Mumu (Муму) by Ivan Turgenev, Bilingual Russian and English

Russian Literature – Children Books – Russian Poetry – Ivan Turgenev – Mumu
Русская литература – Детские книги – Русская поэзия – Тургенев Иван – Муму

< < < 1

Герасим обернулся, увидал замелькавшие огни и тени в окнах и, почуяв сердцем беду, схватил Муму под мышку, вбежал в каморку и заперся. Через несколько мгновений пять человек ломились в его дверь, но, почувствовав сопротивление засова, остановились. Гаврила прибежал в страшных попыхах, приказал им всем оставаться тут до утра и караулить, а сам потом ринулся в девичью и через старшуюe компаньонку Любовь Любимовну, с которой вместе крал и учитывал чай, сахар и прочую бакалею, велел доложить барыне, что собака, к несчастью, опять откуда-то прибежала, но что завтра же ее в живых не будет и чтобы барыня сделала милость, не гневалась и успокоилась.	Gerásim turned round, beheld the twinkling lights and shadows in the windows, and, foreboding in his heart a catastrophe, he caught up Mumú under his arm, ran into his room and locked the door. A few moments later, five men were thumping at his door, but feeling the resistance of the bolt, desisted. Gavríla ran up in a frightful hurry, ordered them all to remain there until morning and stand guard, while he himself burst into the maids’ hall and gave orders through the eldest companion, Liubóff[31] Liubímovna,—together with whom he was in the habit of stealing and enjoying tea, sugar, and other groceries,—that the mistress was to be informed that the dog, unfortunately, had run home again from somewhere ore other, but that it would not be alive on the morrow, and that the mistress must do them the favour not to be angry, and must calm down.
Барыня, вероятно, не так-то бы скоро успокоилась, да лекарь второпях вместо двенадцати капель налил целых сорок: сила лавровишенья и подействовала — через четверть часа барыня уже почивала крепко и мирно; а Герасим лежал, весь бледный, на своей кровати — и сильно сжимал пасть Муму.	The mistress probably would not have calmed down very speedily, had not the medical man, in his haste, poured out forty drops instead of twelve. The strength of the laurel took its effect—in a quarter of an hour the mistress was sleeping soundly and peacefully, and Gerásim was lying, all pale, on his bed, tightly compressing Mumú’s mouth.

На следующее утро барыня проснулась довольно поздно. Гаврила ожидал ее пробуждения для того, чтобы дать приказ к решительному натиску на Герасимово убежище, а сам готовился выдержать сильную грозу. Но грозы не приключилось. Лежа в постели, барыня велела позвать к себе старшую приживалку.	On the following morning the mistress awoke quite late. Gavríla was waiting for her awakening in order to make a decisive attack upon Gerásim’s asylum, and was himself prepared to endure a heavy thunder-storm. But the thunder-storm did not come off. As she lay in bed, the mistresse ordered the eldest dependent to be called to her.

Любовь Любимовна,– начала она тихим и слабым голосом; она иногда любила прикинуться загнанной и сиротливой страдалицей; нечего и говорить, что всем людям в доме становилось тогда очень неловко,– Любовь Любимовна, вы видите, каково мое положение: подите, душа моя, к Гавриле Андреичу, поговорите с ним: неужели для него какая-нибудь собачонка дороже спокойствия, самой жизни его барыни?	“Liubóff Liubímovna,”—she began in a soft, weak voice; she sometimes liked to pretend to be a persecuted and defenceless sufferer; it is needless to state that at such times all the people in the house felt very uncomfortable:—”Liubóff Liubímovna, you see what my condition is; go, my dear, to Gavríla Andréitch, and have a talk with him; it cannot be possible that some nasty little dog or other is more precious to him than the tranquillity, the very life of his mistress!
Я бы не желала этому верить,– прибавила она с выражением глубокого чувства,– подите, душа моя, будьте так добры, подите к Гавриле Андреичу.	I should not like to believe that,”—she added, with an expression of profound emotion:—”Go, my dear, be so good, go to Gavríla Andréitch.”

Любовь Любимовна отравилась в Гаврилину комнату. Неизвестно о чем происходил у них разговор; но спустя некоторое время целая толпа людей подвигалась через двор в направлении каморки Герасима: впередиe выступал Гаврила, придерживая рукою картуз, хотя ветру не было; около него шли лакеи и повара; из окна глядел дядя Хвост и распоряжался, то есть только так руками разводил; позади всех прыгали и кривлялись мальчишки, из которых половина набежала чужих.	Liubóff Liubímovna betook herself to Gavríla’s room. What conversation took place between them is not known; but a while later a whole throng of domestics marched through the courtyard in the direction of Gerásim’s little den; in front walked Gavríla, holding on his cap with his hand, although there was no wind; around him walked footmen and cooks; Uncle Tail gazed out of the window, and issued orders—that is to say, he merely spread his hands apart; in the rear of all, the small urchins leaped and capered, one half of them being strangers who had run in.
На узкой лестнице, ведущей к каморке, сидел один караульщик; у двери стояло два других, с палками. Стали взбираться по лестнице, заняли ее во всю длину. Гаврила подошел к двери, стукнул, в нее кулаком, крикнул:	On the narrow stairway leading to the den sat one sentry; at the door stood two others with clubs. They began to ascend the staircase, and occupied it toe its full length. Gavríla went to the door, knocked on it with his fist, and shouted:

— Отвори.	“Open!”

Послышался сдавленный лай; но ответа не было.	A suppressed bark made itself audible; but there was no reply.

— Говорят, отвори! — повторил он.	“Open, I say!”—he repeated.

— Да, Гаврила Андреич,– заметил снизу Степан,– ведь он глухой — не слышит.	“But, Gavríla Andréitch,”—remarked Stepán from below:—”he ‘s deaf, you know—he does n’t hear.”

Все рассмеялись.	All burst out laughing.

— Как же быть? — возразил сверху Гаврила.	“What is to be done?”—retorted Gavríla from the top of the stairs.

— А у него там дыра в двери,– отвечал Степан,– так вы палкой-то пошевелите.	“Why, he has a hole in his door,”—replied Stepán;—”so do you wiggle a stick around in it a bit.”

Гаврила нагнулся.	Gavríla bent down.

— Он ее армяком каким-то заткнул, дыру-то.	“He has stuffed it up with some sort of coat, that hole.”

— А вы армяк пропихните внутрь.	“But do you poke the coat inward.”

Тут опять раздался глухой лай.	At this point another dull bark rang out.

— Вишь, вишь, сама сказывается,– заметили в толпе и опять рассмеялись.	“See there, see there, she ‘s giving herself away!”—some one remarked in the crowd, and again there was laughter.

Гаврила почесал у себя за ухом.	Gavríla scratched behind his ear.

— Нет, брат,– продолжал онe наконец,– армяк-то ты пропихивай сам, коли хочешь.	“No, brother,”—he went on at last;—”do thou poke the coat through thyself, if thou wishest.”

— А что ж, извольте!	“Why, certainly!”

И Степан вскарабкался наверх, взял палку, просунул внутрь армяк и начал болтать в отверстии палкой, приговаривая: “Выходи, выходи!” Он еще болтал палкой, как вдруг дверь каморки быстро распахнулась — вся челядь тотчас кубарем скатилась с лестницы, Гаврила прежде всех. Дядя Хвост запер окно.	And Stepán scrambled up, took a stick, thrust the coat inside, and began to wiggle the stick about in the opening, saying: “Come forth, come forth!” He was still wiggling the stick when the door of the little chamber flew suddenly and swiftly open—and the whole train of menials rolled head over heels down the stairs, Gavríla in the lead. Uncle Tail shut the window.

— Ну, ну, ну, ну,– кричал Гаврила со двора,– смотри у меня, смотри!	“Come, come, come, come!”—shouted Gavríla from the courtyard;—”just look out, look out!”

Герасим неподвижно стоял на пороге. Толпа собралась у подножия лестницы. Герасим глядел на всех этих людишек в немецких кафтанах сверху, слегка оперши руки в бока; в своей красной крестьянской рубашке он казался каким-то великаном перед ними, Гаврила сделал шаг вперед.	Gerásim stood motionless on the threshold. The crowd assembled at the foot of the staircase. Gerásim stared at all these petty folk in their foreign kaftans from above, with his arms lightly set akimbo; in his scarlet peasant shirt he seemed like a giant in comparison with them. Gavríla advanced a pace.

— Смотри, брат,– промолвил он,– у меня не озорничай.	“See here, brother,”—said he:—”I ‘ll take none of thy impudence.”

И он начал ему объяснять знаками, что барыня, мол, непременно требует твоей собаки: подавай, мол, ее сейчас, а то беда тебе будет.	And he began to explain to him by signs: “The mistress insists upon having thy dog: hand it over instantly, or ‘t will be the worse for thee.”

Герасим посмотрел на него, указал на собаку, сделал знак рукою у своей шеи, как бы затягивая петлю, и с вопросительным лицом взглянул на дворецкого.	Gerásim looked at him, pointed to the dog, made a sign with hise hand at his own neck, as though he were drawing up a noose, and cast an inquiring glance at the major-domo.

— Да, да,– возразил тот, кивая головой,– да, непременно.	“Yes, yes,”—replied the latter, nodding his head;—”yes, she insists.”

Герасим опустил глаза, потом вдруг встряхнулся, опять указал на Муму, которая все время стояла возле него, невинно помахивая хвостом и с любопытством поводя ушами, повторил знак удушения над своей шеей и значительно ударил себя в грудь, как бы объявляя, что он сам берет на себя уничтожить Муму.	Gerásim dropped his eyes, then suddenly shook himself, again pointed at Mumú, who all this time had been standing by his side, innocently wagging her tail and moving her ears to and fro with curiosity, repeated the sign of strangling over his own neck, and significantly smote himself on the breast, as though declaring that he would take it upon himself to annihilate Mumú.

— Да ты обманешь,– замахал ему в ответ Гаврила.	“But thou wilt deceive,”—waved Gavríla to him in reply.

Герасим поглядел на него, презрительно усмехнулся, опять ударил себя в грудь и захлопнул дверь. Все молча переглянулись.	Gerásim looked at him, laughed disdainfully, smote himself again on the breast, and slammed the door. All present exchanged glances in silence.

— Что ж это такое значит? — начал Гаврила.– Он заперся?	“Well, and what ‘s the meaning of this?”—began Gavríla.—”He has locked himself in.”

— Оставьте его, Гаврила Андреич,– промолвил Степан,– он сделает, коли обещал. Уж он такой… Уж коли он обещает, это наверное. Он на это не то что наш брат. Что правда, то правда. Да.	“Let him alone, Gavríla Andréitch,”—said Stepán;—”he ‘ll do it, if he has promised. That ‘s the sort of fellow he is…. If he once promises a thing, it ‘s safe. He is n’t like us folks in that respect. What is true is true. Yes.”

— Да,– повторили все и тряхнули головами.– Это так. Да.	“Yes,”—repeated all, and wagged their heads.—”That ‘s so. Yes.”

Дядя Хвост отворил окно и тоже сказал: “Да”.	Uncle Tail opened the window and said “Yes,” also.

— Ну, пожалуй, посмотрим,– возразил Гаврила,– а караулe все-таки не снимать. Эй ты, Ерошка! — прибавил он, обращаясь к какому-то бледному человеку, в желтом нанковом казакине, который считался садовником,– что тебе делать? Возьми палку да сиди тут, и чуть что, тотчас ко мне беги!	“Well, we shall see, I suppose,”—returned Gavríla;—”but the guard is not to be removed, notwithstanding. Hey, there, Eróshka!”—he added, addressing a poor man in a yellow nankeen kazák coat, who was reckoned as the gardener:—”what hast thou to do? Take a stick and sit here, and if anything happens, run for me on the instant.”

Ерошка взял палку и сел на последнюю ступеньку лестницы. Толпа разошлась, исключая немногих любопытных и мальчишек, а Гаврила вернулся домой и через Любовь Любимовну велел доложить барыне, что все исполнено, а сам на всякий случай послал форейтора к хожалому.	Eróshka took a stick and sat down on the last step of the staircase. The crowd dispersed, with the exception of a few curious bodies and the small urchins, while Gavríla returned home, and through Liubóff Liubímovna gave orders that the mistress should be informed that everything had been done, and that he himself, in order to make quite sure, had sent the postilion for a policeman.
Барыня завязала в носовом платке узелок, налила на него одеколону, понюхала, потерла себе виски, накушалась чаю и, будучи еще под влиянием лавровишневых капель, заснула опять. Akirill.com	The mistress tied a knot in her handkerchief, poured eau de cologne on it, sniffed at it, wiped here temples, sipped her tea and, being still under the influence of the laurel drops, fell asleep again.

Спустя час после всей этой тревоги дверь каморки растворилась, и показался Герасим. На нем был праздничный кафтан; он вел Муму на веревочке. Ерошка посторонился и дал ему пройти. Герасим направился к воротам.	An hour after all this commotion, the door of the tiny den opened and Gerásim made his appearance. He wore a new holiday kaftan; he was leading Mumú by a string. Eróshka drew aside and let him pass. Gerásim directed his way toward the gate.
Мальчишки и все бывшие на дворе проводили его глазами, молча. Он даже не обернулся: шапку надел только на улице. Гаврила послал вслед за ним того же Ерошку в качестве наблюдателя. Ерошка увидал издали, что он вошел в трактир вместе с собакой, и стал дожидаться его выхода.	All the small boys who were in the courtyard followed him with their eyes in silence. He did not even turn round; he did not put on his cap until he reached the street. Gavríla despatched after him that same Eróshka, in the capacity of observer. Eróshka, perceiving from afar that he had entered an eating-house in company with his dog, awaited his reappearance.

В трактире знали Герасима и понимали его знаки. Он спросил себе щей с мясом и сел, опершись руками на стол. Муму стояла подле его стула, спокойно поглядывая на него своими умными глазками. Шерсть на ней так и лоснилась: видно было, что ее недавно вычесали. Принесли Герасиму щей.	In the eating-house they knew Gerásim and understood his signs. He ordered cabbage-soup with meat, and seated himself, with his arms resting on the table. Mumú stood beside his chair, calmly gazing at him with her intelligent eyes. Her coat was fairly shining with gloss: it was evident that she had recently been brushed. They brought the cabbage-soup to Gerásim.
Он накрошил туда хлеба, мелко изрубил мясо и поставил тарелку на пол. Муму принялась есть с обычной своей вежливостью, едва прикасаясь мордочкой до кушанья. Герасим долго глядел на нее; две тяжелые слезы выкатились вдруг из его глаз: одна упала на крутой лобик собачки, другая — во щи.	He crumbled up bread in it, cut the meat up into small pieces, and set the plate on the floor. Mumú began to eat with her customary politeness, hardly touching her muzzle to the food; Gerásim stared long at her; two heavy tears rolled suddenly from his eyes; one fell on the dog’s sloping forehead, the other into the soup.
Он заслонил лицо свое рукой. Муму съела полтарелки м отошла, облизываясь. Герасим встал, заплатил за щи и вышел вон, сопровождаемый несколько недоумевающим взглядом полового. Ерошка, увидав Герасима, заскочил за угол и, пропустив его мимо, опять отправился вслед за ним.	He covered his face with his hand. Mumú ate half a plateful and retired, licking her chops. Gerásim rose, paid fore the soup, and set out, accompanied by the somewhat astounded glance of the waiter. Eróshka, on catching sight of Gerásim, sprang round the corner, and allowing him to pass, again set out on his track.

Герасим шел не торопясь и не спускал Муму с веревочки. Дойдя до угла улицы, он остановился, как бы в раздумье, и вдруг быстрыми шагами отправился прямо к Крымскому Броду. На дороге он зашел на двор дома, к которому пристроивался флигель, и вынес оттуда два кирпича под мышкой.	Gerásim walked on without haste, and did not release Mumú from the cord. On reaching the corner of the street he halted, as though in thought, and suddenly directed his course, with swift strides, straight toward the Crimean Ford. On the way he entered the yard of a house, to which a wing was being built, and brought thence two bricks under his arm.
От Крымского Брода он повернул по берегу, дошел до одного места, где стояли две лодочки с веслами, привязанными к колышкам (он уже заметил их прежде), и вскочил в одну из них вместе с Муму. Хромой старичишка вышел из-за шалаша, поставленного в углу огорода, и закричал на него.	From the Crimean Ford he turned along the bank, advanced to a certain spot, where stood two boats with oars, tied to stakes (he had already noted them previously), and sprang into one of them, in company with Mumú. A lame little old man emerged from behind a hut placed in one corner of a vegetable-garden, and shouted at him.
Но Герасим только закивал головою и так сильно принялся грести, хотя и против теченья реки, что в одно мгновенье умчался саженей на сто. Старик постоял, постоял, почесал себе спину сперва левой, потом правой рукой и вернулся, хромая, в шалаш.	But Gerásim only nodded his head, and set to rowing so vigorously, although against the current, that in an instant he had darted off to a distance of a hundred fathoms. The old man stood and stood, scratched his back, first with the left hand then with the right, and returned, limping, to his hut.

А Герасим все греб да греб. Вот уже Москва осталась назади. Вот уже потянулись по берегам луга, огороды, поля, рощи, показались избы. Повеяло деревней. Он бросил весла, приник головой к Муму, которая сидела перед ним на сухой перекладинке — дно было залито водой,– и остался неподвижным, скрестив могучие руки у ней на спине, между тем какe лодку волной помаленьку относило назад к городу.	But Gerásim rowed on and on. And now he had left Moscow behind him. Now, already meadows, fields, groves stretched along the shores, and peasant cottages made their appearance. It smacked of the country. He flung aside the oars, bent his head down to Mumú, who was sitting in front of him on a dry thwart,—the bottom was inundated with water,—and remained motionless, with his mighty hands crossed on her back, while the boat drifted a little backward with the current toward the town.
Наконец Герасим выпрямился, поспешно, с каким-то болезненным озлоблением на лице, окутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел ее на шею Муму, поднял ее над рекой, в последний раз посмотрел на нее… Она доверчиво и без страха поглядывала на него и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки…	At last Gerásim straightened up hastily, with a sort of painful wrath on his face, wound the rope around the bricks he had taken, arranged a noose, put it on Mumú’s neck, lifted her over the river, for the last time gazed at her…. She gazed back at him confidingly and without alarm, waving her little tail slightly. He turned away, shut his eyes, and opened his hands…
Герасим ничего не слыхал, ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжкого всплеска воды; для него самый шумный день был безмолвен и беззвучен, как ни одна самая тихая ночь не беззвучна для нас, и когда он снова раскрыл глаза, по-прежнему спешили по реке, как бы гоняясь друг за дружкой, маленькие волны, по-прежнему поплескивали они о бока лодки, и только далеко назади к берегу разбегались какие-то широкие круги.	Gerásim heard nothing, neither the swift whine of the falling Mumú, nor the loud splash of the water; for him the noisiest day was silent and speechless, as not even the quietest night is to us, and when he opened his eyes again, the little waves were hurrying down the river as before; as before they were plashing about the sides of the boat, and only far astern toward the shore certain broad circles were spreading.

Ерошка, как только Герасим скрылся у него из виду, вернулся домой и донес все, что видел. Akirill.com	Eróshka, as soon as Gerásim vanished from his sight, returned home and reported what he had seen.

— Ну, да,– заметил Степан,– он ее утопит. Уж можно быть спокойным. Коли он что обещал…	“Well, yes,”—remarked Stepán;—”he will drown her. You may be easy about that. If he has once promised a thing ….”

В течение дня никто не видал Герасима. Он дома не обедал. Настал вечер; собрались к ужину все, кроме его.	Throughout the day no one saw Gerásim. He did not dine at home. Evening came; all, except him, assembled for supper.

— Экой чудной этот Герасим!– пропищала толстая прачка,– можно ли эдак из-за собаки проклажаться!.. Право!	“What a queer fellow that Gerásim is!”—squealed a fat laundress. “The idea of making such a fuss over a dog!… Really!”

— Да Герасим былe здесь,– воскликнул вдруг Степан, загребая себе ложкой каши.	“But Gerásim has been here,”—suddenly exclaimed Stepán, as he scooped up his buckwheat groats with his spoon.

— Как? когда?	“What? When?”

— Да вот часа два тому назад. Как же. Я с ним в воротах повстречался; он уж опять отсюда шел, со двора выходил. Я было хотел спросить его насчет собаки-то, да он, видно, не в духе был.	“Why, a couple of hours ago. Certainly he has! I met him at the gate; he has gone away from here again; he went out of the courtyard. I wanted to ask him about his dog, but he evidently was out of sorts.
Ну, и толкнул меня; должно быть, он так только отсторонить меня хотел: дескать, не приставай,– да такого необыкновенного леща мне в становую жилу поднес, важно так, что ой-ой-ой! — И Степан с невольной усмешкой пожался и потер себе затылок.– Да,– прибавил он,– рука у него, благодатная рука, нечего сказать.	Well, and he jostled me; it must have been done by accident, he only wanted to get me out of the way; as much as to say: ‘Don’t bother me!’—but he gave me such a dig in the spine, that óï, óï, óï!”—And Stepán shrugged his shoulders with an involuntary grimace, and rubbed the nape of his neck.—”Yes,”—he added;—”his hand is an apt one, there ‘s no denying that!”

Все посмеялись над Степаном и после ужина разошлись спать.	All laughed at Stepán and, after supper, dispersed to their beds.

А между тем в ту самую пору по Т…у шоссе усердно и безостановочно шагал какой-то великан, с мешком за плечами и с длинной палкой в руках. Это был Герасим.	And in the meantime, on that same night, on the T*** highway, a giant was marching onward diligently and unremittingly, with a sack on his shoulders, and a long staff in his hands. It was Gerásim.
Он спешил без оглядки, спешил домой, к себе в деревню, на родину. Утопив бедную Муму, он прибежал в свою каморку, проворно уложил кой-какие пожитки в старую попону, связал ее узлом, взвалил на плечо, да и был таков. Дорогу он хорошо заметил еще тогда, когда его везли в Москву; деревня, из которой, барыня его взяла, лежала всего в двадцати пяти верстах от шоссе.	He was hurrying on, without looking behind him, hurrying home, to his own house in the country, to his native place. After drowning poor Mumú, he had hastened to his little den, had briskly put together a few articles of clothing in an old horse-cloth, had tied it up with a knot, slung it across his shoulder, and taken himself off. He had noted well the road when he had been brought to Moscow; the village from which his mistress had taken him lay at most five-and-twenty versts from the highway.
Он шел по нем с какой-то несокрушимой отвагой, с отчаянной и вместе радостной решимостью. Он шел; широко распахнулась его грудь; глаза жадно и прямо устремились вперед. Он торопился, как будто мать-старушка ждала его на родине, как будто она звала его к себе после долгого странствования на чужой стороне, в чужих людях…	He walked along it with a certain invincible hardihood, with despairing, yet joyful firmness. He strode onward, his breast expanded broadly; his eyes were bent eagerly straight ahead. He hastened onward as though his aged mother were waiting for him in his native place, as though she had summoned him to her after long wanderings in foreigne lands, among strange peoples…
Только что наступившая летняя ночь была тиха и тепла; с одной стороны, там, где солнце закатилось, край неба еще белел и слабо румянился последним отблеском исчезавшего дня,– с другой стороны уже вздымался синий, седой сумрак. Ночь шла оттуда. Перепела сотнями гремели кругом, взапуски перекликивались коростели…	The summer night, which had only just descended, was warm and tranquil; on the one hand, in the direction where the sun had gone down, the rim of the sky was still white, with a crimson gleam from the last reflection of the vanished day,—on the other hand, the blue-grey gloom was rising. Night had come thence. Hundreds of quail were whistling all around, corn-crakes were vying with each other in their calls…. Akirill.com
Герасим не мог их слышать, не мог он слышать также чуткого ночного шушуканья деревьев, мимо которых его проносили сильные его ноги, но он чувствовал знакомый запах поспевающей ржи, которым так и веяло с темных полей, чувствовал, как ветер, летевший к нему навстречу — ветер с родины,– ласково ударял в его лицо, играл в его волосах и бороде; видел перед собой белеющую дорогу — дорогу домой, прямую как стрела;	Gerásim could not hear them, he could not hear even the delicate nocturnal rustling of the trees past which he was bearing his mighty feet, but he discerned the familiar scent of the ripening rye, which was exhaled from the dark fields; he felt the breeze wafting to meet him,—the breeze from his native place,—beating on his face, playing with his hair and beard; he beheld in front of him the road homeward, gleaming white, straight as an arrow;
видел в небе несчетные звезды, светившие его путь, и как лев выступал сильно и бодро, так что когда восходящее солнце озарило своими влажно-красными лучами только что расходившегося молодца, между Москвой и им легло уже тридцать пять верст…	he beheld in the sky innumerable stars, which illuminated his path, and like a lion he stepped out powerfully and alertly, so that when the rising sun lighted up with its moistly-crimson rays the gallant fellow who had just been driven to extremities, three-and-thirty versts already lay between him and Moscow…. Akirill.com

Через два дня он уже был дома, в своей избенке, к великому изумлению солдатки, которую туда поселили. Помолясь перед образами, тотчас же отправился он к старосте. Староста сначала было удивился; но сенокос только что начинался:	At the end of two days he was at home in his own little cottage, to the great amazement of the soldier’s wife who had removed thither. After praying before the holy pictures, he immediately betook himself to the overseer. The overseer was astounded at first; but the haying was only just beginning.

Герасиму, как отличному работнику, тут же дали косу в руки — и пошел косить он по-старинному, косить так, что мужиков только пробирало, глядя на его размахи да загребы…	Gerásim, being a capital workman, immediately had a scythe put into his hand—and he went off to mow as of yore, to mow in such fashion that the peasants simply sweated through and through as they watched his swings and strokes….

А в Москве, на другой день после побега Герасима, хватились его. Пошли в его каморку, обшарили ее, сказали Гавриле. Тот пришел, посмотрел, пожал плечами и решил, что немой либо бежал, либо утоп вместе с своей глупой собакой. Дали знать полиции, доложили барыне.	But in Moscow, on the day following Gerásim’s flight, they discovered it. They went into his room, ransacked it, and told Gavríla. The latter came, made an inspection, shrugged his shoulders, and decided that the dumb man had either run away or drowned himself along with his stupid dog. The police were informed, and the matter was reported to the mistress.
Барыня разгневалась, расплакалась, велела отыскать его во что бы то ни стало, уверяла, что она никогда не приказывала уничтожать собаку, и, наконец, такой дала нагоняй Гавриле, что тот целый день только потряхивал головой да приговаривал: “Ну!” — пока дядя Хвост его не урезонил, сказав ему: “Ну-у!”	The mistress flew into a rage, fell to weeping, ordered him to be hunted up at any cost, asserted that she had never ordered the dog to be made away with, and, at last, so berated Gavríla, that the latter did nothing all day but shake his head and add: “Well!” until Uncle Tail brought him to his senses by saying to him:
Наконец пришло известие из деревни о прибытии туда Герасима. Барыня несколько успокоилась; сперва было отдала приказание немедленно вытребовать его назад в Москву, потом, однако, объявила, что такой неблагодарный человек ей вовсе не нужен. Впрочем, она скоро сама после того умерла; а наследникам ее было не до Герасима: они и остальных-то матушкиных людей распустили по оброку.	“We-ell!” Ate last news came from the village of Gerásim’s arrival there. The mistress calmed down somewhat; at first she was minded to issue an order demanding his immediate return to Moscow, but afterward she announced that she wanted nothing to do with so ungrateful a man. Moreover, she died herself soon after, and her heirs had other things to think about besides Gerásim; and they dismissed the rest of their mother’s serfs on quit-rent.

И живет до сих пор Герасим бобылем в своей одинокой избе; здоров и могуч по-прежнему, и работает за четырех по-прежнему, и по-прежнему важен и степенен. Но соседи заметили, что со времени своего возвращения из Москвы он совсем перестал водиться с женщинами, даже не глядит на них, и ни одной собаки у себя не держит.	And Gerásim is living yet, poor, wretched fellow, in his lonely hut; he is healthy and powerful as of yore, and, as of yore, he does the work of four men, and, as of yore, he is staid and dignified. But the neighbours have noticed that ever since his return from Moscow he has entirely ceased to have anything to do with women, he does not even look at them, and he keeps not a single dog on his premises.
“Впрочем,– толкуют мужики,– его же счастье, что ему ненадобеть бабья; а собака — на что ему собака? к нему на двор вора оселом не затащишь!” Такова ходит молва о богатырской силе немого.	—”However,”—say the peasants,—”‘t is lucky for him that he needs no woman; and as for a dog—what should he do with a dog? you could n’t drag a thief into his yard with a noose!” Such is the fame of the dumb man’s heroic strength.

< < < 1

Leave a comment Cancel reply