двенадцати вершков роста, сложенный богатырем и глухонемой от рожденья. Барыня взяла его из деревни, где он жил один, в небольшой избушке, отдельно от братьев, и считался едва ли не самым исправным тягловым мужиком. | Among the ranks of her menials, the most remarkable person was the yard-porter, Gerásim, a man six feet five inches in height, built like an epic hero, and a deaf-mute from his birth. His mistress had taken him from the village, where he lived alone, in a tiny cottage, apart from his brethren, and was considered the most punctual of the taxable serfs. |
| Одаренный необычайной силой, он работал за четверых — дело спорилось в его руках, и весело было смотреть на него, когда он либо пахал и, налегая огромными ладонями на соху, казалось, один, без помощи лошаденки, взрезывал упругую грудь земли, либо о Петров день так сокрушительно действовал косой, что хоть бы молодой березовый лесок смахивать с корней долой, либо проворно и безостановочно молотил трехаршинным цепом, и как рычаг опускались и поднимались продолговатые и твердые мышцы его плечей. | Endowed with remarkable strength, he did the worke of four persons. Matters made progress in his hands, and it was a cheerful sight to watch him when he ploughed and, applying his huge hands to the primitive plough, seemed to be carving open the elastic bosom of the earth alone, without the aid of his little nag; or about St. Peter’s Day[24] wielding the scythe so shatteringly that he might even have hewn off a young birch-wood from its roots; or threshing briskly and unremittingly with a chain seven feet in length, while the firm, oblong muscles on his shoulders rose and fell like levers. |
| Постоянное безмолвие придавало торжественную важность его неистомной работе. Славный он был мужик, и не будь его несчастье, всякая девка охотно пошла бы за него замуж… Но вот Герасима привезли в Москву, купили ему сапоги, сшили кафтан на лето, на зиму тулуп, дали ему в руки метлу и лопату и определили его дворником. | His uninterrupted muteness imparted to his indefatigable labour a grave solemnity. He was a splendid peasant, and had it not been for his infirmity, any maiden would willingly have married him…. But Gerásim was brought to Moscow, boots were bought for him, a broom and a shovel were put into his hand, and he was appointed to be the yard-porter. |
| Крепко не полюбилось ему сначала его новое житье. С детства привык он к полевым работам, к деревенскому быту. Отчужденный несчастьем своим от сообщества людей, он вырос немой и могучий, как дерево растет на плодородной земле… | At first he felt a violent dislike for his new life. From his childhood he had been accustomed to field-labour, to country life. Set apart by his infirmity from communion with his fellow-men, he had grown up dumb and mighty, as a tree grows on fruitful soil…. |
| Переселенный в город, он не понимал, что с ним такое деется,– скучал и недоумевал, как недоумевает молодой, здоровый бык, которого только что взяли с нивы, где сочная трава росла ему по брюхо, взяли, поставили на вагон железной дороги — и вот, обдавая его тучное тело то дымом с искрами, то волнистым паром, мчат его теперь, мчат со стуком и визгом, а куда мчат — бог весть! | Transported to the town, he did not understand what was happening to him;—he felt bored and puzzled, as a healthy young bull is puzzled when he has just been taken from the pasture, where the grass grew up to his belly,—when he has been taken, and placed in a railway-wagon,—and, lo, with his robust body enveloped now with smoke and sparks, again with billows of steam, he is drawn headlong onward, drawn with rumble and squeaking, and whither—God only knows! |
| Занятия Герасима по новой его должности казались ему шуткой после тяжких крестьянских работ; а полчаса все у него было готово, и он опять то останавливался посреди двора и глядел, разинув рот, на всех проходящих, как бы желая добиться от них решения загадочного своего положения, то вдруг уходил куда-нибудь в уголок и, далеко швырнув метлу и лопату, бросался на землю лицом и целые часы лежал на груди неподвижно, как пойманный зверь. | Gerásim’s occupations in his new employment seemed to him a mere farce after his onerous labours as a peasant; in half an hour he had finished everything, and he was again standing in the middle of the courtyard and staring, open-mouthed, at all the passers-by, as though desirous of obtaining from them the solution of his enigmatic situation; or he would suddenly go off to some corner and, flinging his broom or his shovel far from him, would throw himself on the ground face downward, and lie motionless on his breast for whole hours at a time, like a captured wild beast. |
| Но ко всему привыкает человек, и Герасим привык наконец к городскому житью. Дела у него было немного; вся обязанность его состояла в том, чтобы двор содержать в чистоте, два раза в день привезти бочку с водой, натаскать и наколоть дров для кухни и дома да чужих не пускать и по ночам караулить. | But man grows accustomed to everything, and Gerásim got used, ate last, to town life! He had not much to do; his entire duty consisted in keeping the courtyard clean, fetching a cask of water twice a day, hauling and chopping up wood for the kitchen and house,[25] and in not admitting strangers, and keeping watch at night. |
| И надо сказать, усердно исполнял он свою обязанность: на дворе у него никогда ни щепок не валялось, ни сору; застрянет ли в грязную пору где-нибудь с бочкой отданная под его начальство разбитая кляча-водовозка, он только двинет плечом — и не только телегу, самое лошадь спихнет с места; дрова ли примется он колоть, топор так и звенит у него, как стекло, и летят во все стороны осколки и поленья; а что насчет чужих, так после того, как он однажды ночью, поймав двух воров, стукнул их друг о дружку лбами, да так стукнул, что хоть в полицию их потом не води, все в околотке очень стали уважать его; даже днем проходившие, вовсе уже не мошенники, а просто незнакомые люди, при виде грозного дворника отмахивались и кричали на него, как будто он мог слышать их крики. | And it must be said that he discharged his duty with zeal; not a chip was ever strewn about his courtyard, nor any dirt; if in muddy weather the broken-winded nag for hauling water and the barrel entrusted to his care got stranded anywhere, all he had to do was to apply his shoulder,—and not only the cart, but the horse also, would be pried from the spot. If he undertook to chop wood, his axe would ring like glass, and splinters and billets would fly in every direction; and as for strangers—after he had, one night, caught two thieves, and had banged their heads together, and mauled them so that there was no necessity for taking them to the police-station afterward, every one in the neighbourhood began to respect him greatly, and even by day, passers-by who were not in the least rascals, but simply strangers to him, at the sight of the ominous yard-porter, would brandish their arms as though in self-defence, and shout at him as though he were able to hear their cries. |
| Со всей остальной челядью Герасим находился в отношениях не то чтобы приятельских,– ониe его побаивались,– а коротких: он считал их за своих. Они с ним объяснялись знаками, и он их понимал, в точности исполнял все приказания, но права свои тоже знал, и уже никто не смел садиться на его место в застолице. | With all the other domestics Gerásim sustained relations which were not exactly friendly,—they were afraid of him,—but gentle; he regarded them as members of the family. They expressed their meaning to him by signs, and he understood them, accurately executed all orders, but knew his own rights also, and no one dared to take his seat at table. |
| Вообще Герасим был нрава строгого и серьезного, любил во всем порядок; даже петухи при нем не смели драться, а то беда! увидит, тотчас схватит за ноги, повертит раз десять на воздухе колесом и бросит врозь. На дворе у барыни водились тоже гуси; но гусь, известно, птица важная и рассудительная; Герасим чувствовал к ним уважение, ходил за ними и кормил их; он сам смахивал на степенного гусака. | On the whole, Gerásim was of stern and serious disposition, and was fond of orderliness in all things; even the cocks did not venture to fight in his presence—but if they did, woe be to them! if he caught sight of them, he would instantly seize them by the legs, whirl them round like a wheel half a score of times in the air, and hurl them in opposite directions. There were geese also in his lady mistress’s courtyard, but a goose, as every one knows, is a serious and sensible bird; Gerásim felt respect for them, tended them, and fed them; he himself bore a resemblance to a stately gander. |
| Ему отвели над кухней каморку; он устроил ее себе сам, по своему вкусу: соорудил в ней кровать из дубовых досок на четырех чурбанах, истинно богатырскую кровать; сто пудов можно было положить на нее — не погнулась бы; под кроватью находился дюжий сундук; в уголку стоял столик такого же крепкого свойства, а возле столика — стул на трех ножках, да такой прочный и приземистый, что сам Герасим, бывало, поднимет его, уронит и ухмыльнется. | He was allotted a tiny chamber over the kitchen; he arranged it himself after his own taste, constructed a bed of oaken planks on four blocks—truly a bed fit for an epic hero; a hundred puds[26] might have been loaded upon it,—it would not have given way. Under the bed was a stout chest; in one corner stood a small table of the same sturdy quality, and beside the table a three-legged chair, and so firm and squatty that Gerásim himself would pick it up, drop it, and grin. |
| Каморка запиралась на замок, напоминавший своим видом калач, только черный; ключ от этого замка Герасим всегда носил с собой на пояске. Он не любил, чтобы к нему ходили. | This little den was fastened with a padlock which suggested a kalátch[27] in shape, only black; Gerásim always carried the key to this lock with him, in his belt. He was not fond of having people come into his room. |
| Так прошел год, по окончании которого с Герасимом случилось небольшое происшествие. | In this manner a year passed, at the end of which a small incident happened to Gerásim. |
| Старая барыня, у которой он жил в дворниках, во всем следовала древним обычаям и прислугу держала многочисленную: в доме у ней находились не только прачки, швеи, столяры, портные и портнихи,– был даже один шорник, он же считался ветеринарным врачом и лекарем для людей, был домашний лекарь для госпожи, был, наконец, один башмачник, по имени Капитон Климов, пьяница горький. | The old gentlewoman with whom he lived as yard-porter in all things followed the ancient customs, and kept a numerous train of domestics; she had in her house not only laundresses, seamstresses, carpenters, tailors, and dressmakers, but also one saddler, who set up to be a veterinary and a medical man for the servants as well (there was a house-physician for the mistress), and, in conclusion, there was a shoemaker, by the name of Kapíton Klímoff, a bitter drunkard. |
| Климов почитал себя существом обиженным и не оцененным по достоинству, человеком образованным и столичным, которому не в Москве бы жить, без дела, в каком-то захолустье, и если пил, как он сам выражался с расстановкой и стуча себя в грудь, то пил уже именно с горя. | Klímoff regarded himself as an injured being and not appreciated at his true value, a cultured man used to the ways of the capital, who ought not to live in Moscow, without occupation, in a sort of desert spot, and if he drank,—as he himself expressed it, with pauses between his words, and thumping himself on the breast,—he drank in reality from grief. |
| Вот зашла однажды о нем речь у барыни с ее главным дворецким, Гаврилой, человеком, которому, судя по одним его желтым глазкам и утиному носу, сама судьба, казалось, определила быть начальствующим лицом. Барыня сожалела об испорченной нравственности Капитона, которого накануне только что отыскали где-то на улице. | One day he was under discussion by the mistress and her head butler, Gavríla, a man who would seem, from his little yellow eyes and his duck’s-bill nose, to have been designated by Fate itself as a commanding personage. The mistress was complaining about the depraved morals of Kapíton, who had been picked up somewhere in the street only the night before. |
| — А что, Гаврила,– заговорила вдруг она,– не женить ли нам его, как ты думаешь? Может, он остепенится. | “Well, Gavríla,”—she suddenly remarked:—”shall not we marry him? What dost thou think about it? Perhaps that will steady him.” |
| — Отчего же не женить-с! Можно-с,– ответил Гаврила,– и очень даже будет хорошо-с. | “Why should n’t we marry him, ma’am? It can be done, ma’am,”—replied Gavríla;—”and it would even be a very good thing.” |
| — Да; только кто за него пойдет? | “Yes; only who would marry him?” |
| — Конечно-с. А впрочем, как вам будет угодно-с. Все же он, так сказать, на что-нибудь может быть потребен; из десятка его не выкинешь. | “Ofe course, ma’am. However, as you like, ma’am. He can always be put to some use, so to speak; you would n’t reject him out of any ten men.” |
| — Кажется, ему Татьяна нравится? | “I think he likes Tatyána?” |
| Гаврила хотел было что-то возразить, да сжал губы. | Gavríla was about to make some reply, but compressed his lips. |
| — Да!.. пусть посватает Татьяну,– решила барыня, с удовольствием понюхивая табачок,– слышишь? | “Yes!…. let him woo Tatyána,”—the mistress announced her decision, as she took a pinch of snuff with satisfaction:—”dost hear me?” |
| — Слушаю-с,– произнес Гаврила и удалился. Возвратясь в свою комнату (она находилась во флигеле и была почти вся загромождена коваными сундуками), Гаврила сперва выслал вон свою жену, а потом подсел к окну и задумался. | “I obey, ma’am,”—enunciated Gavríla, and withdrew. On returning to his chamber (it was situated in a wing, and was almost completely filled with wrought-iron coffers), Gavríla first sent away his wife, and then seated himself by the window, and became engrossed in meditation. |
| Неожиданное распоряжение барыни его, видимо, озадачило. Наконец он встал и велел кликнуть Капитона. Капитон явился… | The mistress’s sudden command had evidently dazed him. At last he rose, and ordered Kapíton to be called. Kapíton presented himself…. |
| Но прежде чем мы передадим читателям их разговор, считаем нелишним рассказать в немногих словах, кто была эта Татьяна, на которой приходилось Капитону жениться, и почему повеление барыни смутило дворецкого. | But before we repeat their conversation to the reader, we consider it not superfluous to state, in a few words, who this Tatyána was, whom Kapíton was to marry, and why his mistress’s command had disconcerted the major-domo. |
| Татьяна, состоявшая, как мы сказали выше, в должности прачки (впрочем, ей, как искусной и ученой прачке, поручалось одно тонкое белье), была женщина лет двадцати осьми, маленькая, худая, белокурая, с родинками на левой щеке. Родинки на левой щеке почитаются на Руси худой приметой — предвещанием несчастной жизни… | Tatyána, who, as we have said above, served as laundress (but, in her quality of expert and well-trained laundress, she was given only the delicate linen), was a woman of eight-and-twenty, small, thin, fair-haired, with moles on her left cheek. Moles on the left cheek are regarded as a bad sign in Russia—as the presage of an unhappy life…. |
| Татьяна не могла похвалиться своей участью. С ранней молодости ее держали в черном теле; работала она за двоих, а ласки никакой никогда не видала; одевали ее плохо, жалованье она получала самое маленькое; родни у ней все равно что не было: один какой-то старый ключник, оставленный за негодностью в деревне, доводился ей дядей да другие дядья у ней в мужиках состояли — вот и все. | Tatyána could not boast of her luck. From early youth she had been ill-treated; she had worked for two, and had never received any caresses; she was badly clothed; she received the very smallest of wages; she had practically no relatives; an old butler in the village who had been discharged for uselessness was her uncle, and her other uncles were common peasants,—that is all. |
| Когда-то оде слыла красавицей, но красота с нее очень скоро соскочила. Нрава она была весьма смирного, или, лучше сказать, запуганного, к самой себе она чувствовала полное равнодушие, других боялась смертельно; думала только о том, как бы работу к сроку кончить, никогда ни с кем не говорила и трепетала при одном имени барыни, хотя та ее почти в глаза не знала. | At one time she had been a beauty, but her beauty soon left her. She was of extremely meek, or, to put it more accurately, frightened disposition, felt the most complete indifference for herself, and was deadly afraid of other people. Her sole thought was as to how she might finish her work by the appointed time. She never talked with any one, and she trembled at the mere mention of the mistress’s name, although she hardly knew her by sight. |
| Когда Герасима привезли из деревни, она чуть не обмерла от ужаса при виде его громадной фигуры, всячески старалась не встречаться с ним, даже жмурилась, бывало, когда ей случалось пробегать мимо него, спеша из дома в прачечную — Герасим сперва не обращал на нее особенного внимания, потом стал посмеиваться, когда она ему попадалась, потом и заглядываться на нее начал, наконец и вовсе глаз с нее не спускал. | When Gerásim was brought from the country, she almost swooned with terror at the sight of his huge form, used all possible efforts to avoid meeting him, and even screwed up her eyes when she was obliged to run past him, as she scurried from the house to the laundry. At first, Gerásim paid no special attention to her, then he began to laugh when she crossed his path; then he began to gaze at her with pleasure, and at last he never took his eyes from her. |
| Полюбилась она ему; кротким ли выражением лица, робостью ли движений — бог его знает! Вот однажды пробиралась она по двору, осторожно поднимая на растопыренных пальцах накрахмаленную барынину кофту… кто-то вдругe сильно схватил ее за локоть; она обернулась и так и вскрикнула: за ней стоял Герасим. | Whether he had taken a liking to her because of her gentle expression of countenance, or of the timidity of her movements—God knows! And behold, one day, as she was making her way across the courtyard, cautiously elevating on her outspread fingers a starched wrapper belonging to her mistress … some one suddenly grasped her by the elbow; she turned round and fairly screamed aloud: behind her stood Gerásim. |
| Глупо смеясь и ласково мыча, протягивал он ей пряничного петушка, с сусальным золотом на хвосте и крыльях. Она было хотела отказаться, но он насильно впихнул его ей прямо в руку, покачал головой, пошел прочь и, обернувшись, еще раз промычал ей что-то очень дружелюбное. | Laughing stupidly, and bellowing affectionately, he was offering her a gingerbread cock with gold tinsel on its tail and wings. She tried to refuse it, but he thrust it forcibly straight into her hand, nodded his head, walked away, and, turning round, bellowed once more something of a very friendly nature to her. |
| С того дня он уж ей не давал покоя: куда, бывало, она ни пойдет, он уж тут как тут, идет ей навстречу, улыбается, мычит, махает руками, ленту вдруг вытащит из-за пазухи и всучит ей, метлой перед ней пыль расчистит. Бедная девка просто не знала, как ей быть и что делать. | From that day forth he gave her no peace; wherever she went, he immediately came to meet her, smiled, bellowed, waved his hands, suddenly drew a ribbon from his breast and thrust it into her hand, and cleaned the dust away in front of her with his broom. The poor girl simply did not know how to take it or what to do. |
| Скоро весь дом узнал о проделках немого дворника; насмешки, прибауточки, колкие словечки посыпались на Татьяну. Над Герасимом, однако, глумиться не все решались: он шуток не любил; да и ее при нем оставляли в покое. Рада не рада, а попала девка под его покровительство. | The whole household speedily found out about the pranks of the dumb yard-porter; jeers, jests, stinging remarks showered down on Tatyána. But none of them could bring himself to ridicule Gerásim; the latter was not fond of jests; and they let her alone in his presence. Willy-nilly the girl became his protégée. |
| Как все глухонемые, он очень был догадлив и очень хорошо понимал, когда над ним или над ней смеялись. Однажды за обедом кастелянша, начальница Татьяны, принялась ее, как говорится, шпынять и до того ее довела, что та, бедная, не знала куда глаза деть и чуть не плакала с досады. | Like all deaf and dumb people, he was very perspicacious, and understood perfectly well when they were laughing at him or at her. One day, at dinner, the keeper of the linen, Tatyána’s chief, undertook, as the saying is, to banter her, and carried it to such a pitch that the latter, poor creature, did not know where to look, and almost wept with vexation. |
| Герасим вдруг приподнялся, протянул свою огромную ручищу, наложил ее на голову кастелянши и с такой угрюмой свирепостью посмотрел ей в лицо, что та так и пригнулась к столу. Все умолкли. Герасим снова взялся за ложку и продолжал хлебать щи. | Gerásim suddenly rose half-way, stretched out his enormous hand, laid it on the head of the keeper of the linen, and glared into her face with such ferocity that the latter fairly bent over the table. All fell silent. Gerásim picked up his spoon again, and went on eating his cabbage-soup. |
| “Вишь, глухой черт, леший!” — пробормотали все вполголоса, а кастелянша встала да ушла в девичью. А то в другой раз, заметив, что Капитон, тот самый Капитон, о котором сейчас шла речь, как-то слишком любезно раскалякался с Татьяной, Герасим подозвал его к себе пальцем, отвел в каретный сарай да, ухватив за конец стоявшее в углу дышло, слегка, но многозначительно погрозил ему им. | “Just see that dumb devil, that forest fiend!” all muttered under their breaths, and the keeper of the linen rose and went off to the maids’ room. On another occasion, observing that Kapíton—that same Kapíton of whom we have just been speaking—was chatting in rather too friendly a manner with Tatyána, Gerásim beckoned the man to him, led him away to the carriage-house, and seizing by its end a shaft which was standing in the corner, he menaced him slightly but significantly with it. |
| С тех пор уж никто не заговаривал с Татьяной. И все это ему сходило с рук. Правда, кастелянша, как только прибежала в девичью, тотчас упала в обморок и вообще так искусно действовала, что в тот же день довела до сведения барыни грубый поступок Герасима; но причудливая старуха только рассмеялась, несколько раз, к крайнему оскорблению кастелянши, заставила ее повторить, как, дескать, он принагнул тебя своей тяжелой ручкой, и на другой день выслала Герасиму целковый. | From that time forth no one dared to address a word to Tatyána. And all this ran smoothly in his hands. No sooner had the linen-keeper, it is true, run into the maids’ hall than she fell down in a swoon, and altogether behaved in such an artful manner, that on that very same day she brought to the knowledge of the mistress Gerásim’s rude behaviour; but the capricious old lady merely laughed several times, to the extreme offence of her linen-keeper, made her repeat, “What didst thou say? Did he bend thee down with his heavy hand?” and on the following day sent a silver ruble to Gerásim. |
| Она его жаловала как верного и сильного сторожа. Герасим порядком ее побаивался,. но все-таки надеялся на ее милость и собирался уже отправиться к ней с просьбой, не позволит ли она ему жениться на Татьяне. | She favoured him as a faithful and powerful watchman. Gerásim held her in decided awe, but, nevertheless, he trusted in her graciousness, and was making ready to betake himself to her with the request that shee would permit him to marry Tatyána. |
| Он только ждал нового кафтана, обещанного ему дворецким, чтоб в приличном виде явиться перед барыней, как вдруг этой самой барыне пришла в голову мысль выдать Татьяну за Капитона. | He was only waiting for the new kaftan promised him by the major-domo, in order that he might present himself before his mistress in decent shape, when suddenly this same mistress took into her head the idea of marrying Tatyána to Kapíton. |
| Читатель теперь легко сам поймет причину смущения, овладевшего дворецким Гаврилой после разговора с госпожой. “Госпожа,– думал он, посиживая у окна,– конечно, жалует Герасима (Гавриле хорошо это было известно, и оттого он сам ему потакал), все же он существо бессловесное; | The reader will now be able readily to understand the cause of the perturbation which seized upon Gavríla, the major-domo, after his conversation with his mistress. “The mistress,”—he thought, as he sat by the window,—”of course, favours Gerásim” (this was well known to Gavríla, and therefore he also showed indulgence to him); “still, he is a dumb brute. |
| не доложить же госпоже, что вот Герасим, мол, за Татьяной ухаживает. Да и наконец оно и справедливо, какой он муж? А с другой стороны, стоит этому, прости господи, лешему узнать, что Татьяну выдают за Капитона, ведь он все в доме переломает, ей-ей. Ведь с ним не столкуешь; ведь его, черта этакого, согрешил я, грешный, никаким способом не уломаешь… право!..” | I can’t inform the mistress that Gerásim is courting Tatyána. And, after all, ‘t is just; what sort of a husband is he? And, on the other hand, Lord forgive! for just as soon as that forest fiend finds out that Tatyána is to be married to Kapíton, he ‘ll smash everything in the house, by Heaven he will! For you can’t reason with him—you can’t prevail upon him, the devil that he is, in any way whatsoever—sinful man that I am to have said so wicked a thing …. that ‘s so!”…. |
| Появление Капитона прервало нить Гаврилиных размышлений. Легкомысленный башмачник вошел, закинул руки назад и, развязно прислонясь к выдающемуся углу стены подле двери, поставил правую ножку крестообразно перед левой и встряхнул головой. “Вот, мол, я. Чего вам потребно?” | The appearance of Kapíton broke the thread of Gavríla’s meditations. The giddy-pated shoemaker entered, threw his hands behind him, and, leaning up against a projecting corner of the wall near the door, in a free-and-easy way he stuck his right leg crosswise in front of the left and shook his head, as much as to say: “Here I am. What ‘s your will?” |
| Гаврила посмотрел на Капитона и застучал пальцами по косяку окна. Капитон только прищурил немного свои оловянные глазки, но не опустил их, даже усмехнулся слегка и провел рукой по своим белесоватым волосам, которые так и ерошились во все стороны. Ну да, я, мол, я. Чего глядишь? | Gavríla looked at Kapíton and began to drum on the jamb of the window with his fingers. Kapíton merely narrowed his leaden eyes a bit, but did not lower them, even smiled slightly and passed his hand over his whitish hair, which stood out in disarray in all directions, as much as to say: “Well, yes, ‘t is I. What are you staring for?” |
| — Хорош, — проговорил Гаврила и помолчал. — Хорош, нечего сказать! | “Good,”—said Gavríla, and paused for a space. |
| “Thou ‘rt a nice one,”—remarked Gavríla, and paused awhile.—”A nice person, there ‘s no denying that!” | |
| Капитон только плечиками передернул. “А ты небось лучше?” — подумал он про себя. | Kapíton merely shrugged his shoulders. “And art thou any better, pray?” he said to himself. |
| — Ну, посмотри на себя, ну, посмотри,– продолжал с укоризной Гаврила,– ну, на кого ты похож? | “Come, now, just look at thyself; come, look,”—went on Gavríla reprovingly;—”Well, art not thou ashamed of thyself?” |
| Капитон окинул спокойным взором свой истасканный и оборванный сюртук, свои заплатанные панталоны, с особенным вниманием осмотрел он свои дырявые сапоги, особенно тот, о носок которого так щеголевато опиралась его правая ножка, и снова уставился на дворецкого. | Kapíton surveyed with a calm glance his threadbare and tattered coat and his patched trousers, scanned with particular attention his shoes perforated with holes, especially the one on whose toe his right foot rested in so dandified a manner, and again fixed his eyes on the major-domo. |
| — А что-с? | “What of it, sir?” |
| — Что-с?– повторил Гаврила.– Что-с? Еще ты говоришь: что-с? На черта ты похож, согрешил я, грешный, вот на кого ты похож. | “What of it, sir?”—repeated Gavríla.—”What of it, sir? And thou sayest: ‘What of it, sir?’ to boot! Thou lookest like the devil,—Lord forgive me, sinful man that I am,—that ‘s what thou lookest like.” |
| Капитон проворно замигал глазками. | Kapíton winked his little eyes briskly. |
| “Ругайтесь, мол, ругайтесь, Гаврила Андреич”,– подумал он опять про себя. | “Curse away, curse away, Gavríla Andréitch,” he thought to himself. |
| — Ведь вот ты опять пьян был,– начал Гаврила.– Ведь опять? А? ну, отвечай же. | “Thou hast been drunk again, apparently,”—began Gavríla;—”drunk again, surely? Hey? Come, answer.” |
| — По слабости здоровья спиртным напиткам подвергался действительно,– возразил Капитон. | “Owing to the feebleness of my health, I have succumbed to spirituous beverages, in fact,”—returned Kapíton. |
| — По слабости здоровья!.. Мало тебя наказывают — вот что; а в Питере еще был в ученье… Многому ты выучился в ученье. Только хлеб даром ешь. | “Owing to feebleness of health?…. Thou art not whipped enough, that ‘s what; and thou hast served thine apprenticeship in Peter[28] to boot…. Much thou didst learn in thine apprenticeship! Thou dost nothing but eat the bread of idleness.” |
| — В этом случае, Гаврила Андреич, один мне судья: сам господь боги больше никого. Тот один знает, каков я человек на сем свете суть и точно ли даром хлеб ем. | “In that case, Gavríla Andréitch, I have but one judge,—the Lord God Himself, and no one else. He alone knows what sort of a man I am in this world, and whether I really do eat the bread of idleness. |
| А что касается в соображении до пьянства-то и в этом случае виноват не я, а более один товарищ; сам же меня он сманул, да и сполитиковал, ушел то есть, а я… | And as for thy reflections concerning drunkenness,—in that case also I am not to blame, but rather one of my comrades; for he led me astray, and after he had accomplished his crafty purpose, he went away; that is to say, I ….” |
| — А ты остался, гусь, на улице. Ах ты, забубенный человек! Ну, да дело не в том,– продолжал дворецкий,– а вот что. Барыне…– тут он помолчал, — барыне угодно, чтоб ты женился. Слышишь? Они полагают, что ты остепенишься женившись. Понимаешь? | “And thou didst remain behind, thou goose, in the street. Akh, thou dissolute man! Well, but that ‘s not the point,”—went on the major-domo,—”but this. The mistress ….” here he paused for a moment,—”it is the mistress’s pleasure that thou shouldst marry. Hearest thou? She thinks that thou wilt grow steady when thou art married. Dost understand?” |
| — Как не понимать-с. | “How can I help understanding, sir?” |
| — Ну, да. По-моему, лучше бы тебя хорошенько в руки взять. Ну, да это уж ихe дело. Что ж? ты согласен? Капитон осклабился. | “Well, yes. In my opinion, ‘t would be better to take thee firmly in hand. Well, but that ‘s her affair. How now? Dost thou consent?” Kapíton displayed his teeth in a grin. |
| — Женитьба дело хорошее для человека, Гаврила Андреич; и я, с своей стороны, с очень моим приятным удовольствием. | “Marriage is a good thing for a man, Gavríla Andréitch; and I, on my part, agree with very great pleasure.” |
| — Ну, да,– возразил Гаврила и подумал про себя: “Нечего сказать, аккуратно говорит человек”.– Только вот что,– продолжал он вслух,– невесту-то тебе приискали неладную. | “Well, yes,”—returned Gavríla, and thought to himself:—”there ‘s no denying it, the man talks with exactness.”—”Only, see here,”—he went on, aloud:—”an inconvenient bride has been picked out for thee.” |
| — А какую, позвольте полюбопытствовать?.. | “Who is she, permit me to inquire?”… |
| — Татьяну. | “Tatyána.” |
| — Татьяну? | “Tatyána?” |
| И Капитон вытаращил глаза и отделился от стены. | And Kapíton’s eyes fairly popped out of his head, and he started away from the wall. |
| — Ну, чего ж ты всполохнулся?.. Разве она тебе не по нраву? | “Well, what art thou scared at?… Is n’t she to thy taste?” |
| — Какое не по нраву, Гаврила Андреич! девка она ничего, работница, смирная девка… Да ведь вы сами знаете, Гаврила Андрепч, ведь тот-то, леший, кикимора-то степная, ведь он за ней… | “To my taste, forsooth, Gavríla Andréitch! The girl herself is all right; she ‘s a good worker, a meek lass…. But you know yourself, Gavríla Andréitch, that that forest fiend, that spectre of the steppes, is courting her, you know ….” |
| — Знаю, брат, все знаю,– с досадой прервал его дворецкий,– да ведь… | “I know, brother, I know all,”—the major-domo interrupted him, with vexation:—”but, seest thou ….” |
| — Да помилуйте, Гаврила Андреич! ведь он меня убьет, ей-богу убьет, как муху какую-нибудь прихлопнет; ведь у него рука, ведь вы извольте сами посмотреть, что у него за рука; ведь у него просто Минина и Пожарского рука. | “But, good gracious, Gavríla Andréitch! why, he ‘ll murder me; by Heaven, he ‘ll murder me, he ‘ll mash me like a fly! Why, he has a hand—just look for yourself what a hand he has; why, he simply has the hand of Mínin and Pozhársky. |
| Ведь он, глухой, бьет и не слышит, как бьет! Словно во сне кулачищами-то махает. И унять его нет никакой возможности; почему? потому, вы сами знаете, Гаврила Андреич, он глух и вдобавку глуп, как пятка. | [29] For he ‘s deaf, he ‘ll kill me, and not hear that he is killing! He flourishes his huge fists exactly as though he were asleep. And there ‘s no possibility of stopping him. Why? Because, you know yourself, Gavríla Andréitch, he ‘s deaf, and stupid as an owl into the bargain. |
| Ведь это какой-то зверь, идол, Гаврила Андреич,– хуже идола… осина какая-то: за что же я теперь от него страдать должен? Конечно, мне уж теперь все нипочем: обдержался, обтерпелся человек, обмаслился, как коломенский горшок,– все же я, однако, человек, а не какой-нибудь, в самом деле, ничтожный горшок. | Why, he ‘s a sort of wild beast, a heathen idol, Gavríla Andréitch,—worse than an idol … he ‘s a sort of aspen-block; why should I now suffer from him? Of course nothing matters to me now; I have endured, I have practised patience, I have smeared myself with oil like a glazed Kolómna jug,—all the same, I ‘m a man, and not some sort of insignificant jug, as a matter of fact.” |
| — Знаю, знаю, не расписывай… | “I know, I know; don’t give a description….” |
| — Господи боже мой!– с жаром продолжал башмачник,– когда же конец? когда, господи! Горемыка я, горемыка неисходная! Судьба-то, судьба-то моя, подумаешь! В младых летах был я бит через немца хозяина, в лучший сустав жизни моей бит от своего же брата, наконец в зрелые годы вот до чего дослужился… | “O Lord, my God!”—went on the shoemaker, hotly:—”when will the end come? When, O Lord! I ‘m a miserable wretch, a hopeless wretch. ‘T is fate, my fate, when you come to think of it! In my younger years I was thrashed by a German master; in the best period of my life I was beaten by my own brother; and at last, in my riper years, to what have I come?…” |
| — Эх, ты, мочальная душа,– проговорил Гаврила. Чего распространяешься, право! | “Ekh, limp linden-bast soul!”—said Gavríla.—”Why dost thou dilate on the matter, really, now?” |
| — Как чего, Гаврила Андреич! Не побоев я боюсь, Гаврила Андреич. Накажи меня господин в стенах да подай мне при людях приветствие, и все я в числе человеков, а тут ведь от кого приходится… | “What do you mean by ‘why,’ Gavríla Andréitch? I ‘m not afraid of blows, Gavríla Andréitch. Let the master thrash me within doors, but give me a greeting before folks, and still I ‘m numbered among men; but in this case, from whom must I ….” |
| — Ну, пошел вон,– нетерпеливо перебил его Гаврила. Капитон отвернулся и поплелся вон. | “Come, now, begone!”—Gavríla interrupted him, impatiently. Kapíton turned and took himself off. |
| — А положим, его бы не было,– крикнул ему вслед дворецкий,– ты-то сам согласен? | “And supposing there were no question of him,”—shouted the major-domo after him;—”dost thou consent?” |
| — Изъявляю,– возразил Капитон и удалился. Красноречие не покидало его даже в крайних случаях. Дворецкий несколько раз прошелся по комнате. | “I announce my assent,”—replied Kapíton, and lurched out of the room. His eloquence did not abandon him even in extremities. The major-domo paced the length of the room several times. |
| — Ну, позовите теперь Татьяну,– промолвил он наконец. Через несколько мгновений Татьяна вошла чуть слышно и остановилась у порога. | “Well, now summon Tatyána,”—he said at last. In a few moments Tatyána entered almost inaudibly, and halted on the threshold. |
| — Что прикажете, Гаврила Андреич?– проговорила она тихим голосом. | “What is your command, Gavríla Andréitch?”—she said in a quiet voice. |
| Дворецкий пристально посмотрел на нее. | The major-domo gazed fixedly at her. |
| — Ну,– промолвил он,– Танюша, хочешь замуж идти? Барыня тебе жениха сыскала. | “Come,”—said he,—”Tániusha, wouldst thou like to marry? The mistress has hunted up a bridegroom for thee.” |
| — Слушаю, Гаврила Андреич. А кого они мне в женихи назначают?– прибавила она с нерешительностью. | “I obey, Gavríla Andréitch. But who has been appointed as my bridegroom?”—she added with hesitation. |
| — Капитона, башмачника. Akirill.com | “Kapíton, the shoemaker.” |
| — Слушаю-с. | “I obey, sir.” |
| — Он легкомысленный человек, это точно. Но госпожа в этом случае на тебя надеется. | “He is a reckless man—that ‘s a fact. But the mistress pins her hopes on thee in that respect.” |
| — Слушаю-с. | “I obey, sir.” |
| — Одна беда… ведь этот глухарь-то, Гараська, он ведь за тобой ухаживает. И чем ты этого медведя к себе приворожила? А ведь он убьет тебя, пожалуй, медведь этакой… | “It ‘s a pity about one thing:…. there ‘s that deaf man, Garáska, who ‘s paying court to thee. And how hast thou bewitched that bear? I do believe he ‘ll kill thee, the bear that he is….” |
| — Убьет, Гаврила Андреич, беспременно убьет. | “He will, Gavríla Andréitch, he ‘ll infallibly kill me.” |
| — Убьет… Ну, это мы увидим. Как этоe ты говоришь: убьет! Разве он имеет право тебя убивать, посуди сама. | “He will…. Well, we ‘ll see about that. What makes thee say, ‘He ‘ll kill me’? Has he the right to kill thee, pray? Judge for thyself.” |
| — А не знаю, Гаврила Андреич, имеет ли, нет ли. | “Why, I don’t know, Gavríla Andréitch, whether he has a right or not.” |
| — Экая! ведь ты ему этак ничего не обещала.. | “What a girl! I suppose thou hast not made him any promise….” |
| — Чего изволите-с? | “What do you mean, sir?” |
| Дворецкий помолчал и подумал: | The major-domo paused for a while, and thought: |
| “Безответная ты душа!” — Ну, хорошо,– прибавил он,– мы еще поговорим с тобой, а теперь ступай, Танюша; я вижу, ты точно смиренница. | “Thou art a meek soul!”—”Well, very good,”—he added; “we will have another talk about it, and now, go thy way, Tatyána; I see that thou really art an obedient girl.” |
| Татьяна повернулась, оперлась легонько о притолоку и ушла. | Tatyána turned, leaned lightly against the door-jamb, and left the room. |
| “А может быть, барыня-то завтра и забудет об этой свадьбе,– подумал дворецкий,– я-то из чего растревожился? Озорника-то мы этого скрутим; коли что — в полицию знать дадим…” — Устинья Федоровна!– крикнул он громким голосом своей жене,– поставьте-ка самоварчик, моя почтенная… | “But perhaps the mistress will have forgotten about this wedding by to-morrow,”—meditated the major-domo. “Why have I been alarmed? We ‘ll pinion that insolent fellow if he makes any trouble—we ‘ll send word to the police…. Ustínya Feódorovna!”—he shouted in a loud voice to his wife, “prepare the samovár, my good woman….” |
| Татьяна почти весь тот день не выходила из прачечной. Сперва она всплакнула, потом утерла слезы и принялась по-прежнему за работу. Капитон до самой поздней ночи просидел в заведении с каким-то приятелем мрачного вида и подробно ему рассказал, как он в Питере проживал у одного барина, который всем бы взял, да за порядками был наблюдателен и притом одной ошибкой маленечко произволялся: хмелем гораздо забирал, а что до женского пола, просто во все качества доходил… | All that day, Tatyána hardly quitted the laundry. At first she wept, then she wiped away her tears, and set to work as of yore. Kapíton sat until the dead of night in a drinking establishment with a friend of gloomy aspect, and narrated to him in detail how he had lived in Peter with a certain gentleman who had everything that heart could desire, and was a great stickler for order, and withal permitted himself one little delinquency: he was wont to get awfully fuddled, and as for the feminine sex, he simply had all the qualities to attract… |
| Мрачный товарищ только поддакивал; но когда Капитон объявил наконец, что он, по одному случаю, должен завтра же руку на себя наложить, мрачный товарищ заметил, что пора спать. И они разошлись грубо и молча. | His gloomy comrade merely expressed assent; but when Kapíton announced, at last, that, owing to certain circumstances, he must lay violent hands upon himself on the morrow, the gloomy comrade remarked that it was time to go to bed. And they parted churlishly, and in silence. Akirill.com |
| Между тем ожидания дворецкого не сбылись. Барыню так заняла мысль о Капитоновой свадьбе, что она даже ночью только об этом разговаривала с одной из своих компаньонок, которая держалась у ней в доме единственно на случай бессонницы и, как ночной извозчик, спала днем. | In the meantime, the major-domo’s expectations were not realised. The idea of Kapíton’s wedding had so captivated the mistress, that even during the night she had talked of nothing else with one of her companions, whom she kept in the house solely in case of sleeplessness, and who, like night cabmen, slept by day. |
| Когда Гаврила вошел к ней после чаю с докладом, первым ее вопросом было: а что наша свадьба, идет? Он, разумеется, отвечал, что идет как нельзя лучше и что Капитон сегодня же к ней явится с поклоном. Барыне что-то нездоровилось; она недолго занималась делами. | When Gavríla entered her room after tea with his report, her first question was: “And how about our wedding?” He replied, of course, that it was progressing famously, and that Kapíton would present himself to her that same day to thank her. The mistress was slightly indisposed; she did not occupy herself long with business. |
| Дворецкий возвратился к себе в комнату и созвал совет. Дело точно требовало особенного обсуждения. Татьяна не прекословила, конечно; но Капитон объявлял во всеуслышание, что у него одна голова, а не две и не три… | The major-domo returned to his own room and called a council. The matter really did require particular consideration. Tatyána did not make any objection, of course; but Kapíton declared, in the hearing of all, that he had but one head, and not two or three heads…. |
| Герасим сурово и быстро на всех поглядывал, не отходил от девичьего крыльца и, казалось, догадывался, что затевается что-то для него недоброе. | Gerásim gazed surlily and swiftly at everybody, never left the maids’ porch, and, apparently, divined that something unpleasant for him was brewing. |
| Собравшиеся (в числе их присутствовал старый буфетчик, по прозвищу дядя Хвост, к которому все с почтеньем обращались за советом, хотя только и слышали от него, что: вот оно как, да: да, да, да) начали с того, что, на всякий случай для безопасности, заперли Капитон а в чуланчик с водоочистительной машиной и принялись думать крепкую думу. | The assembled company (among them was present the old butler, nicknamed Uncle Tail, to whom all respectfully turned for advice, although all they heard from him was “Yes! yes! yes! yes!”) began, by way of precaution, for safety, by locking Kapíton up in the lumber-room with the filtering-machine and set to thinking hard. |
| Конечно, легко было прибегнуть к силе; но боже сохрани! выйдет шум, барыня обеспокоится — беда! Как быть? Думали, думали и выдумали наконец. Неоднократно было замечено, что Герасим терпеть не мог пьяниц… | Of course, it was easy to resort to force; but God forbid! there would be a row, the mistress would get uneasy—and a calamity would ensue! What was to be done? They thought and thought, and eventually they hit upon something. |
| Сидя за воротами, он всякий раз, бывало, с негодованием отворачивался, когда мимо его неверными шагами и с козырьком фуражки на ухе проходил какой-нибудь нагрузившийся человек. Решили научить Татьяну, чтобы она притворилась хмельной и прошла бы, пошатываясь и покачиваясь, мимо Герасима. | It had been repeatedly noticed that Gerásim could not abide intoxicated persons…. As he sat at the gate, he turned away angrily whenever any man with a load of drink aboard passed him with unsteady steps, and the visor of his cap over his ear. They decided to instruct Tatyána to pretend to be intoxicated, and to walk past Gerásim reeling and staggering. |
| Бедная девка долго не соглашалась, но ее уговорили; притом она сама видела, что иначе она не отделается от своего обожателя. Она пошла. Капитона выпустили из чуланчика: дело все-таки до него касалось. Герасим сидел на тумбочке у ворот и тыкал лопатой в землю… Из-за всех углов, из-под штор за окнами глядели на него… | The poor girl would not consent for a long time, but they prevailed upon her; moreover, she herself saw that otherwise she would not be able to get rid of her adorer. She did it. Kapíton was released from the lumber-room; the affair concerned him, anyhow. Gerásim was sitting on the guard-stone at the gate and jabbing the ground with his shovel…. There were people staring at him from round all the corners, from behind the window-shades…. |
| Хитрость удалась как нельзя лучше. Увидев Татьяну, он сперва, по обыкновению, с ласковым мычаньем закивал головой; потом вгляделся, уронил лопату, вскочил, подошел к ней, придвинул свое лицо к самому ее лицу… Она от страха еще более зашаталась и закрыла глаза… | The ruse was completely successful. When first he caught sight of Tatyána, he nodded his head with an affectionate bellow; then he took a closer look, dropped his shovel, sprang to his feet, stepped up to her, put his face close down to her face… She reeled worse than ever with terror, and closed her eyes…. |
| Он схватил ее за руку, помчал через весь двор и, войдя с нею в комнату, где заседал совет, толкнул ее прямо к Капитону. Татьяна так и обмерла… Герасим постоял, поглядел на нее, махнул рукой, усмехнулся и пошел, тяжело ступая, в свою каморку… | He seized her by the arm, dashed the whole length of the courtyard, and entering the room where the council was in session with her, he thrust her straight at Kapíton. Tatyána was fairly swooning…. Gerásim stood there, glared ate her, waved his hand, laughed, and departed, clumping heavily to his little den…. |
| Целые сутки не выходил он оттуда. Форейтор Антипка сказывал потом, что он сквозь щелку видел, как Герасим, сидя на кровати, приложив к щеке руку, тихо, мерно и только изредка мыча, пел, то есть покачивался, закрывал глаза и встряхивал головой, как ямщики или бурлаки, когда они затягивают свои заунывные песни. | For four-and-twenty hours he did not emerge thence. Antípka, the postilion, related afterward how, peeping through a crack, he had beheld Gerásim seated on his bed, with his head resting on his hand, quietly, peaceably, and only bellowing from time to time; then he would rock himself to and fro, cover his eyes, and shake his head, as postilions or stevedores do when they strike up their melancholy chanteys. |
| Антипке стало жутко, и он отошел от щели. Когда же на другой день Герасим вышел из каморки, в нем особенной перемены нельзя было заметить. Он только стал как будто поугрюмее, а на Татьяну и на Капитона не обращал ни малейшего внимания. В тот же вечер они оба с гусями под мышкой отправились к барыне и через неделю женились. | Antípka was frightened, and he retreated from the crack. But when, on the following day, Gerásim emerged from his den, no particular change was noticeable in him. He merely seemed to have become more surly, and paid not the slightest attention to Tatyána and Kapíton. On that same evening, both of them, with geese under their arms, wended their way to the mistress, and a week later they were married. |
| В самый день свадьбы Герасим не изменил своего поведения ни в чем; только с реки он приехал без воды: он как-то на дороге разбил бочку; а на ночь, в конюшне он так усердно чистил и тер свою лошадь, что та шаталась как былинка на ветру и переваливалась с ноги на ногу под его железными кулаками. | On the wedding-day itself, Gerásim did not alter his demeanour in the slightest degree; only, he returned from the river without water: somehow, he had smashed the cask on the road; and at night, in the stable, he so zealously curried his horse that the animal reeled like a blade of grass in a gale, and shifted from foot to foot under his iron fists. |
| Все это происходило весною. Прошел еще год, в течение которого Капитон окончательно спился с кругу и, как человек решительно никуда не годный, был отправлен с обозом в дальнюю деревню, вместе с своею женой. | All this took place in the spring. Another year passed, in the course of which Kapíton finally became a thorough-going drunkard, and as a man utterly unfit for anything, was despatched with the train of freight-sledges to a distant village, together with his wife. |
| В день отъезда он сперва очень храбрился и уверял, что, куда его ни пошли, хоть туда, где бабы рубахи моют да вальки на небо кладут, он все не пропадет; но потом упал духом, стал жаловаться, что его везут к необразованным людям, и так ослабел наконец, что даже собственную шапку на себя надеть не мог; какая-то сострадательная душа надвинула ее ему на лоб, поправила козырек и сверху ее прихлопнула. | On the day of departure he made a great show of courage at first, and declared that, no matter where they might send him, even to the place where the peasant-wives wash shirts and put their clothes-beaters in the sky, he would not come to grief; but afterward he became low-spirited, began to complain that he was being taken to uncivilised people, and finally weakened to such a degree that he was unable even to put his own cap on his head. Some compassionate soul pulled it down on his brow, adjusted the visor, and banged it down on top. |
| Когда же все было готово и мужики уже держали вожжи в руках и ждали только слова: “С богом!”, Герасим вышел из своей каморки, приблизился к Татьяне и подарил ей на память красный бумажный платок, купленный им для нее же с год тому назад. Akirill.com | And when all was ready, and the peasants were already holding the reins in their hands, and only waiting for the word: “With God’s blessing!” Gerásim emerged from his tiny chamber, approached Tatyána, and presented her with a souvenir consisting of a red cotton kerchief, which he had bought expressly for her a year before. |
| Татьяна, с великим равнодушием переносившая до того мгновения все превратности своей жизни, тут, однако, не вытерпела, прослезилась и, садясь в телегу, по-христиански три раза поцеловалась с Герасимом. | Tatyána, who up to that moment had borne all the vicissitudes of her life with great equanimity, could hold out no longer, and then and there burst into tears, and, as she took her seat in the cart, exchanged three kisses with Gerásim, in Christian fashion. |
| Он хотел проводить ееe до заставы и пошел сперва рядом с ее телегой, но вдруг остановился на Крымском Броду, махнул рукой и отправился вдоль реки. | [30] He wanted to escort her to the town barrier, and at first walked alongside her cart, but suddenly halted at the Crimean Ford, waved his hand and directed his steps along the river. |
| Дело было к вечеру. Он шел тихо и глядел на воду. Вдруг ему показалось, что что-то барахтается в тине у самого берега. Он нагнулся и увидел небольшого щенка, белого с черными пятнами, который, несмотря на все свои старания, никак не мог вылезть из воды, бился, скользил и дрожал всем своим мокреньким и худеньким телом. | This happened toward evening. He walked quietly, and stared at the water. Suddenly it seemed to him as though something were floundering in the ooze close to the bank. He bent down, and beheld a small puppy, white with black spots, which, despite all its endeavours, utterly unable to crawl out of the water, was struggling, slipping, and quivering all over its wet, gaunt little body. |
| Герасим поглядел на несчастную собачонку, подхватил ее одной рукой, сунул ее к себе в пазуху и пустился большими шагами домой. Он вошел в свою каморку, уложил спасенного щенка на кровати, прикрыл его своим тяжелым армяком, сбегал сперва в конюшню за соломой, потом в кухню за чашечкой молока. | Gerásim gazed at the unfortunate puppy, picked it up with one hand, thrust it into his breast, and set out with great strides homeward. He entered his little den, laid the rescued puppy on his bed, covered it with his heavy coat, ran first to the stable for straw, then to the kitchen for a cup of milk. |
| Осторожно откинув армяк и разостлав солому, поставил он молоко на кровать. Бедной собачонке было всего недели три, глаза у ней прорезались недавно; один глаз даже казался немножко больше другого; она еще не умела пить из чашки и только дрожала и щурилась. | Cautiously throwing back the coat and spreading out the straw, he placed the milk on the bed. The poor little dog was only three weeks old; it had only recently got its eyes open, and one eye even appeared to be a little larger than the other; it did not yet know how to drink out of a cup, and merely trembled and blinked. |
| Герасим взял ее легонько двумя пальцами за голову и принагнул ее мордочку к молоку. Собачка вдруг начала пить с жадностью, фыркая, трясясь и захлебываясь. Герасим глядел, глядел да как засмеется вдруг… Всю ночь он возился с ней, укладывал ее, обтирал и заснул наконец сам возле нее каким-то радостным и тихим сном. | Gerásim grasped it lightly with two fingers by the head, and bent its muzzle down to the milk. The dog suddenly began to drink greedily, snorting, shaking itself and lapping. Gerásim gazed and gazed, and then suddenly began to laugh…. All night he fussed over it, put it to bed, wiped it off, and at last fell asleep himself beside it in a joyous, tranquil slumber. |
| Ни одна мать так не ухаживает за своим ребенком, как ухаживал Герасим за своей питомицей. (Собака оказалась сучкой.) Первое время она была очень слаба, тщедушна и собой некрасива, но понемногу справилась и выравнялась, а месяцев через восемь, благодаря неусыпным попечениям своего спасителя, превратилась в очень ладную собачку испанской породы, с длинными ушами, пушистым хвостом в виде трубы и большими выразительными глазами. | No mother tends her infant as Gerásim tended his nursling. (The dog proved to be a bitch.) In the beginning she was very weak, puny, and ill-favoured, but little by little she improved in health and looks, and at the end of eight months, thanks to the indefatigable care of her rescuer, she had turned into a very fair sort of a dog of Spanish breed, with long ears, a feathery tail in the form of a trumpet, and large, expressive eyes. |
| Она страстно привязалась к Герасиму и не отставала от него ни на шаг, все ходила за ним, повиливая хвостиком. Он и кличку ей дал — немые знают, что мычанье их обращает на себя внимание других,– он назвал ее Муму. Все люди в доме ее полюбили и тоже кликали Мумуней. Она была чрезвычайно умна, ко всем ласкалась, но любила одного Герасима. | She attached herself passionately to Gerásim, never left him by a pace, and was always following him, wagging her tail. And he had given her a name, too,—the dumb know that their bellowing attracts other people’s attention to them:—he called her Mumú. All the people in the house took a liking to her, and also called her dear little Mumú. She was extremely intelligent, fawned upon every one, but loved Gerásim alone. |
| Герасим сам ее любил без памяти… и ему было неприятно, когда другие ее гладили: боялся он, что ли, за нее, ревновал ли он к ней — бог весть! Она его будила по утрам, дергая его за полу, приводила к нему за повод старую водовозку, с которой жила в большой дружбе, с важностью на лице отправлялась вместе с ним на реку, караулила его метлы и лопаты, никого не подпускала к его каморке. | Gerásim himself loved her madly …. and it was disagreeable to him when others stroked her: whether he was afraid for her, or jealous of her—God knows! She waked him up in the morning by tugging at his coat-tails; she led to him by the reins the old water-horse, with whom she dwelt in great amity; with importance depicted on her face, she went with him to the river; she stood guard over the brooms and shovels, and allowed no one to enter his room. |
| Он нарочно для нее прорезал отверстие в своей двери, и она как будто чувствовала, что только в Герасимовой каморке она была полная хозяйка, и потому, войдя в нее, тотчас с довольным видом вскакивала на кровать. | He cut out an aperture in his door expressly for her, and she seemed to feel that only in Gerásim’s little den was she the full mistress, and therefore, on entering it, with a look of satisfaction, she immediately leaped upon the bed. |
| Ночью она не спала вовсе, но не лаяла без разбору, как иная глупая дворняжка, которая, сидя на задних лапах и подняв морду и зажмурив глаза, лает просто от скуки, так, на звезды, и обыкновенно три раза сряду — нет! тонкий голосок Муму никогда не раздавался даром: либо чужой близко подходил к забору, либо где-нибудь поднимался подозрительный шум или шорох… | At night she did not sleep at all, but she did not bark without discernment, like a stupid watch-dog, which, sitting on its haunches and elevating its muzzle, and shutting its eyes, barks simply out of tedium, at the stars, and usually three times in succession; no! Mumú’s shrill voice never resounded without cause! Either a stranger was approaching too close to the fence, or some suspicious noise or rustling had arisen somewhere….. |
| Словом, она сторожила отлично. Правда, был еще, кроме ее, на дворе старый пес желтого цвета, с бурыми крапинами, по имени Волчок, но того никогда, даже ночью, не спускали с цепи, да и он сам, по дряхлости своей, вовсе не требовал свободы — лежал себе, свернувшись, в своей конуре и лишь изредка издавал сиплый, почти беззвучный лай, который тотчас же прекращал, как бы сам чувствуя всю его бесполезность. | In a word, she kept capital watch. Truth to tell, there was, in addition to her, an old dog in the courtyard, yellow in hue speckled with dark brown, Peg-top by name (Voltchók); but that dog was never unchained, even by night, and he himself, owing to his decrepitude, did not demand freedom, but lay there, curled up in his kennel, and only now and then emitted a hoarse, almost soundless bark, which he immediately broke off short, as though himself conscious of its utter futility. |
| В господский дом Муму не ходила и, когда Герасим носил в комнаты дрова, всегда оставалась назади и нетерпеливо его выжидала у крыльца, навострив уши и поворачивая голову то направо, то вдруг налево, при малейшем стуке за дверями… | Mumú did not enter the manor-house, and when Gerásim carried wood to the rooms she always remained behind and impatiently awaited him, with ears pricked up, and her head turning now to the right, then suddenly to the left, at the slightest noise indoors…. |
| Так прошел еще год. Герасим продолжал свои дворнические занятия и очень был доволен своей судьбой, как вдруг произошло одно неожиданное обстоятельство… а именно: в один прекрасный летний день барыня с своими приживалками расхаживала по гостиной. | In this manner still another year passed. Gerásim continued to discharge his avocations as yard-porter and was very well satisfied with his lot, when suddenly an unexpected incident occurred…. Namely, one fine summer day the mistress, with her hangers-on, was walking about the drawing-room. |
| Она была в духе, смеялась и шутила; приживалки смеялись и шутили тоже, но особенной радости они не чувствовали: в доме не очень-то любили, когда на барыню находил веселый час, потому что, во-первых, она тогда требовала от всех немедленного и полного сочувствия и сердилась, если у кого-нибудь лицо не сияло удовольствием, а во-вторых, эти вспышки у ней продолжались недолго и обыкновенно заменялись мрачным и кислым расположением духа. | She was in good spirits, and was laughing and jesting; the hangers-on were laughing and jesting also, but felt no particular mirth; the people of the household were not very fond of seeing the mistress in merry mood, because, in the first place, at such times she demanded instantaneous and complete sympathy from every one, and flew into a rage if there was a face which did not beam with satisfaction; and, in the second place, these fits did not last very long, and were generally succeeded by a gloomy and cross-grained frame of mind. |
| В тот день она как-то счастливо встала; на картах ей вышло четыре валета: исполнение желаний (она всегда гадала по утрам),– и чай ей показался особенно вкусным, за что горничная получила на словах похвалу и деньгами гривенник. | On that day, she seemed to have got up happily; at cards, she held four knaves: the fulfilment of desire (she always told fortunes with the cards in the morning),—and her tea struck her as particularly delicious, in consequence whereof the maid received praise in words and ten kopéks in money. |
| С сладкой улыбкой на сморщенных губах гуляла барыня по гостиной и подошла к окну. Перед окном был разбит палисадник, и на самой средней клумбе, под розовым кусточком, лежала Муму и тщательно грызла кость. Барыня увидала ее. | With a sweet smile on her wrinkled lips, the lady of the house strolled about her drawing-room and approached the window. A flower-garden was laid out in front of the window, and in the very middle of the border, under a rose-bush, lay Mumú assiduously gnawing a bone. The mistress caught sight of her. |
| — Боже мой!– воскликнула она вдруг,– что это за собака? | “My God!”—she suddenly exclaimed;—”what dog is that?” Akirill.com |
| Приживалка, к которой обратилась барыня, заметалась, бедненькая, с тем тоскливым беспокойством, которое обыкновенно овладеваетe подвластным человеком, когда он еще не знает хорошенько, как ему понять восклицание начальника. | The hanger-on whom the mistress addressed floundered, poor creature, with that painful uneasiness which generally takes possession of a dependent person when he does not quite know how he is to understand his superior’s exclamation. |
| — Н…н…е знаю-с,– пробормотала она,– кажется, немого. | “I … d .. do …. on’t know, ma’am,” she stammered; “I think it belongs to the dumb man.” |
| — Боже мой!– прервала барыня,– да она премиленькая собачка! Велите ее привести. Давно она у него? Как же я это ее не видала до сих пор?.. Велите ее привести. | “My God!”—her mistress interrupted her:—”why, it is a very pretty dog! Order it to be brought hither. Has he had it long? How is it that I have not seen it before?… Order it to be brought hither.” |
| Приживалка тотчас порхнула в переднюю. | The hanger-on immediately fluttered out into the anteroom. |
| — Человек, человек! — закричала она,– приведите поскорей Муму! Она в палисаднике. | “Man, man!”—she screamed,—”bring Mumú here at once! She is in the flower-garden.” |
| — А ее Муму зовут,– промолвила барыня,– очень хорошее имя. | “And so her name is Mumú,”—said the mistress;—”a very nice name.” |
| — Ах, очень-с! — возразила приживалка. Скорей, Степан! | “Akh, very nice indeed, ma’am!”—replied the dependent.—”Be quick, Stepán!” |
| Степан, дюжий парень, состоявший в должности лакея, бросился сломя голову в палисадник и хотел было схватить Муму, но та ловко вывернулась из-под его пальцев и, подняв хвост, пустилась во все лопатки к Герасиму, который в то время у кухни выколачивал и вытряхивал бочку, перевертывая ее в руках, как детский барабан. | Stepán, a sturdy young fellow, who served as footman, rushed headlong to the garden and tried to seize Mumú; but the latter cleverly slipped out of his fingers, and elevating her tail, set off at full gallop to Gerásim, who was in the kitchen beating out and shaking out the water-cask, twirling it about in his hands like a child’s drum. |
| Степан побежал за ней вслед, начал ловить ее у самых ног ее хозяина; но проворная собачка не давалась чужому в руки, прыгала и увертывалась. Герасим смотрел с усмешкой на всю эту возню; наконец Степан с досадой приподнялся и поспешно растолковал ему знаками, что барыня, мол, требует твою собаку к себе. | Stepán ran after her, and tried to seize her at the very feet of her master; but the agile dog would not surrender herself into the hands of a stranger, and kept leaping and evading him. Gerásim looked on at all this tumult with a grin; at last Stepán rose in wrath, and hastily gave him to understand by signs that the mistress had ordered the dog to be brought to her. |
| Герасим немного изумился, однако подозвал Муму, поднял ее с земли и передал Степану. Степан принес ее в гостиную и поставил на паркет. Барыня начала ее ласковым голосом подзывать к себе. Муму, отроду еще не бывавшая в таких великолепных покоях, очень испугалась и бросилась было к двери, но, оттолкнутая услужливым Степаном, задрожала и прижалась к стене. | Gerásim was somewhat surprised, but he called Mumú, lifted her from the ground, and handed her to Stepán. Stepán carried her into the drawing-room, and placed her on the polished wood floor. The mistress began to call the dog to her in a caressing voice. Mumú, who had never in her life been in such magnificent rooms, was extremely frightened, and tried to dart through the door, but, rebuffed by the obsequious Stepán, fell to trembling, and crouched against the wall. |
| — Муму, Муму, подойди же ко мне, подойди к барыне,– говорила госпожа,– подойди, глупенькая… не бойся… | “Mumú, Mumú, come hither to me,”—said the mistress;—”come, thou stupid creature …. don’t be afraid….” |
| — Подойди, подойди, Муму, к барыне,– твердили приживалки,– подойди. | “Come, Mumú, come to the mistress,”—repeated the dependents;—”come!” |
| Но Муму тоскливо оглядывалась кругом и не трогалась с места. | But Mumú looked anxiously about and did not stir from the spot. |
| — Принесите ей что-нибудь поесть,– сказала барыня.– Какая она глупая! к барыне не идет. Чего боится? | “Bring her something to eat,”—said the mistress.—”What a stupid thing she is! She won’t come to the mistress. What is she afraid of?” |
| — Они не привыкли еще,– произнесла робким и умильным голосом одна из приживалок. | “She feels strange still,”—remarked one of the dependents, in a timid and imploring voice. |
| Степан принес блюдечко с молоком, поставил перед Муму, но Муму даже и не понюхала молока и все дрожала и озиралась по-прежнему. | Stepán brought a saucer of milk and set it in front of Mumú, but Mumú did not even smell of the milk, and kept on trembling and gazing about her, as before. |
| — Ах, какая же ты! — промолвила барыня, подходя к ней, нагнулась и хотела погладить ее, но Муму судорожно повернула голову и оскалила зубы. Барыня проворно отдернула руку… | “Akh, who ever saw such a creature!”—said the mistress, as she approached her, bent down and was on the point of stroking her; but Mumú turned her head and displayed her teeth in a snarl.—The mistress hastily drew back her hand. |
| Произошло мгновенное молчание. Муму слабо визгнула, как бы жалуясь и извиняясь… Барыня отошла и нахмурилась. Внезапное движение собаки ее испугало. | A momentary silence ensued. Mumú whined faintly, as though complaining and excusing herself… The mistress retreated and frowned. The dog’s sudden movement had frightened her. |
| — Ах! — закричали разом все приживалки,– не укусила ли она вас, сохрани бог! (Муму в жизнь свою никого никогда не укусила.) Ах, ах! | “Akh!”—cried all the dependents with one accord:—”She didn’t bite you, did she? God forbid!” (Mumú had never bitten any one in her life.) “Akh! akh!” |
| — Отнести ее вон,– проговорила изменившимся голосом старуха. Скверная собачонка! какая она злая! | “Take her away,”—said the old woman, in an altered voice,—”the horrid little dog! What a vicious beast she is!” |
| И, медленно повернувшись, направилась она в свой кабинет. Приживалки робко переглянулись и пошли было за ней, но она остановилась, холодно посмотрела на них, промолвила: “Зачем это? ведь я вас не зову”,– и ушла, | And slowly turning, she went toward her boudoir. The dependents exchanged timorous glances and started to follow her, but she paused, looked coldly at them, said: “Why do you do that? for I have not bidden you,” and left the room. |
| Приживалки отчаянно замахали руками на Степана; тот подхватил Муму и выбросил ее поскорей за дверь, прямо к ногам Герасима,– а через полчаса в доме уже царствовала глубокая тишина и старая барыня сидела на своем диване мрачнее грозовой тучи. | The dependents waved their hands in despair at Stepán; the latter picked up Mumú and flung her out into the yard as speedily as possible, straight at Gerásim’s feet; and half an hour later a profound stillness reigned in the house, and the old gentlewoman sat on her divan more lowering than a thunder-cloud. |
| Какие безделицы, подумаешь, могут иногда расстроить человека! | What trifles, when one comes to think of it, can sometimes put a person out of tune! |
| До самого вечера барыня была не в духе, ни с кем не разговаривала, не играла в карты и ночь дурно провела. Вздумала, что одеколон ей подали не тот, который обыкновенно подавали, что подушка у ней пахнет мылом, и заставила кастеляншу все белье перенюхать — словом, волновалась и “горячилась” очень. На другое утро она велела позвать Гаврилу часом ранее обыкновенного. | The lady was out of sorts until evening, talked with no one, did not play cards, and passed a bad night. She took it into her head that they had not given her the same eau de cologne which they usually gave her, that her pillow smelled of soap, and made the keeper of the linen-closet smell all the bed-linen twice,—in a word, she was upset and extremely incensed. On the following morning she ordered Gavríla to be summoned to her presence an hour earlier than usual. |
| — Скажи, пожалуйста,– начала она, как только тот, не без некоторого внутреннего лепетания, переступил порог ее кабинета,– что это за собака у нас на дворе всю ночь лаяла? мне спать не дала! | “Tell me, please,”—she began, as soon as the latter, not without some inward quaking, had crossed the threshold of her boudoir,—”why that dog was barking in our courtyard all night long? It prevented my getting to sleep!” |
| — Собака-с… какая-с… может быть, немого собака-с,– произнес он не совсем твердым голосом. | “A dog, ma’am …. which one, ma’am?… Perhaps it was the dumb man’s dog,”—he uttered in a voice that was not altogether firm. |
| — Не знаю, немого ли, другого ли кого, только спать мне не дала. Да я и удивляюсь, на что такая пропасть собак! Желаю знать. Ведь есть у нас дворная собака?.. | “I don’t know whether it belongs to the dumb man or to some one else, only it interfered with my sleep. And I am amazed that there is such a horde of dogs! I want to know about it. We have a watch-dog, have we not?” |
| — Как же-с, есть-с. Волчок-с. | “Yes, ma’am, we have, ma’am, Peg-top, ma’am.” |
| — Ну, чего еще, на что нам еще собака? Только одни беспорядки заводить. Старшего нет в доме — вот что. И на что немому собака? Кто ему позволил собак у меня на дворе держать? Вчера я подошла к окну, а она в палисаднике лежит, какую-то мерзость притащила, грызет — а у меня там розы посажены… | “Well, what need have we for any more dogs? They only create disorder. There ‘s no head to the house,—that ‘s what ‘s the matter. And what does the dumb man want of a dog? Who has given him permission to keep a dog in my courtyard? Yesterday I went to the window, and it was lying in the garden; it had brought some nasty thing there, and was gnawing it,—and I have roses planted there….” |
| Барыня помолчала. | The lady paused for a while. |
| — Чтоб ее сегодня же здесь не было… слышишь? | “See that it is removed this very day …. dost hear me?” |
| — Слушаю-с. | “I obey, ma’am.” |
| — Сегодня же. А теперь ступай. К докладу я тебя потом позову. Гаврила вышел. | “This very day. And now, go. I will have thee called for thy report later.” Gavríla left the room. |
| Проходя через гостиную, дворецкий для порядка переставил колокольчик с одного стола на другой, втихомолочку высморкал в зале свой утиный нос и вышел в переднюю. В передней на конике спал Степан, в положении убитого воина на батальной картине, судорожно вытянув обнаженные ноги из-под сюртука, служившего ему вместо одеяла. | As he passed through the drawing-room, the major-domo transferred a small bell from one table to another, for show, softly blew his duck’s-bill nose in the hall, and went out into the anteroom. In the anteroom, on a locker, Stepán was sleeping in the attitude of a slain warrior in a battalion picture, with his bare legs projecting from his coat, which served him in lieu of a coverlet. |
| Дворецкий растолкал его и вполголоса сообщил ему какое-то приказание, на которое Степан отвечал полузевком, полухохотом. Дворецкий удалился, а Степан вскочил, натянул на себя кафтан и сапоги, вышел и остановился у крыльца. | The major-domo nudged him, and imparted to him in an undertone some order, to which Stepán replied with a half-yawn, half-laugh. The major-domo withdrew, and Stepán sprang to his feet, drew on his kaftan and his boots, went out and came to a standstill on the porch. |
| Не прошло пяти минут, как появился Герасим с огромной вязанкой дров за спиной, в сопровождении неразлучной Муму. (Барыня свою спальню и кабинет приказывала протапливать даже летом.) Герасим стал боком перед дверью, толкнул ее плечом и ввалился в дом с своей ношей. Муму, по обыкновению, осталась его дожидаться. | Five minutes had not elapsed before Gerásim made his appearance with a huge fagot of firewood on his back, accompanied by his inseparable Mumú. (The mistress had issued orders that her bedroom and boudoir were to be heated even in summer.) Gerásim stood sideways to the door, gave it a push with his shoulder, and precipitated himself into the house with his burden. Mumú, according to her wont, remained behind to wait for him. |
| Тогда Степан, улучив удобное мгновение, внезапно бросился на нее, как коршун на цыпленка, придавил ее грудью к земле, сгреб в охапку и, не надев даже картуза, выбежал с нею на двор, сел на первого попавшегося извозчика и поскакал в Охотный ряд. | Then Stepán, seizing a favourable moment, made a sudden dash at her, like a hawk pouncing on a chicken, crushed her to the ground with his breast, gathered her up in his arms, and without stopping to don so much as his cap, ran out into the street with her, jumped into the first drozhky that came to hand, and galloped off to the Game Market. |
| Там он скоро отыскал покупщика, которому уступил ее за полтинник, с тем только, чтобы он по крайней мере неделю продержал ее на привязи, и тотчас вернулся; но, не доезжая до дому, слез с извозчика и, обойдя двор кругом, с заднего переулка, через забор перескочил на двор; в калитку-то он побоялся идти, как бы не встретить Герасима. | There he speedily hunted up a purchaser, to whom he sold her for half a ruble, stipulating only that the latter should keep her tied up for at least a week, and immediately returned home; but before he reached the house, he alighted from the drozhky, and making a circuit of the house, he leaped over the fence into the yard from a back alley; he was afraid to enter by the wicket, lest he should encounter Gerásim. |
| Впрочем, его беспокойство было напрасно: Герасима уже не было на дворе. Выйдя из дому, он тотчас хватился Муму; он еще не помнил, чтоб она когда-нибудь не дождалась его возвращения, стал повсюду бегать, искать ее, кликать по-своему… | But his anxiety was wasted; Gerásim was no longer in the courtyard. On coming out of the house he had instantly bethought himself of Mumú; he could not remember that she had ever failed to await his return, and he began to run in every direction to hunt for her, to call her after his own fashion … |
| бросился в свою каморку, на сеновал, выскочил на улицу — туда-сюда… Пропала! Он обратился к людям, с самыми отчаянными знаками спрашивал о ней, показывая на пол-аршина от земли, рисовал ее руками… | he dashed into his little chamber, to the hay-loft; he darted into the street,—hither and thither…. She was gone! He appealed to the domestics, with the most despairing signs inquired about her; pointing fourteen inches from the ground, he drew her form with his hands…. |
| Иные точно не знали, куда девалась Муму, и только головами качали, другие знали и посмеивались ему в ответ, а дворецкий принял чрезвычайно важный вид и начал кричать на кучеров. Тогда Герасим побежал со двора долой. | Some of them really did not know what had become of Mumú, and only shook their heads; others did know and grinned at him in reply, but the major-domo assumed a very pompous mien and began to shout at the coachmen. Then Gerásim fled far away from the courtyard. |
| Уже смеркалось, как он вернулся. По его истомленному виду, по неверной походке, по запыленной одежде его можно было предполагать, что он успел обежать пол-Москвы. Он остановился против барских окон, окинул взором крыльцо, на котором столпилось человек семь дворовых, отвернулся и промычал еще раз: | Twilight was already falling when he returned. One was justified in assuming, from his exhausted aspect, from his unsteady gait, from his dusty clothing, that he had wandered over the half of Moscow. He halted in front of the mistress’s windows, swept a glance over the porch on which seven house-serfs were gathered, turned away, and bellowed once more: |
| “Муму!” — Муму не отозвалась. Он пошел прочь. Все посмотрели ему вслед, но никто не улыбнулся, не сказал слова… а любопытный форейтор Антипка рассказывал на другое утро в кухне, что немой-де всю ночь охал. | “Mumú!”—Mumú did not respond. He went away. All stared after him, but no one smiled, no one uttered a word … and the curious postilion, Antípka, narrated on the following morning in the kitchen, that the dumb man had moaned all night long. |
| Весь следующий день Герасим не показывался, так что вместо его за водой должен был съездить кучер Потап, чем кучер Потап очень остался недоволен. Барыня спросила Гаврилу, исполнено ли ее приказание. Гаврила отвечал, что исполнено. На другое утро Герасим вышел из своей каморки на работу. | All the following day Gerásim did not show himself, so that Potáp the coachman was obliged to go for water in his stead, which greatly displeased coachman Potáp. The mistress asked Gavríla whether her command had been executed. Gavríla replied that it had. The next morning Gerásim emerged from his chamber to do his work. |
| К обеду он пришел, поел и ушел опять, никому не поклонившись. Его лицо, и без того безжизненное, как у всех глухонемых, теперь словно окаменело. После обеда он опять уходил со двора, но ненадолго, вернулся и тотчас отправился на сеновал. | He came to dinner, ate and went off again, without having exchanged greetings with any one. His face, which was inanimate at the best of times, as is the case with all deaf and dumb persons, now seemed to have become absolutely petrified. After dinner he again quitted the courtyard, but not for long, returned and immediately directed his steps to the hay-barn. |
| Настала ночь, лунная, ясная. Тяжело вздыхая и беспрестанно поворачиваясь, лежал Герасим и вдруг почувствовал, как будто его дергают за полу; он весь затрепетал, однако не поднял головы, даже зажмурился; но вот опять его дернули, сильнее прежнего; он вскочил… перед ним, с обрывком на шее, вертелась Муму. | Night came, a clear, moonlight night. Sighing heavily and incessantly tossing from side to side, Gerásim was lying there, when he suddenly felt as though something were tugging at the skirts of his garments; he trembled all over, but did not raise his head, nevertheless, and even screwed his eyes up tight; but the tugging was repeated, more energetically than before; he sprang to his feet …. before him, with a fragment of rope about her neck, Mumú was capering about. |
| Протяжный крик радости вырвался из его безмолвной груди; он схватил Муму, стиснул ее в своих объятьях; она в одно мгновенье облизала ему нос, глаза, усы и бороду… Он постоял, подумал, осторожно слез с сенника, оглянулся и, удостоверившись, что никто его не увидит, благополучно пробрался в свою каморку. | A prolonged shriek of joy burst from his speechless breast; he seized Mumú and clasped her in a close embrace; in one moment she had licked his nose, his eyes, and his beard… He stood still for a while, pondering, cautiously slipped down from the hay-mow, cast a glance round him, and having made sure that no one was watching him, he safely regained his little chamber. |
| Герасим уже прежде догадался, что собака пропала не сама собой, что ее, должно быть, свели по приказанию барыни; люди-то ему объяснили знаками, как его Муму на нее окрысилась,– и он решился принять свои меры. | Even before this Gerásim had divined that the dog had not disappeared of her own volition; that she must have been carried away by the mistress’s command; for the domestics had explained to him by signs how his Mumú had snapped at her—and he decided to take precautions of his own. |
| Сперва он накормил Муму хлебушком, обласкал ее, уложил, потом начал соображать, да всю ночь напролет и соображал, как бы получше ее спрятать. Наконец он придумал весь день оставлять ее в каморке и только изредка к ней наведываться, а ночью выводить. | First he fed Mumú with some bread, caressed her, and put her to bed; then he began to consider how he might best conceal her. At last he hit upon the idea of leaving her all day in his room, and only looking in now and then to see how she was getting along, and taking her out for exercise at night. |
| Отверстие в двери он плотно заткнул старым своим армяком и чуть свет был уже на дворе, как ни в чем не бывало, сохраняя даже (невинная хитрость!) прежнюю унылость на лице. Бедному глухому в голову не могло прийти, что Муму себя визгом своим выдаст: действительно, все в доме скоро узнали, что собака немого воротилась и сидит у него взаперти, но, из сожаления к нему и к ней, а отчасти, может быть, и из страху перед ним, не давали ему понять, что проведали его тайну. | He closed the opening in his door compactly by stuffing in an old coat of his, and as soon as it was daylight he was in the courtyard, as though nothing had happened, even preserving (innocent guile!) his former dejection of countenance. It could not enter the head of the poor deaf man that Mumú would betray herself by her whining; as a matter of fact, every one in the house was speedily aware that the dumb man’s dog had come back and was locked up in his room; but out of compassion for him and for her, and partly, perhaps, out of fear of him, they did not give him to understand that his secret had been discovered. |
| Дворецкий один почесал у себя в затылке, да махнул рукой. “Ну, мол, бог с ним! Авось до барыни не дойдет!” Зато никогда немой так не усердствовал, как в тот день: вычистил и выскреб весь двор, выполол все травки до единой, собственноручно повыдергал все колышки в заборе палисадника, чтобы удостовериться, довольно ли они крепки, и сам же их потом вколотил — словом, возился и хлопотал так, что даже барыня обратила внимание на его радение. | The major-domo alone scratched the back of his head and waved his hand in despair, as much as to say: “Well, I wash my hands of the matter! Perhaps the mistress will not get to know of it!” And never had the dumb man worked so zealously as on that day; he swept and scraped out the entire courtyard, he rooted up all the blades of grass to the very last one, with his own hand pulled up all the props in the garden-fence, with a view to making sure that they were sufficiently firm, and then hammered them in again,—in a word, he fussed and bustled about so, that even the mistress noticed his zeal. |
| В течение дня Герасим раза два украдкой ходил к своей затворнице; когда же наступила ночь, он лег спать вместе с ней в каморке, а не на сеновале и только во втором часу вышел погулять с ней на чистом воздухе. Походив с ней довольно долго по двору, он уже было собирался вернуться, как вдруг за забором, со стороны переулка, раздался шорох. Муму навострила уши, зарычала, подошла к забору, понюхала и залилась громким и пронзительным лаем. | Twice in the course of the day Gerásim went stealthily to his captive; and when night came, he lay down to sleep in her company, in the little room, not in the hay-barn, and only at one o’clock did he go out to take a stroll with her in the fresh air. Having walked quite a long time with her in the courtyard, he was preparing to return, when suddenly a noise resounded outside the fence in the direction of the alley. Mumú pricked up her ears, began to growl, approached the fence, sniffed, and broke forth into a loud and piercing bark. |
| Какой-то пьяный человек вздумал там угнездиться на ночь. В это самое время барыня только что засыпала после продолжительного “нервического волнения”: эти волнения у ней всегда случались после слишком сытного ужина. Внезапный лай ее разбудил; сердце у ней забилось и замерло. “Девки, девки! — простонала она.– Девки!” Перепуганные девки вскочили к ней в спальню. | Some drunken man or other had taken it into his head to nestle down there for the night. At that very moment, the mistress had just got to sleep after a prolonged “nervous excitement”; she always had these excited fits after too hearty a supper. The sudden barking woke her; her heart began to beat violently, and to collapse. “Maids, maids!”—she moaned.—”Maids!” The frightened maids flew to her bedroom. |
| “Ох, ох, умираю! — проговорила она, тоскливо разводя руками.– Опять, опять эта собака!.. Ох, пошлите за доктором. Они меня убить хотят… Собака, опять собака! Ох!” — и она закинула голову назад, что должно было означать обморок. Бросились за доктором, то есть за домашним лекарем Харитоном. | “Okh, okh, I’m dying!”—said she, throwing her hands apart in anguish.—”There’s that dog again, again!… Okh, send for the doctor! They want to kill me… The dog, the dog again! Okh!” And she flung back her head, which was intended to denote a swoon. They ran for the doctor, that is to say, for the household medical man, Kharitón. |
| Этот лекарь, которого все искусство состояло в том, что он носил сапоги с мягкими подошвами, умел деликатно браться за пульс, спал четырнадцать часов в сутки, а остальное время все вздыхал да беспрестанно потчевал барыню лавровишневыми каплями,– этот лекарь тотчас прибежал, покурил жжеными перьями и, когда барыня открыла глаза, немедленно поднес ей на серебряном подносике рюмку с заветными каплями. | The whole art of this healer consisted in the fact that he wore boots with soft soles, understood how to feel the pulse delicately, slept fourteen hours out of the twenty-four, spent the rest of the time in sighing, and was incessantly treating the mistress to laurel drops. This healer immediately hastened to her, fumigated with burnt feathers, and when the mistress opened her eyes, immediately presented to her on a silver tray a wine-glass with the inevitable drops. |
| Барыня приняла их, но тотчас же слезливым голосом стала опять жаловаться на собаку, на Гаврилу, на свою участь, на то, что ее, бедную старую женщину, все бросили, что никто о ней не сожалеет, что все хотят ее смерти. | The mistress took them, but immediately, with tearful eyes, began to complain of the dog, of Gavríla, of her lot, that she, a poor old woman, had been abandoned by every one, that no one had any pity on her, and that every one desired her death. |
| Между тем несчастная Муму продолжала лаять, а Герасим напрасно старался отозвать ее от забора. “Вот… вот… опять…” — пролепетала барыня и снова подкатила глаза под лоб. Лекарь шепнул девке, та бросилась в переднюю, растолкала Степана, тот побежал будить Гаврилу, Гаврила сгоряча велел поднять весь дом. | In the meantime the unlucky Mumú continued to bark, while Gerásim strove in vain to call her away from the fence. “There … there …. it goes again!…” stammered the mistress, and again rolled up her eyes. The medical man whispered to one of the maids; she rushed into the anteroom, and explained matters to Stepán; the latter ran to awaken Gavríla, and Gavríla, in a passion, gave orders that the whole household should be roused. |
Russian Literature – Children Books – Russian Poetry – Ivan Turgenev – Mumu
Русская литература – Детские книги – Русская поэзия – Тургенев Иван – Муму
Copyright holders – Bilingual books copyrights – Авторские права на двуязычные книги
© 2023 Akirill.com – All Rights Reserved
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 