Русская литература – Детские книги – Русская поэзия – Фёдор Достоевский – Бесы – Оглавление
< < < Глава VI – V
Глава VI – VII > > >
Часть Вторая
Глава VI
VI.
Петр Степанович прошел сперва к Кириллову. Тот был по обыкновению один и в этот раз проделывал среди комнаты гимнастику, то-есть, расставив ноги, вертел каким-то особенным образом над собою руками. На полу лежал мяч. На столе стоял не прибранный утренний чай, уже холодный. Петр Степанович постоял с минуту на пороге.
– Вы однако ж о здоровьи своем сильно заботитесь, – проговорил он громко и весело входя в комнату; – какой славный однако же мяч, фу, как отскакивает; он тоже для гимнастики?
Кириллов надел сертук.
– Да, тоже для здоровья, – пробормотал он сухо; – садитесь.
– Я на минуту. А впрочем сяду. Здоровье здоровьем, но я пришел напомнить об уговоре. Приближается “в некотором смысле” наш срок-с, – заключил он с неловким вывертом.
– Какой уговор?
– Как какой уговор? – всполохнулся Петр Степанович, даже испугался.
– Это не уговор и не обязанность, я ничем не вязал себя, с вашей стороны ошибка.
– Послушайте, что же вы это делаете? – вскочил уж совсем Петр Степанович.
– Свою волю.
– Какую?
– Прежнюю.
– То-есть как же это понять? Значит ли, что вы в прежних мыслях?
– Значит. Только уговору нет и не было, и я ничем не вязал. Была одна моя воля и теперь одна моя воля. Кириллов объяснялся резко и брезгливо.
– Я согласен, согласен, пусть воля, лишь бы эта воля не изменилась, – уселся опять с удовлетворенным видом Петр Степанович. – Вы сердитесь за слова. Вы что-то очень стали последнее время сердиты; я потому избегал посещать. Впрочем был совершенно уверен, что не измените.
– Я вас очень не люблю; но совершенно уверены можете быть. Хоть и не признаю измены и не-измены.
– Однако знаете, – всполохнулся опять Петр Степанович, – надо бы опять поговорить толком, чтобы не сбиться. Дело требует точности, а вы меня ужасно как горошите. Позволяете поговорить?
– Говорите, – отрезал Кириллов, смотря в угол.
– Вы давно уже положили лишить себя жизни… то-есть у вас такая была идея. Так что ли я выразился? Нет ли какой ошибки?
– У меня и теперь такая же идея.
– Прекрасно. Заметьте при этом, что вас никто не принуждал к тому.
– Еще бы; как вы говорите глупо.
– Пусть, пусть; я очень глупо выразился. Без сомнения, было бы очень глупо к тому принуждать; я продолжаю: вы были членом Общества еще при старой организации и открылись тогда же одному из членов Общества.
– Я не открывался, а просто сказал.
– Пусть. И смешно бы было в этом “открываться”, что за исповедь? Вы просто сказали, и прекрасно.
– Нет не прекрасно, потому что вы очень мямлите. Я вам не обязан никаким отчетом, и мыслей моих вы не можете понимать. Я хочу лишить себя жизни потому, что такая у меня мысль, потому что я не хочу страха смерти, потому… потому что вам нечего тут знать… Чего вы? Чай хотите пить? Холодный. Дайте я вам другой стакан принесу.
Петр Степанович действительно схватился было за чайник и искал порожней посудины. Кириллов сходил в шкаф и принес чистый стакан.
– Я сейчас у Кармазинова завтракал, – заметил гость, – потом слушал, как он говорил, и вспотел, а сюда бежал, тоже вспотел, смерть хочется пить.
– Пейте. Чай холодный хорошо.
Кириллов опять уселся на стул и опять уперся глазами в угол.
– В Обществе произошла мысль, – продолжал он тем же голосом, – что я могу быть тем полезен, если убью себя, и что когда вы что-нибудь тут накутите, и будут виновных искать, то я вдруг застрелюсь и оставлю письмо, что это я все сделал, так что вас целый год подозревать не могут.
– Хоть несколько дней; и день один дорог.
– Хорошо. В этом смысле мне сказали, чтоб я, если хочу, подождал. Я сказал, что подожду, пока скажут срок от Общества, потому что мне всё равно.
– Да, но вспомните, что вы обязались, когда будете сочинять предсмертное письмо, то не иначе как вместе со мной, и, прибыв в Россию, будете в моем… ну, одним словом, в моем распоряжении, то – есть на один только этот случай разумеется, а во всех других вы конечно свободны, – почти с любезностию прибавил Петр Степанович.
– Я не обязался, а согласился, потому что мне всё равно.
– И прекрасно, прекрасно, я нисколько не имею намерения стеснять ваше самолюбие, но…
– Тут не самолюбие.
– Но вспомните, что вам собрали сто двадцать талеров на дорогу, стало быть, вы брали деньги.
– Совсем нет, – вспыхнул Кириллов, – деньги не с тем. За это не берут.
– Берут иногда.
– Врете вы. Я заявил письмом из Петербурга, а в Петербурге заплатил вам сто двадцать талеров, вам в руки… и они туда отосланы, если только вы не задержали у себя.
– Хорошо, хорошо, я ни в чем не спорю, отосланы. Главное, что вы в тех же мыслях как прежде.
– В тех самых. Когда вы придете и скажете: “пора”, я всё исполню. Что, очень скоро?
– Не так много дней… Но помните, записку мы сочиняем вместе, в ту же ночь.
– Хоть и днем. Вы сказали, надо взять на себя прокламации?
– И кое-что еще.
– Я не всё возьму на себя.
– Чего же не возьмете? – всполохнулся опять Петр Степанович.
– Чего не захочу; довольно. Я не хочу больше о том говорить.
Петр Степанович скрепился и переменил разговор.
– Я о другом, – предупредил он, – будете вы сегодня вечером у наших? Виргинский именинник, под тем предлогом и соберутся.
– Не хочу.
– Сделайте одолжение, будьте. Надо. Надо внушить и числом и лицом… У вас лицо… ну, одним словом, у вас лицо фатальное.
– Вы находите? – рассмеялся Кириллов, – хорошо, приду; только не для лица. Когда?
– О, пораньше, в половине седьмого. И знаете, вы можете войти, сесть и ни с кем не говорить, сколько бы там их ни было. Только знаете, не забудьте захватить с собою бумагу и карандаш.
– Это зачем?
– Ведь вам всё равно; а это моя особенная просьба. Вы только будете сидеть, ни с кем ровно не говоря, слушать и изредка делать как бы отметки; ну хоть рисуйте что-нибудь.
– Какой вздор, зачем?
– Ну коли вам всё равно; ведь вы всё говорите, что вам всё равно.
– Нет, зачем?
– А вот затем, что тот член от Общества, ревизор, засел в Москве, а я там кой-кому объявил, что может быть посетит ревизор; и они будут думать, что вы-то и есть ревизор, а так как вы уже здесь три недели, то еще больше удивятся.
– Фокусы, Никакого ревизора у вас нет в Москве.
– Ну пусть нет, чорт его и дери, вам-то какое дело и чем это вас затруднит? Сами же член Общества.
– Скажите им, что я ревизор; я буду сидеть и молчать, а бумагу и карандаш не хочу.
– Да почему?
– Не хочу.
Петр Степанович разозлился, даже позеленел, но опять скрепил себя, встал и взял шляпу.
– Этот у вас? – произнес он вдруг вполголоса.
– У меня.
– Это хорошо. Я скоро его выведу, не беспокойтесь.
– Я не беспокоюсь. Он только ночует. Старуха в больнице, сноха померла; я два дня один. Я ему показал место в заборе, где доска вынимается; он пролезет, никто не видит.
– Я его скоро возьму.
– Он говорит, что у него много мест ночевать.
– Он врет, его ищут, а здесь пока незаметно. Разве вы с ним пускаетесь в разговоры?
– Да, всю ночь. Он вас очень ругает. Я ему ночью Апокалипсис читал, и чай. Очень слушал; даже очень, всю ночь.
– А, чорт, да вы его в христианскую веру обратите!
– Он и то христианской веры. Не беспокойтесь, зарежет. Кого вы хотите зарезать?
– Нет, он не для того у меня; он для другого… А Шатов про Федьку знает?
– Я с Шатовым ничего не говорю и не вижу.
– Злится что ли?
– Нет, не злимся, а только отворачиваемся. Слишком долго вместе в Америке пролежали.
– Я сейчас к нему зайду.
– Как хотите.
– Мы со Ставрогиным к вам тоже, может, зайдем оттуда, этак часов в десять,
– Приходите.
– Мне с ним надо поговорить о важном… Знаете, подарите-ка мне ваш мяч; к чему вам теперь? Я тоже для гимнастики. Я вам, пожалуй, заплачу деньги.
– Возьмите так.
Петр Степанович положил мяч в задний карман.
– А я вам не дам ничего против Ставрогина, – пробормотал вслед Кириллов, выпуская гостя. Тот с удивлением посмотрел на него, но не ответил.
Последние слова Кириллова смутили Петра Степановича чрезвычайно; он еще не успел их осмыслить, но еще на лестнице к Шатову постарался переделать свой недовольный вид в ласковую физиономию. Шатов был дома и немного болен. Он лежал на постели, впрочем одетый.
– Вот неудача! – вскричал Петр Степанович с порога; – серьезно больны?
Ласковое выражение его лица вдруг исчезло; что-то злобное засверкало в глазах.
– Нисколько, – нервно привскочил Шатов, – я вовсе не болен, немного голова…
Он даже потерялся; внезапное появление такого гостя решительно испугало его.
– Я именно по такому делу, что хворать не следует, – начал Петр Степанович быстро и как бы властно; – позвольте сесть (он сел), а вы садитесь опять на вашу койку, вот так. Сегодня под видом дня рождения Виргинского соберутся у него из наших; другого впрочем оттенка не будет вовсе, приняты меры. Я приду с Николаем Ставрогиным. Вас бы я конечно не потащил туда, зная ваш теперешний образ мыслей… то-есть в том смысле, чтобы вас там не мучить, а не из того, что мы думаем, что вы донесете. Но вышло так, что вам придется идти. Вы там встретите тех самых, с которыми окончательно и порешим, каким образом вам оставить Общество и кому сдать, что у вас находится. Сделаем неприметно; я вас отведу куда-нибудь в угол; народу много, а всем не за чем знать. Признаться, мне пришлось таки из-за вас язык поточить; но теперь, кажется, и они согласны, с тем, разумеется, чтобы вы сдали типографию и все бумаги. Тогда ступайте себе на все четыре стороны.
Шатов выслушал нахмуренно и злобно. Нервный недавний испуг оставил его совсем.
– Я не признаю никакой обязанности давать чорт знает кому отчет, – проговорил он наотрез, – никто меня не может отпускать на волю.
– Не совсем. Вам многое было доверено. Вы не имели права прямо разрывать. И наконец вы никогда не заявляли о том ясно, так что вводили их в двусмысленное положение.
– Я, как приехал сюда, заявил ясно письмом.
– Нет не ясно, – спокойно оспаривал Петр Степанович, – я вам прислал например Светлую Личность, чтобы здесь напечатать и экземпляры сложить до востребования где-нибудь тут у вас; тоже две прокламации. Вы воротили с письмом двусмысленным, ничего не обозначающим.
– Я прямо отказался печатать.
– Да, но не прямо. Вы написали: “не могу”, но не объяснили по какой причине. “Не могу” не значит “не хочу”. Можно было подумать, что вы просто от материальных причин не можете. Так это и поняли и сочли, что вы всё-таки согласны продолжать связь с Обществом, а стало быть могли опять вам что-нибудь доверить, следовательно себя компрометировать. Здесь они говорят, что вы просто хотели обмануть, с тем чтобы, получив какое-нибудь важное сообщение, донести. Я вас защищал изо всех сил и показал ваш письменный ответ в две строки, как документ в вашу пользу. Но и сам должен был сознаться, перечитав теперь, что эти две строчки неясны и вводят в обман.
– А у вас так тщательно сохранилось это письмо?
– Это ничего, что оно у меня сохранилось; оно и теперь у меня.
– Ну и пускай, чорт!.. – яростно вскричал Шатов. – Пускай ваши дураки считают, что я донес, какое мне дело! Я бы желал посмотреть, что вы мне можете сделать?
– Вас бы отметили и при первом успехе революции повесили.
– Это когда вы захватите верховную власть и покорите Россию?
– Вы не смейтесь. Повторяю, я вас отстаивал. Так ли, эдак, а всё-таки я вам явиться сегодня советую. К чему напрасные слова из-за какой-то фальшивой гордости? Не лучше ли расстаться дружелюбно? Ведь уж во всяком случае вам придется сдавать станок и буквы и старые бумажки, вот о том и поговорим.
– Приду, – проворчал Шатов, в раздумьи понурив голову. Петр Степанович искоса рассматривал его с своего места.
– Ставрогин будет? – спросил вдруг Шатов, подымая голову.
– Будет непременно.
– Хе, хе!
Опять с минуту помолчали. Шатов брезгливо и раздражительно ухмылялся.
– А эта ваша подлая Светлая Личность, которую я не хотел здесь печатать, напечатана?
– Напечатана.
– Гимназистов уверять, что вам сам Герцен в альбом написал?
– Сам Герцен.
Опять помолчали минуты с три. Шатов встал наконец с постели:
– Ступайте вон от меня, я не хочу сидеть вместе с вами.
– Иду, – даже как-то весело проговорил Петр Степанович, немедленно подымаясь, – одно только слово: Кириллов, кажется, один одинешенек теперь во флигеле без служанки?
– Один одинешенек. Ступайте, я не могу оставаться в одной с вами комнате.
“Ну, хорош же ты теперь!” весело обдумывал Петр Степанович, выходя на улицу; “хорош будешь и вечером, а мне именно такого тебя теперь надо, и лучше желать нельзя, лучше желать нельзя! Сам русский бог помогает!”
< < < Глава VI – V
Глава VI – VII > > >
Русская литература – Детские книги – Русская поэзия – Фёдор Достоевский – Бесы – Оглавление
Copyright holders – Public Domain Book
© 2023 Akirill.com – All Rights Reserved
AKirill, Learn, apprenez, translation, traduction, livres bilingues, bilingual books 